Глава 36. Кирасиры, контрибуция и... пантограф

Когда вместе с тобою по главной городской улице Унтер-ден-Линден движутся колонны вооружённых захватчиков, шелест предмета, падающего через крону пожелтевшей липы, может предвещать всё, что угодно, только не букетик розовых хризантем. Но именно этот милый предмет застрял в ветвях прямо над Людвигом, а один слабенький стебель с мелким соцветием сорвался на застёжку его камзола. Молодой человек заправил его в петлю и со смехом задрал голову, пытаясь разглядеть через листву балконы верхних квартир: — Ого, спасибо, мне ещё никогда цветов не дарили! Хотя, конечно, можно было не сомневаться, кого неудачно пытались задобрить милым подарком. Высокопоставленный военный чин, закопченный в боях, немногим его старше, гарцевал на крепком вороном по мостовой в сопровождении ровесника-адъютанта, иногда поворачиваясь и обозревая дальние шеренги. Князь Николай Репнин, двадцатишестилетний командир отличившихся при штурме кирасиров, собирался привести подчинённых к городскому дворцу, а там уже как велят. Прусская столица лежала распростертая пред ними, новыми хозяевами, суля не просто бесполезные цветочки, а возможную контрибуцию, тёплые постели женщин, долгожданный отдых от пыльных дорог и сытные яства. Позади, по ходу следования отрядов, стройно стучали по камням подковы рослых лошадей, бряцали карабины и палаши, а местные жители уже замерли в ожидании звона оконных стёкол и выламывания дверей. Потрясённый историческим событием, но пока не осознавший до конца угрозы происходящего, равно как и неудобства передвигаться без лошади, оставленной вчера на прежнем жилье, Людвиг продолжал удивляться своей невнимательности: "Как же я мог прозевать захват города, ночуя всего-то в двух шагах от Унтер-ден-Линден? Хотя, право, а ночлег ли то был? Ох, Бербель, ну и плутовка, даже слух отшибло!" Знал бы он, мирный обыватель, накануне устроивший себе долгую пешую прогулку и расслабившийся телом от диссертации и ваяния, в какой ярости в это время находились австрийцы и саксонцы во главе с генералом фон Ласси: уж их дозорных никакая пылкая шатенка не отвлекала. За бесчинства Фридриха в Саксонии и посягательство на Силезию его драгоценная столица подлежала самому жестокому возмездию. На рассвете они ожидали последних распоряжений перед штурмом, но внезапно обнаружилось, что русская кавалерия захватила Котбуские, Галльские, Потсдамские и Бранденбургские ворота, а комендант Рохов подписал военную капитуляцию, сдавшись вместе с гарнизоном и военным имуществом генералу Тотлебену. Вопиющая бесцеремонность! И подумать только, их нагло опередил какой-то авантюрист, причём, сам же урождённый саксонец! На службе в той же Саксонии уличён в казнокрадстве, из Пруссии изгнан за скандалы амурные, зато в России назначен крупным военачальником. Примерно так же нелестно рассуждал главнокомандующий русской армией Захар Чернышов, оповещенный на рассвете курьером о внезапной капитуляции, а говоря точнее — самовольстве своего соратника. Узнав, что прусские войска отпущены притом восвояси, он рассвирипел не меньше Ласси и отослал графа Панина вместе с казаками и молдавскими гусарами хотя бы арьергард задержать.

***

Предоставив своим союзникам перекипеть в лютой досаде, а горожанам немного выспаться, сорокапятилетний генерал Курт Готтлоб Тотлебен расположился в большом зале городского собрания. Делегированный купец уже ожидал встречи, но генерал внезапно предался воспоминаниям. Каких-то лет девять назад Берлин стал приютом для него и третьей супруги: Марии Петронеллы Гратьен Виктор, юной голландки южных кровей. Пришлось бежать с ней из Голландии вопреки всем приличиям и воле родни. Впрочем, последних можно было понять: пятнадцатилетняя наследница миллионного состояния влюбилась в беглого саксонского казнокрада, тридцати пяти лет и дважды женатого, даром что статного красавца с огромными голубыми глазами и с патентом полковника. Прогуливаясь вечерком по Ратхаус плац с видом на эту самую ратушу, он рассуждал о неизбежном переходе на прусскую службу. Мария была такая восторженная, пылкая, и всё ещё наивно полагала, что драгоценный Готтлоб нашёл в её лице свою единственную судьбу. И дался девчонке спустя четыре года развод — ну, подумаешь, немного покутил на берлинских красоток для жизненного разнообразия. И дались её ревнивые обиды королю Фридриху и его приближённым? Не стоило так проникаться чужой супружеской склокой, ваше Величество, раз физически не способны понять природу дамского сердцееда. Не изгнали бы вы меня, как "неблагонадёжную персону", быть может, служил бы вам верой и правдой. А теперь гонимый саксонец постарался вовсю, чтобы привести сюда врагов с соответствующим приказом: ребята одним махом взяли среди ночи эти ваши хиленькие ворота! Европейские правители, узнав о вашем позоре потерять столицу, отошлют срочных курьеров в Петербург, с поздравлением милейшей Императрице Элизабет. А если уговорить ребят не слишком буянить — ещё и гуманностью восхитятся. Вот так-то! Реванш взят — у короля и его ханжеского двора, но только не у Берлина. Говорят, даже временный берлинец остаётся берлинцем навсегда. Однажды полюбившийся очаг искрящегося интеллекта вместе с обретенными здесь друзьями и прочими жителями ни в чём не виноваты: ни в злодействах прусской армии в Саксонии, ни в личных неудачах одного саксонца. Отчасти потому и вырван в единоличное пользование у всяких неистовых мстителей, грозящих испепелить здесь всё целиком. Однако же, контрибуцию никто не отменял. Изъято будет ровно столько, чтобы казна опустела — главное, посмелее торг провести. Тогда уж можно с полным правом приказывать своим орлам, чтобы не вели себя, как голодные варвары. Владелец мануфактур и скупщик ценностей Иоганн Готцковский был безоговорочно, до глубин души, предан Пруссии и своему королю. Он охотно исполнял желания их Величества, чередуя закупки обмундирования с добыванием буквально из-под земли очередной безделушки в коллекцию — легкомыслие, право, при еле защищённой столице! Однако, эта исполнительность не мешала купцу тайно и явно уважать деньги, полагая монеты единственной целью, к которой сводится любая война без вмешательства оголтелых фанатиков. Ему точно было известно, что человек, находящийся перед ним, к фанатикам не относится — только что в этом удалось убедить руководство города, чтобы скорее решали с капитуляцией. — Четыре миллиона талеров. Можно золотом, сорок бочек. — вальяжно рассевшись в широком дубовом кресле и вытянув уставшие ноги, Тотлебен звякнул ложечкой о кофейную чашку. Не звон монет, конечно, однако таковой напоминает: не зря же так значимо отдаётся в высоких сводчатых потолках. — О, Ваша Превосходительность... — Иоганн вытер платком мигом вспотевшее лицо и огляделся на торжественные портреты Бранденбургских корфюрстов и прусских королей, словно те могли помочь в уговорах. — Ратманы и купцы не пойдут на это... таких денег нет, всё ушло на военные нужды... А поскольку вы ещё изволите уничтожить... — Изволим. Но мне интересно, что бы вы ответили, если б я сказал вдвое меньше? — Боюсь, нам сразу не собрать более пятиста тысяч... — Предполагаю, Ласси уже узнал про капитуляцию и требует себе Галльские ворота. — генерал ухмыльнулся. — И, боюсь, австрийцы сами проверят казну, когда насадят ваших ратманов и некоторых купцов на пики. Если им не мешать, конечно. — О, нет... — Разумеется, городским представителям будет уютней побыть заложниками под ценный вексель. — Что вы имеете ввиду? Тотлебен глянул в высокое готическое окно, перед которым, на фоне посветлевшего неба, опадали в плавающем полёте листья. — Да всего лишь неотлучно провести сутки на любимой службе городу, только под стражей. Вы же в это время соберёте ещё... скажем, трижды по пятьсот. Потрясите хорошенько ваши общины: еврейскую да французскую... — Дважды, герр генерал... дважды. — нервно сглотнул потеющий под пышным напудренным париком Готцковский, воображая лица городских советников, которым предстоит провести под стражей пару суток.

***

Пока Готцковский совещался со знатными и зажиточными горожанами, чтобы собрать деньги и вернуться к генералу, авангард кирасиров продвигался к городскому дворцу. Следом за кавалерией на улицы заступила пехота. Людвиг, довольно скоро свернувший с Унтер-ден-Линден направо, продвигался в нужные для себя кварталы вокруг Ратушной площади, то ускоряя, то замедляя шаг. Его направление опять совпало с захватчиками! Однако, если тем подавай главную перспективу для прохода кавалеристов и артиллерии, его вполне устроит перейти Шпрее через более скромный мост, заодно поглазеть по пути на длительную стройку католического собора Ядвиги, где успешно спроектировал доверенную мастером Кнобельсдорфом купольную часть. Когда-нибудь эта неоклассика с широким куполом и портиком с колоннами избавится от рабочих лесов и будет звать католиков на мессу. А пока что строительство, благословенное королем, прервано из-за войны и окружено неприглядным забором. По обычаю, проходя мимо, Людвиг заглянул в широкие щели, чтобы увидеть, сколько пропустил, сидя над диссертацией, и лицо наполнила приятная, волнующая теплота. Над основной кровлей появились идущие вверх доски, чей наклон пришлось долго рассчитывать. Но любование тут же прервали несколько сильных взрывов, болезненным грузом наполнивших голову и спугнувшими компанию ворон. Судя по всему, уничтожен какой-то важный завод, но казалось, рухнет сейчас на его глазах вся эта неоклассика вместе с куполом, колоннами и лесами. А невинная цель следования, ещё вчера важная, выглядела глупейшей бессмыслицей по сравнению с уничтожением целого производства — созидательного труда десятков, а то и сотни людей. Вот как теперь всерьёз относиться к насущной заботе изъять из лавки инструментальщика свой пантограф? Мастер, приняв его вчера, обещался приступить немедля и рано утром отдать исправленным. Однако, так предполагалось вчера... Сей ценный в архитектурной работе прибор, служивший со дня покупки денно и нощно пять лет, нуждался не просто в самостоятельном подкручивании шарниров, а в полноценном ремонте с заменой игл. Вообще-то, имелось подозрение на неосторожность Любомира при вытирании пыли, ибо игла из мирно висящего пантографа исчезла неизвестно куда, и даже рамки обнаружились расшатанными. Что бы ни было причиной, копии показательных чертежей весьма нужны для защиты, чинить же лучше здесь и сразу, в берлинской инструментальной мастерской, а не надеяться на часовщика в Киле. Со слугой они условились встретиться прямо возле мастерской в кварталах Николайфирте. Конечно же, принять и довести пантограф в Шарлоттенбург Людвиг мог и без помощи раздолбая-богемца. Тот вообще поплёлся вчера с ним в город непонятно зачем — видать, чтоб искупить вину, и мог бы ещё вчера спокойно возвращаться домой, а не ночевать неизвестно где. Но Любомиру приглянулась юная дочка мастера. Парень отчаянно пытался привлечь её внимание при сдаче в ремонт, а теперь собирался перейти к ухаживанию всерьёз. Зачем-то просил разрешения представиться подмастерьем архитектора, вот же чудной: маскарад сработает на неделю, не больше, пока отец хорошенько не расспросит. Помимо низвержения мирных, невинных забот, у Людвига крепли другие сомнения. Замеченные по пути лавочники и ремесленники вели себя по-разному. Одни поспешили заколотить ставни и двери, в надежде остановить военное мародёрство. Другие, хоть и дрожали за сохранность товара и оборудования, а возобновляли ежедневную работу. Например, ему встретилось сразу несколько молочников, звенела кузня, а из булочной пахло свежим хлебом. К тому времени, как молодой человек достиг нужного района, в ратуше также произошли продвижения. Всеми правилами и неправдами Готцковский умудрился изыскать у местных бюргеров ещё двести тысяч талеров для награждения солдат. В качестве поблажки за эту лишнюю сумму в ратушной тюрьме вместо знатных горожан оказались кассиры, мелкие чиновники и два бедных еврея, Ицка и Эфраим. Ратманов и крупных коммерсантов освободили не только от необходимости быть в заложниках, а пообещали полную свободу и безопасность, словно и не случилось никакой оккупации. Мастерская, куда направляется Людвиг, была закрыта, но следовало хотя бы дождаться четверть часа до обозначенных на вывеске восьми, когда можно окончательно убедиться: да или нет. Они со слугой присели на ступеньках крыльца, подстелив на холодные ступени плащи. Томаш завёл вчерашнюю песнь. — Господин фон Гольцвальд... Вы же помните, что я подмастерьем вашим назовусь, да? — Да хоть придворным архитектором! Я на память пока не жалуюсь. — отмахнулся Людвиг. Очки он сегодня предпочёл не снимать, и, пользуясь полноценной видимостью, наблюдал за средних лет офицером в зелёном мундире с красными отворотами и блестящей кирасе на полгруди. Тот издалека пристально изучал линию вывесок и сверялся с листком бумаги. Интересно, чем это закончится? — Ну, вы тогда в аптеку зашли... эмм... за этим вашим... — Целебным средством. Чех опасливо покосился на купола кирхи напротив. У хозяина целая куча непонятных штук, и все они какие-то от лукавого: что вчерашний безымянный пакетик ценою в пять шикарных обедов, что эти деревяшки с иголками, от которых на бумаге из ниоткуда появляется вторая картинка... вероятно, через какой-то заговор, поскольку у него никакой второй картинки не вышло. — Ну, вот... Потратились на "средство" и могли забыть. Только мне подмастерья хватит. Едва часы на кирхе пробили восемь, дверь в мастерской грюкнула и приоткрылась, словно в музыкальной шкатулке. Но не успели ожидающие подняться со ступеней, мимо пронёсся уже замеченный тип, скрипнув прямо перед носом высокими тяжелыми сапогами, закрывающими выше колен запылённые белые рейтузы. Словно не замечая молодого человека в безликом тёмно-сером камзоле, наглец протянул руку, чтобы распахнуть себе дверь. Обычно фон Гольцвальд не возмущался, если где-то приходилось уступить свою очередь: безусловно пропускал тех, кто опирался на палку, помня времена, когда всюду пропускали его, и пропускал по просьбе здоровых, если даже догадывался, что человек немного лукавит, ссылаясь на срочность. Пропустил бы и сейчас и этого, но... его приняли за пустое место! — Сударь, позвольте! На его ломаный русский даже не обернулись. Просто перейти на немецкий? Больно долго офицер сверял простое название мастерской с бумажкой, чего доброго, отыгнорит снова. Пришлось применить свой расхваленный французский: уж его он точно учил, раз щеголяет в каком-то приличном чине. Хотя тут бы скорее приём по одной французской школе сгодился, эх... — Месье, мы ожидаем дольше! На французский невежа всё таки обернулся, сверкнул стальными глазами под цвет парика и парировал со специфичным акцентом, вероятно, присущим русскоязычным: — Протри свои четыре глаза, le mioche. И увидишь, во что я одет. — Военная амуниция — это повод хамить? Я фрайгер, к вашему сведению. Людвиг выставил ногу через дверную раму порога. Офицер тихо чертыхнулся, отстраняя помеху за плечи. Вообщем-то, их бригадир, свеже назначенный военным комендантом Бахман, горячий поклонник Берлина, под страхом публичного наказания наказал никого из мирных не трогать... Даже устроить на потеху дуэль с этим нескладным очкариком и будучи при срочном деле — нежелательно. Писал бы себе на лбу, что фрайгер, а то расселся среди улицы в скромном платьишке с цветочком в петле, словно неприкаянный бродячий студент. — Военный мундир, будь он даже прусским — повод штатскому проявить почтение и отправляться за юбку к матушке, где безопасней цветочки нюхать. Je Vous demande pardon, если угодно, месье. У меня, вообразите, срочное дело: в компасе пуля застряла. — Вообразите, вы намного безопасней моей матушки. Я бы даже с удовольствием уступил. Но мне так же срочно необходим пантограф. Оценив разницу в росте, будь она неладна, и сняв треуголку, Людвиг резко наклонился под рукой на своём плече, обошёл соперника слева и стал рядом перед озадаченным пожилым мужчиной в кожаном фартуке. — Доброе утро, герр Майер. — обратился он уже по-немецки. — Доброе ли оно? — седовласый мастер задумчиво почесал подбородок и обернулся на витую лестницу, где на балкончике жилого этажа безмолвно застыла молодая особа. — Дочка, отдай молодому господину его пантограф и подай образец проверить. Что угодно господину офицеру? Любомир, перед этим скромно оставшийся за дверями, подслушал, чем закончился спор, и радостно кинулся в мастерскую. Проверяя калибровку, Людвиг не слишком обращал внимания на соперника, не вникая, как они там изъясняются с мастером. Тот удалился раньше, чем пантограф был заправлен в чехол. Зато девица едва не свернула шею, уставившись на захватчика, и досадливо морщилась от помехи в виде чеха, который услужливо, хотя невпопад, протягивал грифели и листы бумаги, заслоняя просмотр. Судя по нахмуренному челу и напряжённому взору можно было смело предположить, что ею владеет не столько интерес женский, сколько тревога: не начнет ли посетитель всё грабить и крушить под предлогом ремонта. Однако это не помешало незадачливому ухажёру брюзжать до самой конюшни про глупых девиц, которым подавай любых вояк, даже злодея-оккупанта. Нытьё слуги изрядно раздражало, но ещё больше начали раздражать снующие мимо иностранцы в пресловутой военной форме, нарушившие привычный ритм. Напускное, весёлое безразличие, с которым фон Гольцвальд встретил падение Берлина, словно его это вообще не касается, теперь было похоже на поведение молодого, бестолкового щенка. Думать о страхе по прежнему не хотелось: раз вовремя не уехал, какой теперь смысл; но сердце тронула жалость к полюбившимся местам, и неприязнь к этим хозяевам жизни усиливалась. Стоило отойти от ратуши, где заседало командование, как миролюбие оккупантов, чинивших пробитые компасы, тоже куда-то девалось вместе с безразличием Людвига. Изголодавшиеся на походной провизии солдаты хозяйничали во взломанных продуктовых лавках. В брошенных бежавшими горожанами особняках и квартирах дебоширили новые жильцы, или временные визитёры, тащившие оттуда всё подряд. Вместо уличных скрипачей гнетущую тишину разряжали ухающие звуки от подрыва очередного важного строения или склада с порохом. Не похоже было, чтобы захватчики пытались уничтожить всё живое на своём пути, но если Берлин представить личностью, то, можно сказать, они превращали независимого, зажиточного интеллигента в притихшего, напуганного бедняка. — Они грохнули пороховые мельницы, литейный завод и цеха оружейные. В свои академические мастерские даже не суйся: их отдали солдатне под казармы. А скульптуры и сырьё отвезли в подвалы дома Готцковского, где комендант поселится. Знаешь, вроде, приличный тип, даже от личной контрибуции отказался. — протараторил всезнающий приятель Эрих, которого Людвиг навестил повторно, забирая во дворе свою лошадь. — Но это ещё не присоединились австрийцы с прочими русскими — долго спят. — Восхитительно! — Людвиг едва оторвался от созерцания свежего полотна. Художник начал трудиться над ним тогда же, когда он проводил осаду над своей скульптурой. Набережная Шпрее, с яркими столиками цветочниц, домами в нежной пастели, гуляющими фигурами и... нависшей грозовой тучей. Перед ним был шедевр, созданный душою берлинца. — Если что, я про твое искусство, Эрих. А этих я уже видеть не могу... ещё проспавших тут не хватало! Ладно, поеду я домой. Пробираясь от мольберта к выходу, гость осторожно переступал через банки с красками, чтобы не устроить ещё больший беспорядок. В отличие от созидаемых нарядных пейзажей, квартира Эриха, с присохшими к полу цветными лужами, кучей смятой бумаги и заляпанными стенами была образцом неряшливости — в таком сравнении даже со своими чертежами на полу чистюлей покажешься. — В Киль, что ли? Ну ты вовремя созрел! А ничего, что кругом войска? — О, я имею ввиду свой пригородный постой. — Прости, Лудс, я бы тебе степень учёную не давал... — Эрих покачал своей белокурой гривой. — Пересиди у меня. Я даже свою кровать уступлю, посплю на коврике. Ты пойми, с предместьями пока непонятно... А в Берлине, по словам Готцковского, Тотлебен обещал вести себя гуманно, и от остальных защитить. Ещё бы, они всю казну обчистили! — Их гуманность, дружище, касается только центральных улиц, да и там наглеют. А за пределами — обычные дебоширы. Живо припомнив неприятный спор в мастерской и свидетельство грабежа по дороге, Людвиг сполна выплеснул накипевшее. — "Военный мундир, это повод штатскому проявить почтение" — тьфу! И вообще, это, в конце концов, унизительно — ждать от них какой-то защиты! Но, нет, конечно — мы ведь — низшие, презренные штатские: украшаем, строим, созидаем, лечим, торгуем... — Мирные деяния и мы, штатские, презренны для всех, кто обожает войну... И даже для короля, ценителя древностей. Предложение Эриха было отклонено: зачем его стеснять, и куда опять девать чеха, который оставил обсуждать девушку и начал ныть, что боится взрывов и солдатов? Можно подумать, кто-то от них в восторге... Нет, пора углубиться в недоделанные чертежи, и пошли они все к чёрту со своей войной! И Людвиг направился к воротам, желая поскорее попасть в своё пригородное убежище: милый, уютный, придворцовый Шарлоттенбург.