Глава 37. Мир — лучшее благо

На заставе Бранденбургских ворот, где фон Гольцвальд и Томаш ещё накануне почти беспрепятственно въехали в столицу мимо постовых прусского гарнизона, теперь обосновались около пяти десятков русских пехотинцев и кирасиров, кое-как размещённых в длинных одноэтажных строениях караула и постоялого двора. Поручик Евлашев, двадцати одного года от роду, дежурный патрульный из конного полка Репнина, с досадой смотрел на разъезженную дорогу. Аж до самого утра ему с сослуживцами предстоит не только усмирять разозленных австрийцев, а заодно и подчинённых генералу Тотлебену неуправляемых донских казаков с гусарами иноземного строя выпроваживать за черту города. Да ещё самая дыра выпала: на окраине, в скучной компании Чернышовской пехоты, что проспали капитуляцию, а теперь следят за проезжающими путниками и обозами. "Славный показательный спектакль, ваше Высокопревосходительство! — хмыкал про себя поручик. — Русского прапорщика артиллерии вы, значит, за сто украденных талеров к жерлу пушки привязали на двое суток, нас, элиту офицерскую, в награду за доблесть приставили служить полицейскими, зато этих своих буйных полюбовно отсылаете из Берлина буянить себе в окрестностях. Благовидный предлог — разъезды на важных дорогах, а негласно: чтобы мирные жители Берлина не имели к вам лишних претензий. Ага, вот и ваши драгоценные мирные!" Отодвинув караульного мушкетёра, Евлашев остановил двух безобидных всадников с пропуском от прусского коменданта и начал всячески придираться: дескать, и печать стоит не по правилам, и сведения не полны. Пришлось фон Гольцвальду устно потренироваться в своём русском. Профессор-востоковед, с которым студенты осваивали грамматику с лексикой, утверждал, что справиться с окончаниями в склонениях и падежах при таком кабинетном изучении невозможно. Что ж, видимо, так и есть: без ошибок всё равно не обошлось. — Стало быть, голштинский freiherr в Берлине в интересах науки и в Шарлоттенбурге "жилиё снимать"? — иронично подытожил статный, ладно сложенный офицер и оглядел расширенную талию на скромном дорожном платье, где не было даже лёгких ножен: рапира носилась при визитах в высшее общество, согласно этикету. — И оружия freiherr "не носить", я вижу? — Драться со мной скучно, сударь. Веселее сльовами. — Что ж, когда вас мародёры догола разденут, объясните им свои природные законы философии. — Пока я встретить не мой размер одежди. И подумалось Евлашеву, что опрашиваемый голштинский барон, острящий над своей уязвимостью и близоруко не видящий под самым носом угроз войны, малость не от мира сего... "Да нет, братец..— поправил он себя. — от мира вполне себе настоящего, которым веяла последняя беззаботная зима на год тысяча семьсот пятьдесят седьмой..." Был тогда армейский поручик необстрелянным сержантом лейб-гвардии, в уюте натопленного петербургского салона красовался в чистеньком мундире. Лучший друг детства красовался рядом, а не пал убитым у Цорндорфа. Тогда вокруг пили кофе, восторгались ледяными узорами на окне, обсуждали открытую Ломоносовым стекольную фабрику и зачитывали учёную поэму к Шувалову об оном стекле. Но вот же, парочка дураков — нетерпением ждали военного похода на Пруссию, хоть бы и не могли понять: чем же пруссаки, сцепившись с австрийцами за Силезию, посягают на западные наши границы. Но к чему лишние сомнения в 18 лет, когда мечтаешь заработать чины храбростью, а не стоя напудренными истуканами во дворце? — Такое дело, Ваше Высокородие... Шпандау-тракт и ваш дворцовый посёлок сейчас не лучшие места для прогулок. Вы, может, сам и бесстрашный, а ваш конь уже уши прижимает, заметили? Тут разок под носом пальнут, и шарахнется... Поверьте, вылететь из седла на полном скаку не столь весело, как погибнуть от руки оккупанта. — О, я вам верую... не успел подумать. Буду ехать вдоль Шпрее. Внутренне совершенно сконфуженный, Людвиг потрепал своего невысокого и терпеливого десятилетку Баума, не подводившего целый берлинский год, по склоненной морде. Сложно его напугать, но этому военному удалось: нет кошмара худшего, чем оказаться после повторного вылета безнадёжно прикованным. Нет, конечно, он успешно преодолел боязнь перед верховой ездой, и взял на себя полную ответственность за спокойствие лошади. Его кильского Апполлона после несчастья сгоряча пристрелили, хотя в падении виноват был всадник, без пререканий со вздорным папашей отчаянно дёрнувший на свою желанную перекладину. Теперь уж Людвиг придирчиво оценивал источник опасности: внимательно подбирал животное при покупке, по любому поводу показывал толковому коновалу, давал хорошо отдохнуть при долгих переездах, поглаживал перед каждым выездом, спускался на землю при виде пожара. А вот сегодня, погруженный в мысли о захваченном городе, прижатым к голове ушам как-то не придал значения. — И нарвётесь там на разъезд казаков... Не самые покорные подчинённые Тотлебена, запретившего грабежи и насилие. — Евлашев покачал головой, и посмотрел светло-ореховыми глазами в русых ресницах прямо в лицо своему немецкому ровеснику: — Я предлагаю остаться в обществе, где привыкли исполнять приказы. Тем более, земляк наследника... Подтянем на досуге ваши глаголы, а вы нас развлечете своей наукой. Койку вам клятвенно обещаю, а слуга может и в сене заночевать. Поймите: предместья — вовсе не российский Берлин. — О, я ценить вашу заботу, благодарю! Однако, мой сльуга — не холёп, а наука — не развлечение, господин офицер. Если вам угодно досуг, извольте: розовий дом во дворье бани на Миттельштрассе, шатенка Барбара... — Признаться, я таил такую надежду... — молодой поручик вспыхнул густым румянцем, уповая оставить смущение незамеченным. Ох, и зацепил его невозмутимый голштинец, на самом болезненном! Изящные и женственные столичные танцовщицы, которых юный повеса не пропускал, сменились в походе грубыми, нечистоплотными маркитантками из "торгового" обоза, старшими лет на десять... как-то жестоко сменились, будто пытались все мужские чувства в нём изничтожить. — А, скажите, она... я бы хотел даму понеж... подороже. — деланно небрежным тоном прозвучал сбивчивый вопрос. — О, вполне подороже! Она очаровательна и внимательна. Удачи вам. И, кстати, Берлин есть неизменно прусский. Людвиг дружелюбно кивнул, приподнял шляпу и махнул слуге поворачивать за собой в сторону реки. — Ну и вам удачи, упрямец... она вам понадобится. Любомир не мог перевести ни разговор у мастерской, ни теперь, но уже известный задорный звон в голосе сходу определил. Кажись, с его приобретённой паникой перед любым военным мундиром, им друг друга никогда не понять. Лучше бы сейчас вообще превратиться в мошку, и пускай шутник-магистр ищет себе другого слугу. Нет, быть не может... Изверг в зелёном мундире дал сигнал караульным поднять шлагбаум и на прощанье взаимно приподнял треуголку. Его и здесь отпустили невредимым! Береговая дорога, вязкая после непогоды и петляющая по изгибам реки, обычно имела незначительное преимущество: вела не к дворцовым воротам, а сворачивала справа от дворцового парка на главную улицу Шлоссштрассе, отделяющую королевскую резиденцию от жилых кварталов. Однако в нынешних условиях преимущество оказалось неоценимым. Люди, похожие своими полувоенными мрачновато-тёмными кафтанами и броскими шароварами на тех, что на берлинской улице штурмовали запертый магазин, всё же повстречались, но были увлечены рубкой дров и обсуждением какого-то есаула Платова, что вот-вот нагрянет с поручениями от самого генерала. Оценивающие хмурые взгляды на одежду и плоский мешок у седла — вот и всё, чем их удостоили. На последнем отрезке пути к Шарлоттенбургу от прямого тракта раздался гул движущихся войск и стрельба. Заметив, что жеребец опустил голову и присел на задние ноги, уже верно выражая тревожность, Людвиг не стал мешкать и слез, к тому же призвал и Любомира. Пришлось добрую четверть мили идти около часа пешком по грязи, под слабо моросящим дождём, а своего копытного товарища вести под узцы. Конечно, они пока не знали подробностей договора о контрибуции и последующего дележа между военачальниками, где из двух тысяч таллеров "солдатских чаевых" больше трети досталось экспедиционному корпусу, взявшим Берлин, четверть — саксонским и австрийским союзникам, остальное также получили русские войска. И, разумеется, все претендовали на большее. Там, где не бдили военно-полицейские караулы, исполнявшие приказ Тотлебена о порядке, захватчики двух армий кидались добирать своё, как голодные хищники раздирают найденную дичь. Командующий Ласси быстро понял, что австрийцам, и присоединённым саксонцам, отвели в столице скромную роль зрителей или слуг, и направил их обосноваться в Шарлоттенбурге, потеснив там отряды россиян. Пятнадцать тысяч таллеров, спешно предложенные местными жителями по примеру берлинцев, показались презренными объедками тем, кто жаждал получить сотни тысяч в придачу к возмездию. Когда Людвиг, наконец, смог на месте оценить обстоятельства, пространство внутри и снаружи дворцового парка напоминало паркет в квартирах бывших соседей-живописцев. Яркая палитра зелёных, алых и синих доломанов всевозможных гусарских полков мешалась с бело-зелёно-красными расцветками австрийскими и малиновыми саксонскими. Ему, отчаянному упрямцу, лишь оставалось молча признать безрассудство отъезда из удручающей обстановки павшей прусской столицы в сомнительный уют своего жилья — в городке, право же, слишком тесном, чтобы вместить это сумасшедшее изобилие захватчиков, и тем более, избежать его. Избежать не получилось сразу. Они попытались миновать ограду парка незамеченными, но, откуда ни возьмись, вихрем подлетели четыре венгерских гусара и дёрнули из рук поводья. Рослому Томашу, который даже не думал сопротивляться, ударили ногой поддых, а Людвига, сперва крепко вцепившийся в свой ремень, толчком отшвырнули к дереву, разбив ему очки, минут десять, как вновь надетые. Конокрады заявили, что ненужные лошади сгодятся в армии, а на возмущенный окрик владельца с хохотом швырнули ему мешок с непонятными для себя деревяшками и следом направили ружья. Патрульный правду сказал: природные законы философии сейчас не годились. Угнетенные неудачей, хоть и быстро воспрявшие от ущерба телесного, фон Гольцвальд и слуга пересекли мостовую к домам... вернее, к тем разоренным сооружениям, в которые они успели превратиться за какие-то полтора-два часа стихийного набега. Со стороны Шлоссштрассе обманчиво утопала в нарядной желтеющей кленовой листве, но с тротуара открывался вид на выбитые окна, снесенные двери, вывески и калитки, домашнюю утварь, которую военные разбойники не смогли унести и бросили где попало. Зияла дырами в витражах полюбившаяся кондитерская, пугающая непривычной, зловещей тишиной. Возле соседней мясной лавки погром и разруху угнетающе дополняли два трупа зарубленных саблей дворовых собак. Из текстильного магазина тянуло гарью, палёным шёлком — весь торговый зал прогорел, но пожар своими силами потушили. Старший владелец: с растрёпанными светлыми волосами, скрывающими покрытое синяками и ссадинами лицо, сидел на пороге, успокаивая супругу и молоденькую беременную сноху: плачущих и в порванных платьях. Его сын, также со следами избития, вышел на улицу, хмуро прикрыв униженных женщин случайно уцелевшим отрезом синего бархата. Изысканная ткань для праздничного редингота — что за нелепость, когда ощущаешь себя в полной грязи! Похоже было, что налёт состоялся около часа назад, и грабители с добычей отправились на поселение во дворец, создав рядом толпу. Только в двухэтажном барочном особняке бургомистра Вейдера ещё слышна была перебранка на немецком с хозяевами и прислугой, шум падающих предметов, несдерживаемые срамные стоны и вопли. Лавка ювелира, чья жена сдавала фон Гольцвальду жильё, располагалась в этом же придворцовом ряду. Часто, занося деньги за постой, он наблюдал пышно разодетых дам и кавалеров, посещавших королевскую резиденцию. Обстановка вполне соответствовала их запросам: входную дверь на первом, каменном, этаже венчала серебристая корона, а внутри, в дубовых с изящной резьбой витринах таинственно переливались в отражённых лучах проникающего через решётки солнца и настенного освещения разнообразные камни, кольца, серьги, инкрустированные табакерки и броши... "Пустая трата денег ради таскания неудобных побрякушек": так думал про себя Людвиг. Однако также сделался покупателем: превратил в небольшой слиток столь же неудобный гремящий мешочек с таллерами — свой накопленный берлинский заработок. Здесь их также встретил полный разгром: разбитые окна, витрина и канделябры, грубо разломанные дубовый прилавок с ящичками и калитка из магазина в кабинет мастера. Вылизанный до блеска паркет был завален стёклами, штукатуркой, щепками, пустыми коробочками, инструментами и обрывками ткани, а меж всем этим хламом протекал ручей, красный и липкий... "Откуда здесь краска?" — Людвига посетила нелепая мысль, и он обернулся на Томаша, который следовал позади, но хорошим зрением заметил что-то ещё, и прислонился к косяку двери, побледневший, вращая бледно-голубые шары испуганных глаз. Наткнувшись уже вблизи на самих владельцев, Людвиг невольно отшатнулся, прикрыл рот ладонью и замер в оцепенении, осознавая причину тяжёлого запаха, что разил от входа, и сонно пролетевшей мухи. Похоже разило в прозекторской, куда затащил его однажды хитрец Альфред, потешаясь над вольным слушателем курса человеческой анатомии, доселе изучавшего тела на чистенькой бумаге и в камне. Бездыханный ювелир полулежал в опустевшей стенной нише торгового зала, в которой раньше стоял замкнутый сундук с драгоценными слитками и камнями; сорочка с жилетом были вспороты вместе с туловищем. К плечу его припала убитая супруга, в неистово разорванной юбке и с окровавленными полуседыми волосами, всё ещё приподнятыми на паре удержавшихся шпилек. Уже охладевшая рука сжимала тиски для обработки металла — отчаянная, возможно, гибельная попытка защититься от надругательства. — Их бы скорее... земле предать. — дважды сглотнув подступившую тошноту, и пытаясь прийти в себя от зрелища, Людвиг произнёс скорее сам для себя, в пространство, никак не ожидая, что его слуга, вечно неохотно приступавший к исполнению даже настоятельной просьбы, откликнется. Сейчас уж точно можно было предполагать уговоры, тем более, что они физически не смогут произвести захоронение для всех горожан, каковых, видимо, здесь полегло немало. — Я сейчас поищу лопату, господин магистр. У них там за домами дворы. Но как же хоронить... без пастора? — парень потирал мелко трясущиеся красноватые кисти. — Ты желаешь прогуляться к Дорфкирхе, где он, надеюсь, ещё живёт? Туда и назад обойти оцепленный войсками дворец? Полагаю, проще мне самому прочитать молитвы над убиенными. Людвиг произнёс как можно уверенней, хотя в этот момент спешно вспоминал нужную страницу из богословия вместе с тремя посещенными когда-то похоронами. Конечно, их наставляли, что адъюнкт и профессор должны обладать ораторской способностью пастора, вот только студентом бодро зачитывать вызубренные молитвы перед живым знатоком теологии было как-то попроще, чем произносить их над растерзаннымии телами недавних собеседников. Недоумение на лице Томаша снова сменилось ужасом: то ли представил вооруженные отряды всех мастей, то ли в одном самонадеянном адъюнкте узрел сатану. — Вам?! Так в лютеранстве и вправду отпевают без священного сана? — Для нас отпевание не таинство, а лишь прощальный христианский обряд. Я постараюсь не сгубить убиенным души. Нужный садовый инвентарь нашёлся и Любомир довольно быстро прокопал сыроватую, тяжёлую почву. Всячески избегая наклонов и поворотов — так велели защищать сросшийся позвоночник при ношении чего либо, тяжелее семи фунтов, Людвиг помог слуге спустить с жилого этажа кованый сундук, под который на грядке хризантем была подготовлена яма, а затем уложить в него покойников. — Господь наш Иисус Христос, ты умер и воскрес ради нашего спасения. Мы предаём тебе нашего брата Карла и сестру Марту, веря в твоё обещание вечной жизни. Утешь нас в печали, укрепи нашу веру и наполни наши сердца надеждой воскреснуть... Произнося молитву, Людвиг заметил, что по щекам слуги катятся крупные слёзы. Для богемца, не слишком деликатного к окружающим, учитывая высказывания про германцев прямо в лицо, равнодушного к своим обязанностям и ни во что не вникающего, такая сентиментальность казалась странной. Его-то собственный последний плач случился от горечи расставания в неполные тринадцать, и больше с тех пор не возвращался, невзирая на готовность сопереживать. — Да благословит нас Господь и сохранит нас. Да обратит Господь лицо Своё на нас и даст нам мир. Аминь. И даст нам мир Господь. — Воистину, Pax optima rerum. Аминь. — в заключение добавил он шёпотом латинский девиз своего университета. Завершив священный обряд, молодой человек присел рядом с совершенно поникшим Любомиром на деревянную лавку и потрепал его по плечу. — Они прожили честную жизнь, Любер... Мы сделали, что могли. Тот встрепенулся: — Вы ведь не знаете, почему... Я по-христиански решил — сделаю для этих пруссаков то, чего мой отец с братом не получили, по вине их проклятой армии! Смотря в одну точку на земляную насыпь, чех сминал в руках фетровую шапку и произносил дрожащими губами: — Они поехали на ярмарку в Прагу перед прусским вторжением, и безвестно пропали... Мы с маминкой даже их могилы не знаем... верно, в общую скинули. Всхлипнув, Любомир вытер грубым руковом лицо, прочесав по мокрой щеке царапину. — Мне сердечно жаль твоих близких, битва за Прагу была едва не самой жестокой за всю войну... Почему ты скрывал? Фон Гольцвальд недоуменно смотрел на парня, вконец покрасневшего не то от слёз, не то от работы, а, может, от чего-то ещё, но удивившего в этом доме уже в третий раз. Право, странно, что Томаш, при его склонности пожаловаться на жизнь по мелочам, действительно ни разу не рассказывал о семейной трагедии. — Так ведь страшно и стыдно... зарабатывать к пруссакам поехал, как предатель. Весь Млада Болеслав знает, что я избалованный, бестолковый лентяй, толком ничему не обучен — всё как младший был, на подмоге. А тут вдруг дом с угодьями пришлось сохранять. — Ты мог стать предателем, пойдя работать на прусского офицера, что отличился в Богемии... или штатского, кто злорадствует жертвам. — уклончиво успокоил Людвиг. Нет, собственное достоинство не позволило бы ему служить нации, которая "родилась из зада Пилата". Однако же, тем, для кого родные владения — священная крепость, тоже, может, не понять обветшалость фамильного особняка фон Гольцвальд, на который одноименному архитектору глубоко наплевать, пускай хоть развалится или кредиторам за долги отойдёт... — Ну вот вы — магистр, человек учёный, рассудите по справедливости: эти убитые — они мне враги или не совсем? — допытывался парень. — Не слишком сегодня мои науки востребованы... и для политических рассуждений я, кажется, не созрел. Весьма сомневаясь в столь высоких ожиданиях отнюдь не по своим годам, Людвиг задумчиво вздохнул, подбирая слова: — Но я недавно слышал, как эти несчастные жалели мирных саксонцев. И теперь вообще не знаю, где справедливость в войне искать. Разве что, посадить всех желающих чужой смерти на ковчег и отправить биться на необитаемые острова. Вместо этого богемская Прага, а затем и Колин, стали полем сражения австрийской и прусской короны. И почему храбрецы-союзники пришли убивать сюда, когда прусская армия далеко? — О, нам тоже приходится платить подати чёртовым австрийским цесарцам, которые нас, чехов, своей короны лишили... Да, что там, и воевать насильно забирают. Придут в деревню, сгонят всех парней и рихтаржа со списком, и начнут выбирать под вербунк... Получается, эти покойники не совсем враги мне? — Любимир почесал пшеничную шевелюру, воспрял и осушил слёзы. — Думаю, нет... Они те же невинно павшие, как твои родственники. Но давай уже закончим с могилой, да пойдем к нашему жилищу. Или хоть убедимся, что всё уничтожено вместе с научной рукописью.