Глава 38. Ложь и немного правды

Горсть земли можно было кинуть вручную и тем своё посильное участие, наконец, завершить, но Людвигу показалось мало помощи в перетягивании сундука и покойников, он ещё схватил лопату, со второго же наклона поднял слишком много земли, от резкой боли в позвонках оступился и едва не улетел вместе с лопатой в погребальную яму. — Давайте, господин фон Гольцвальд... я сам. Лучше прилягте в комнатах... Томаш отстранил покачнувшееся господское тело и по-свойски отобрал древко. Но уже заметив возмущённо сдвинутые тёмные брови и сжатый в сердитую точку рот, зачем-то продолжил с ещё большим сочувствием: — Ой, простите... вы же днём не ложитесь. Ну, я имел ввиду: вам лопата по титулу не полагается... да и лекари точно не разрешают. Вы, может... изготовите памятный знак... и адрес близких найдите, а? — Я в твоих распоряжениях не нуждаюсь. А посмеешь их давать — и в услугах тоже. Услышав отрубленную ледяным тоном угрозу, богемец заподозрил оплошность похлеще всех предыдущих. Это что же получается: его голштинский фрайгер спокойно выносил нерадивость, а стоило усердие выказать, разозлился. Кто бы ещё подсказал ему, неразумному, где лишнее брякнул и как выкручиваться. — Извините... господин магистр. Просто, понимаете, быстро вспахивать землю — моя единственная гордость. Вот... показать вам хотел, похвастаться. "Так отправляйся дальше вспахивать!" — едва не рявкнул в досаде Людвиг, но сдержался, лишь сухим кивком оценил орудование лопатой и отправился в дом, наказав Томашу явиться, когда закончит. Что до самого слуги, тот явно воспринял хозяйский гнев с присущим ему простодушием и даже затянул вполголоса чешскую песню жнецов: с нехитрым музыкальным мотивом и однообразными призывными репликами, где вообще не поймёшь, толкует сам с собою или поёт. Людвиг не хотел огрызаться ещё и здесь, просто закрыл за собою дубовую дверь на двор, подальше от раздражающих звуков. Тяжело ступая, он презрительно глянул на второй этаж: — Ну уж нет, не дождётесь! "Я виноват, что поднялся и повернулся с тяжестью. Помилуй же меня сегодня... накажи когда-то в другой раз. Мне очень нужно!" — упрашивал Людвиг свою спину, которая не простила нарушение полюбовного договора: ему даётся полноценное бытие, но в обмен приходится соблюдать кое-какие правила. Пение Любомира прервал скрип соседской калитки и немецкий говор, присущим хозяевам его страны: — Глядите, как чех распелся! Мы-то думали, где саксонцы прошли, там вселенский плач. — И что делать крепкому чеху в Пруссии, если только не пополнять павшие ряды воинов под имперскими знамёнами Габсбургов?" — последовало с вкрадчивой насмешкой. Двое гусар из армии Ласси окружили, как бы между делом вынув из ножен клинки сабель с налипшей кровью: видно, тоже где-то "прошли". — Я тут хороню своих... родственников. — только и произнёс Томаш, онемев от испуга. В полутрезвом кураже ему предложили вербовочный глоток: ну а как же вербовать без традиции? И велели быть благодарным, что сгодился живым. Спорить с тремя военными было не о чем, бежать некуда, а звать... кого, полунемощного господина магистра? Так ведь угробит и себя, и его своими вечными спорами. К той минуте, как завербованного слугу выводили через соседский двор, Людвиг превратил рамки разбитой витрины для ювелирных изделий в подобие временного креста и аккуратно вырезал ножом имена убитых с белой крестовой розой — символом лютеранской веры. Ах да, ещё адрес... Боль в спине и досада успокоились в творческом мастерстве. Он даже подумал, что стоит честно похвалить слугу не только за способности землекопа, а и за хороший совет: ведь сам, также много лет переживая безвестие, почему-то не догадался. Письменный стол в мастерской превратился в хаос — искали деньги. Выудив из разбросанных по полу конвертов нужный, с печатью Магдебурга, где проживает сын супругов, Людвиг положил его в мешок с пантографом, кажется, снова поломанным от броска на мостовую, и отправился с крестом во двор, недоумевая, отчего Любомир петь закончил, но до сих пор не явился. Ведь самое тяжёлое: выкопать яму, тот и вправду лихо сработал, а закопать явно полегче. Однако, богемец не отозвался даже на зов... Тяжёлая дверь пропустила его в пустой двор. Лопата валялась на почти зарытой могиле, а рядом — опустевшая бутыль Grüner Veltliner, намекающая на главных поклонников австрийского виноделия. Наброшенная на хризантемы рыхлая земля отчётливо хранила свежие следы армейской обуви, но, слава богу, не была отдавлена упавшим телом. На ходу воткнув самодельный крест, молодой человек пересёк внутри дом, ещё раз окликнул и выскочил через парадную дверь, отчаянно выискивая слабым зрением знакомый силуэт со всех сторон. Удаляющиеся на изрядном расстоянии белые фигуры окружали собою тёмное пятно, которое дёрнулось после крика. И это всё, что было доступно пониманию без очков. — Эй, позвольте!! Вы не имеете права похищать людей! Предполагая пятно искомым человеком, преследователь кинулся в догонку, после чего светлые силуэты дёрнулись также. Раздались выстрелы — один, второй... Третий свист раздался прямо над головой, и вынудил кинуться плашмя на мостовую, дабы не упасть окончательно. Вытирая с лица и камзола брызнувшую из лужи грязь, Людвиг поднялся на ноги и вернулся в ювелирную лавку за шляпой с плащом и дорожной сумкой, уже привычно взирая на разгром с красными ручьями. Как же быстро черствеет мозг! В иные времена жуткое двойное убийство могло терзать ещё месяцами, а теперь — всё, уступило место тревоге за судьбу несчастного Томаша. И он снова побрёл по тротуару в сторону резиденции, куда удалились австрийцы с пленным. Невыносимый день близился к своему завершению. Пасмурная сероватая облачность, неприветливая противница прошлогодней бархатной осени, обернулась ранними сумерками. Во дворце, пышном барокко начала века, стройными рядами окон засветились канделябры и люстры: там расположились офицеры, а просторный дворцовый парк ликующе засиял от костров, которые развели для ночлега солдаты. "Ну что, поборник принципов, доигрался? Если бы не твой характер, Томаш, может, ночевал похоже, зато на свободе и в безопасности." От бесполезных сетований Людвиг перешёл к практическим рассуждениям: если богемца не забрали в рекруты, значит, забрали в плен, однако второе не исключает первого. "О война, капризный ненасытный хищник, что охотится за крепкими молодыми телами, брезгуя моим, негодящим..." Недавний случай с Себастьяном и свежий, с Томашем, пришлось мысленно разделить чертой: чешский крестьянин, вместо выкупа своей земли загнанный в австрийскую армию — и голштинский магистр в прусском отряде. Что же мешало или помогало тогда, и что сейчас? С другом было очевидно, как найти законные доводы, и к кому обратиться. Здесь мало, что по внутренним законам австрийским, так ещё и пули быстрее слов. Зато австрийская армия пока никуда не движется, а, тем более, в немедленный бой... "Прекрасно, и что полезного это время даёт? Прорваться в штаб Ласси и потребовать выдать временному берлинцу австрийского подданного, на основании венской выпивки и тёмного пятна с белыми стреляющими фигурами?" Но совесть тут же намекнула ещё об одном отличии: "Будь на месте нерадивого слуги твой дорогой Себи, каким-то бесом ставший подданным Марии Терезии, ты о подданстве вообще бы не думал, а рванул, как миленький, через костры, солдатские палатки, стражу во дворце, требовать встречи с генералом фон Ласси." Уличные факелы не горели, и ноги в полутьме наткнулись на что-то мягкое, с ворсом. "Только б не те собаки! Нет, брошенное сиденье от кресла. Присесть бы сейчас..." Угомонившийся хребет послушно помалкивал, зато навалилась усталость и какая-то неприятная дрожь... "Ах, точно, голод!" В кое-то веки желудку было не до еды, а вот целому организму утреннего кофе в "розовом доме" и стакана молока с хлебом и сыром перед воротами явно не хватало, чтобы поддерживать силы и чёткий разум. Возможно, поэтому он не придумал ничего умнее, как честно заявить у ворот нетрезвым австрийским солдатам, преградившим путь, цель визита: — Я фрайгер из Голштинии... моего слугу похитили. Мне нужно видеть вашего генерала. — Головой ударился, что ли... какой тебе генерал? А ну, прочь! И радуйся, что нам лень убирать с проезда твой вонючий труп! Будучи грубо выдворен взашей, с оплеухой по лицу, молодой человек постоял какое-то время у забора, задрав голову, чтобы остановить носовую кровь. А затем заставил себя отправиться именно в то место, куда стремился от самого Берлина. Прислоняясь к стенам и заборам, Людвиг продвигался к своему жилищу, миновав пару сгоревших. Чем дальше от первой линии с её каменными фундаментами, тем больше встречалось огнеоопасного дерева. На выходе из переулка перед ним выросли малиновые мундиры саксонского патруля. Разглядев поближе уставшее лицо и плоский мешок на плече, его спросили, куда идёт. — Никуда. Погорелец я... — пробурчал им Людвиг, хотя никакой уверенности в обратном не имел: его фахверковый кирпичный дом с деревянным каркасом и кучей разбросанных в кабинете бумаг вполне мог сгореть. Обыскав одежду, саксонцы выудили из его камзола несколько талеров и пошли восвояси. Благополучно срезав ещё квартал, он почти на перекрестке отпрянул в палисадник предыдущего дома, услышав русскую речь. Пятеро мужчин в уже знакомых казачьих кафтанах и шароварах вывалили от входной двери добротного дома прямо перед его носом, нагруженные котомками, из коих выглядывала домашняя утварь. Весело обсуждая "улов", они поравнялись с двумя сотоварищами, которые выламывали калитку напротив. Людвиг уже подумывал переждать в кустах, и тут услыхал отчаянные крики тонкими голосами. Две отроковицы, на вид с разницей в пару лет, сверкнули светлыми волосами над слетевшими капюшонами тёмных шерстяных накидок, заметались вдоль ограды, безнадёжно спасаясь от преследования. Калитку быстро взломали, и жертвы забились в сильных мужицких руках. — Оприходуем у костра, чтобы жарче! У меня право первопроходца, после вам достанется! — загоготал крупнолицый, с раздвоенным носом, мужик в бурой черкеске и красных шароварах, обвешанный до зубов оружием: саблей, ножом и ружьём. — Эй, твоя старшая, а на младшую первым я! — уточнил завладевший меньшей девочкой его напарник, помоложе и поприземистей, в синем кафтане и высокой меховой шапке, носимой, кажется, зимой и летом для добавления в росте. "Примерно тот возраст, в котором я пребывал, задыхаясь от боли на постели, всем телом ощущая конец..." "Ощутишь заново... прямо сейчас" — ответил в уме голосок. Но отчаяние перед настигшей катастрофой с крохотной надеждой на помощь отозвалось где-то в спине. Людвиг вышел из укрытия, полностью себя проявляя в освещении факелов. — Не трогать их! — Эй, ты кто... Русский, что ль? — Напольовину... Пустить моих сестёр, немедля! Повторно он постарался рявкнуть как следует — ах, эти прерванные начинания на должности адьюнкта! Волосатая рука разорвала на той, что была повыше, воротник платья и помяла голую грудь, уже вполне оформленную. Обе девочки зарыдали от страха, не в состоянии сказать ни слова. Возмущённый прилюдным, издевательским раздеванием, да ещё на холоде, Людвиг даже не сразу понял, в чём причина, когда похабник следом указал на него. — А ну, вы, двое, проверьте этого "братца"! — Эээ, хитёр — сам, так девку раздевать... — пробурчал кто-то, подошедший сзади, ухватил растерявшегося Людвига сзади за кафтан и приставил к подбородку холодное лезвие ножа. Ещё один помощник, в серой черкеске и мягкой шляпе, нетерпеливо повыдёргивал на кафтане пуговицы и порвал сорочку до пояса. В таком распахнутом виде, ловко перемещая у горла нож, его повернули в разные стороны для всеобщего обозрения. Непонятно, что в этот момент больше портило жизнь: озябшая кожа, подпертая лезвием шея или унизительная проверка. — И этот без креста православного! Тоже безбожник! — Зато экий мужественный красавец! Небось, русские девицы брезгуют, так с горя в Берлин подался? Людвига резко отпустили, он спешно запахнул полы кафтана, совершенно взбешённый. Вот оно что, им мало быть земляком, ещё крест на груди подай! — Ну, и что ж вы все лютеране, а сестры верещат по-немецки? — Да заткнитесь ужо, хватит рыдать! Отлюбим вас, все по очереди! — "буро-красный" главарь шлёпнул свою добычу и запихнул ей в рот перчатку. "Эти секретные слова, мой фрайгер, не для вашего приличного общества... Но знайте, русским они очень нужны, когда нужно показать много злости или иначе не убедить." У него как раз совпали обе потребности. — Да потому, бл*ть! Казаки пока лишь оторопели слегка, но слова лихо взбодрили мозг Людвига, чтобы работал пошустрее. С той же целью он отступил назад, чтобы не сбивал удушливый перегар с примесью табака. После короткой паузы его прорвало на поток нахватанных сведений, впечатлений, что на ходу сплетались в сюжет. Ложь, построенная из малозначимой правды и вранья собственного сочинения — довольно прямоты, что преградила доступ в австрийский штаб. — Моё имя — Людвиг Маттиас фон... Тотлебен, барон! Сёстры у бургомистра гостиль... Дядя послял со мной есаула Плятова, их забрать. Однако моя лошадь от вистреля понести... Есаул меня всюду ищет. — Чего-о-о?? Какой ещё Тотлебен? — от неожиданности младшую из сестёр пустили на землю. Произнесённое с расстановкой имя с фамилией главного командира каждый повторил про себя, а кто-то позади назвал есаула, за тем повисло тяжёлое раздумье. Следующая порция сочинений полилась, как скрепляющий раствор на фундамент. — Наш отец — брат ващего генерала. А матушка била русской, умереть чахоткой. Отец и сёстри давно в Берлине, а я пять лет в Петербурге жиль. — вдохновенно вещал слезоточивые подробности Людвиг. Подсознательно он всё ещё видел себя посетителем салонов и театров, одетым в густо-синий бархатный камзол под цвет глаз, с уложенным куафером, или хотя бы тем, кто вышел сегодня из женского дома в скромном, но аккуратном дорожном костюме, с белыми ещё кружевами на шее и рукавах. Но возможно ли опознать генеральского племянника в человеке с холщовым заплечным мешком, порваной одеждой и грязных сапогах, да и лицом — пускай пригожим, раз все утверждают, но отмеченным ссадиной на носу и в обрамлении спутанных прядей? — А ну, дайте рожу рассмотреть... Эк, потрепало тебя, наследник — аккуратней-то на лошади надо. Очи синие, волосы темно-русые, нос и брови, как у знати положено. А похож на генерала-то, разве только телом не вышел! Предоставив казакам обсудить внешность рода Тотлебен, Людвиг медленно продвинулся к младшей девочке, что была поближе, и тихо произнёс по-немецки: "Schwestern... Keine Angst, ich bin hier..." Сперва она вытащилась на него во все голубые глаза, но как-то осознала, что от неё требуется и робко пропищала: "brüderchen!" — Ладно, привяжите его. Надо потолковать. — главный претендент на старшую, не выпуская её из рук, подозвал двух казаков, и те ремнями притянули туловище "племянника" вместе с мешком к железным прутьям забора. Будучи не в состоянии оторваться от ограды, Людвиг только мог улавливать из-за широких спин отдельные реплики решающего совещания, происходившем вполголоса, в двух шагах от него. "Врёт он, может, про Тотлебена: его каждая собака... Да что-то хлопотно, братцы: раз похож и Платова назвал — не врёт... Может, свалим отсюда, пока есаул не нашёл? А чего их без есаула боятся? Девок отпользовать, да порешить всех троих, никто и не докопается... Так уж никто? Австрияки и местный люд кругом шныряют, заметили... А если и заметили — казаку ли боятся случая?" — Мало нам грехов на душу, ещё малолеток убивать? А если и вправду, племянники генеральские? Пускай поклянется, что не врёт. — отчётливо обрезал в ответ ещё один низкий голос, молчавший до сих пор, и следом прозвучал гул одобрения. Сперва к губам Людвига подсунули деревянное православное распятие, но тут же из котомки с краденым изъяли гравюру в золотой рамке с изображением Христа и лютеранским девизом Verbum Domini manet in aeternun. — Целуй, лютеранин! И поклянись жизнью, что правду сказал. — Клянись жизнию, что правду сказал. — повторил Людвиг, смутно догадываясь, что склоняет неправильно: хотя, чем больше ошибок, тем слабее обман. Но испытание на этом не закончилось. — Эх, что язык, что сам ты корявый... Кто у тебя там живой, говоришь, отец? Вот и говори: "кляну-усь отцом своим..." — Клянусь тем, кто породиль меня... Бароном Юргенсом фон Тотлебен. — выдал он после короткого ступора, уповая, что вмиг покрасневшие щёки останутся незаметны. "Господи, пусть такого барона не существует вовсе, да и фрайгеру фон Гольцвальд здравствовать". — Долго ты болтаешь... — Так у лютеран принято. Если не верить, везите к дяде. — Ладно, племяш, забирай свою детвору... С неохотой пленниц, до сих пор удерживаемых на плечах, оттолкнули в сторону фон Гольцвальда. — И помни, если что: нас всех не отловить: останется кому с тобой поквитаться. Младшая девочка, шмыгая носом, охотно кинулась к защитнику. Насколько Людвиг понимал, "старшему брату" полагалось приобнять обеих, пока они ещё под прицелом глаз, однако вторая, будучи выпущенной на землю, прошла навстречу три шага и замерла на месте, уставившись куда-то в сторону. Пускай обманутые казаки спешно повернули на окраину, тем не менее, "родичам генерала" также стоило поскорей замести следы. Придерживая доверчивую ладошку младшей, фон Гольцвальд нетерпеливо протянул застывшей барышне свободную руку. — Нужно быстро уходить отсюда. Где вы живёте? — При дворце... наш отец — кастелян. Молодой человек почувствовал внутри неприятный холодок: да ведь они, быть может, осиротели уже! Но постарался выразиться иначе. — Что ж, во дворец нам пока нельзя... Там расположились враги, от которых не убежать, как сейчас. Я предлагаю попытать удачу в моем доме... если, конечно, цел и необитаем. Идём, детка. — Я уже не детка, мне скоро четырнадцать. И папа рассердится, что я пошла куда-то в необитаемый дом с полураздетым мужчиной. Произнося, девочка продолжала смотреть мимо его лица, ещё плотнее кутаясь в свою уцелевшую накидку. Людвиг спохватился и снова запахнул верхний кафтан. Вот же беда: с этими сорванными пуговицами руки нужно было прижимать постоянно к себе, иначе при ходьбе и грудь, и живот светятся "мужественной красотой". "Вот же позорище... хорошо, хоть сам их детьми считаю." — Господин спаситель, моя сестра бывает вредная. — извиняюще пролепетала младшая девочка, по виду с разницей в пару лет, но тут обратилась к упрямице. — Регина, папа велел слушаться взрослых, которые хотят нам добра. Но Регина отрицательно покачала головой, и Людвиг начал понимать, что скучает по обществу понимающих казаков. Хотя бы, их имело смысл покрыть ругательствами, а что делать с этой упертой благочестивой особой, да ещё следить за состоянием своей одежды? Заплечный мешок с пантографом был раздражённо перевешен наперёд. Вообще-то, если бы не глупейший вид, стоило давно это сделать, чтобы меньше уставала спина. — Значит, так, фрейлейн. Для моих "похождений" вы ещё мала. Но, думаю, ваш отец хотел бы видеть обеих дочерей живыми. Там что считайте меня временно хм-м... опекуном-воспитателем. — Кем? Опекуном-воспи... — Тем, кто розгами порет, ясно? Он резко схватил её за руку, девочка сразу вырвалась, но, всё таки, насупленным видом пошла рядом. Несколько поворотов — и перед ними показался высокий раскидистый дуб, слегка прикрывающий вход в узкий переулок из нескольких домов.