Глава 39. Опекун-воспитатель

Его фахверк стоял невредимым, за исключением взломанного замка на двери! То же самое наблюдалось и у соседей, покинувших свое жилище неделю назад. Людвиг прислушался, отгоняя отдаленный шум, и велев спутницам спрятаться в темноте между стенами, вошёл в прихожую, а затем в первую из четырех комнат. Кто-то посетил его скромное жилище, на месте опустошил заготовленный к обеду горшок с похлёбкой из гороха и копчёной свинины, а с собой прихватил две вязанки мелких дров, столовое серебро и тридцать таллеров на текущие расходы. Завернутый в тряпьё слиток по-прежнему прятался среди точильных камней для скарпеля и резцов. Научная рукопись и чертежи валялись, сброшенные в поисках денег, на полу, слегка потрёпанные и потоптанные грязными сапогами. Что правда, пантограф, для них предназначенный, выглядел гораздо хуже, словно и не посещали никакой мастерской. Но что теперь стоит чертёжный прибор по сравнению с жизнями! Незатейливым воришкой мог быть нижний чин, явно голодный, которого послали разведать скромные дома. Но ведь это только один день, знать бы, сколько их ещё впереди? Сил уже не осталось вовсе, но опасение быть потревоженным даже в этом месте, сподвигла молодого человека на деяния, противные не просто в усталости, а в призвании зодчего. Облегчённой каминной кочергой Людвиг замахнулся по передним окнам, повредил перекрещенные деревянные балки — только внешние, что декорировали, но не угрожали целости сооружения, сорвал драпировку стены в прихожей и поцарапал там мебель. Ломать несомненно быстрее, чем строить: спустя минут десять варварства дом на фасаде принял вид потерпевшего от облавы. "Простите, фрау Марта, заезжий творец сомнительной репутации отпраздновал своё взросление, как обещал, только пир вряд ли светит". Потом они умылись и поменяли порванную одежду: девочки примерили мужские сорочки и запахнулись в кафтаны. Отсутствие отопления и битых окон в прихожей, конечно, сказывалось. Но даже если окончательно поизмываться над спиной дроблением новых брёвен из поленницы, это привлекло бы внимание дымом из трубы. В таких условиях оставалось утепляться покрывалами и держаться спальни, закрытой двумя стенами от сквозняков и сырости. Чтобы осторожно осветить помещение без мерцающего огонька в окне и прогреться питьём, Людвиг поставил на полу, подальше от всяких тканей, канделябр и достал из глубины дорожного сундука бульотку со спиртом и кофе. "Только не сожгите мне дом..." В этой суете до знакомства дошло не сразу, а только во время чаепития с хлебом и оставшейся ветчиной (ещё по малому кусочку хлеба и сыра сохранили на утро). Чтобы не смущать и без того оробевших, растерянных дочек придворного служащего, фон Гольцвальд назвался просто архитектором, без приставки "фон". Сестры представились Росиной и Региной Хансен, неполных двенадцати и четырнадцати лет. Младшая, Росина, закутавшись с головой в плед, выставила из него покрасневший острый носик, с любопытством осматривая их временное жильё. Деревянные балки над узким окошком, невостребованная ныне кафельная печь, ширма, заваленная горой вещей из сундука, умывальник, этажерка и кровать с темно-зелёным балдахином и льняной постелью в рассеянном напольном свете даже постоянному хозяину комнаты воспринимались как-то искажённо, по-новому. В отличие от строптивой сестрёнки, которая угрюмо помалкивала, Росина его не стеснялась и, оказавшись в относительной безопасности, развлекала себя новыми впечатлениями и болтовнёй. — Как вы думаете, герр Людвиг, а мы завтра выйдем отсюда? — Дальше будет видно. — Людвиг покачал головой, уже начав тревожиться, что ему, одинокому холостяку, делать дальше с двумя малолетними новоявленными сёстрами. Что, если окажутся сиротами после этого буйства? Хоть бы какие-то родственники имелись на случай... — Скажи мне, милая Росси, вы живёте с отцом? — Да... Наша матушка умерла пять лет назад, но её сестра живёт в Ораниенбурге и нас навещает. А у вас есть родители? От сердца немного отлегло, и он махнул рукой на встречный вопрос. — Я их давно не видел... Как же вы оказались на улице? — Дворец захватили австрийцы, потом ещё русские пришли... Они начали драться между собой, всё крушить, напать на служащих... Папа дал нам ключ от подвала на чёрном выходе, велел спрятаться там, а сам их задерживал. Но малиновый солдат схватил меня у самой двери. Регина его ударила засовом по голове и мы сбежали к тайному лазу... а потом уж куда попало. — Вот какая сестра боевая, не даст в обиду! — Это не имело бы смысла без вашей помощи. Спасибо вам... — старшая девочка выдавила тихо, вжавшись в кресло и молча подняла на него большие глаза в длинных ресницах. Он молча кивнул, между ними немедля подскочила Росина и чмокнула его в обе щеки. — Эх ты, зануда! Вот как надо благодарить! Её голосок зазвенел, словно колокольчик: — Папа недавно сказал сестре, что она взрослая, и ей положено блюсти приличия. А мне пока не нужно! Только, знаете, что обидно? — Что же? — Вы такой смелый, умный, добрый и красивый! Но когда я буду на выданье, совсем стариком станете! — О как! Даже красивый! — Людвиг снисходительно посмеялся забавной шутке из уст ребёнка, что отчаянно пытается бодриться за себя и сестру. — Надеюсь, ты найдёшь супруга раньше, чем я состарюсь. — Как же! Вы и сейчас взрослый, а пройдёт ещё целая вечность! Внезапно он замер, приложив палец ко рту. Возле дома послышалась немецкая речь с говором, отличным от Бранденбурга, скрипнула входная дверь... — Здесь уже ловить нечего... очередной прусский сарай из дерьма и палок... Того и гляди, на шею обвалится, идём отсюда. Варварские деяния были проделаны не зря: парное грюканье саблями и стук сапог удалились на улицу. Сестры обнялись, воззрившись на него распахнутыми голубыми блюдцами. Чтобы вернее отвлечь девочек от страха, он взял с прикроватного столика грифель и блокнот. — А давайте, фрейлейн, уточним вашу вечность... Вы арифметику знаете? — Если честно, не очень... Я много чего хорошо умею... а счёт освоить не получается. Вот Регина получше считает... — Сейчас и у тебя получится. А сестра повторит. Сколько сейчас — одиннадцать? Когда девушек сватают? — Эм-м... — Росси задумалась. — Матушка сговорилась с папенькой в восемнадцать! Мне ещё... девять лет, кажется! — Как же девять? Вот тебе две цифры, пока смотри только на вторую. Сколько будет восемь минус один? Он заговорщицки подмигнул Регине. Её застывший, безучастный взгляд немного оживился, и, о чудо: губы изобразили правильный ответ. Людвиг с улыбкой кивнул и выжидательно обратился к ученице. — Семь? — Верно. А в первом один минус один, то есть ничего. А мне двадцать один исполнилось... сегодня. Так сколько мне будет через семь лет? — Ой, если там двадцать, мне такое не сосчитать... Но я вас поздравляю и желаю большой удачи! — Благодарю! А ты пока забудь про эти двадцать, они потом к ответу добавятся. Вот представь, что мне всего один год. Если к одному добавить семь, сколько будет? — Восемь... Ой! Двадцать восемь! Ещё не совсем старик! — Вот, видишь! Но ты, всё таки, найди мне замену. А теперь признавайся, что ещё умеешь? — Удачу желаю верно. Я и папеньке пожелала, убегая... не знаю, поможет ли? — Росина грустно улыбнулась. — Нужно верить, что непременно поможет! Тем временем, наступила ночь, заменившая их робкую свечу полноправным светом круглой луны. После молитвы о божьей милости для отца, Томаша и себя троих, девочки устроились вдвоём на кровати и задремали. Конечно, Людвиг мог бы и в пустующей комнатке слуги прилечь. Но потерять бдительность, крепко заснув на несколько часов, когда в любой момент могли пожаловать незваные гости, он позволить себе не мог — разве что чутко вздремнуть, сидя в кресле с кочергой и рапирой наготове, но уже хоть какой-то отдых. "Ну я и вытворял сегодня... Посводничал, заменил пастора, тут же на кресте за спасительный обман бесстыдно поклялся. И вот, на тебе, опекун-воспитатель..." — с мрачной иронией Людвиг подвёл итоги дня, грустно помянул своих убитых хозяев и погрузился в глубокую задумчивость, заменявшую полноценный сон. "Надо же, ровно десять лет мы знакомы с моим... "временным опекуном-воспитателем" — это как для него. А во мне же, оказывается, навечно засело Papi: как заставили ложью бога сквернить, так сразу и отозвалось. Хотя, ну какой он приёмный отец: одни мечтания детские..." Нагрянувшие воспоминания о знакомстве были ясными и чёткими, поскольку нарочно освежались памятью вопреки более свежим событиям, до недавней поездки в Шлезвиг. И невольно пришли сейчас, вопреки решимости не рвать себе душу.

***

Новый рабочий по дому: высокий, плечистый силач, неспешно возился с его стеной уже два часа, болтая о том-о сём. Интересный тип... Нанялся только вчера вечером, а сегодня с утра уже прошёл по всему дому, проверяя, что починить. Прореху в каменной стене комнаты Людвига, прикрытую в коридоре тонкой драпировкой и пропускающую сквозняк, заделывать особо не требовали — сам заметил. Оказывается, среди взрослых бывают такие, которых приложение своих рук не утомляет, а даже бодрости придаёт. А что совсем удивило: мужчина вовсе не тяготился присутствием лежачего больного, как те служанки, что с неохотой приходили по часам, вечно куда-то спешили и раздражённо отмахивались, отводя взор. Перемежая работу болтовней, он то и дело вскидывал голубые глаза из-под густых светло-рыжих прядей с такими же бровями, и дважды деликатно уточнил, не угодно ль чего житейского, например, попить воды, или, может, наоборот. Вообще-то, первые четверть часа присутствие постороннего только напряжение вызывало. Сростающийся хребет и стиснутые в попытках роста рёбра с грудиной, уставшие от тугого корсета, ныли с самого утра — тут бы постонать незаметно, а не тешить чьё-то вежливое любопытство, которое непременно вот-вот последует. Но пока не следовало. Рабочий продолжал вещать свои корабельные байки, при этом движения ловких, умелых рук всё сильней замедлялись. И нытьё незаметно улеглось. Жаль, только, что заделка стены подходит к концу. — Вы уже заканчиваете, герр Калнини? — Стенку вашу дырявую? Да, почти. Я утомил вас рассказами или вознёй? — О нет, что вы! Я просто... решил, что вы уходите скоро. — Грустно как-то решили. Вам сколько лет? — Одиннадцать... сегодня исполнилось. Вероятно, Людвиг издал какое-то невнятное бормотание. Верно потому, что с самого утра в горле застрял противный комок: после вручения родителем нежданного подарка "от отца и матушки" — сборника молитв. Вообще-то, раньше первенцу на праздники полагалась просто смена белья, одежды и назидательный призыв к достойному поведению. Не желают, что ли, видеть зодчим, а в священники направляют? Оказалось — нет: ему просто желают найти смирение... "перед тем, как Бог призовет к себе". В предыдущие несколько лет он изображал "достойное поведение" и выпрашивал самоизбранный подарок: о, нет, ничего затратного — просто позволение на полюбившийся досуг: побегать одному по окрестностям. А в этот день за пределами особняка можно было заполучить от знакомых и случайных встречных какие-то вразумительные пожелания, а то и гостинец. И если даже кто-то не был приветлив к шустрому и пригожему мальчику, это объяснялось дурным настроением, а не вечным правилом, как с "отцом и матушкой". Все эти посторонние люди: дворяне, бюргеры и уличные разночинцы, словно ожившие герои из книг, помогали познавать окружающий мир не хуже учителей, и заодно с последними давали понять: не столь уж "несносен и бестолков" малолетний фрайгер Людвиг Маттиас. О, как же их теперь не хватало, в этой проклятой комнате! — О, так замечательно, поздравляю! — рабочий взорвался искренней радостью. — Начинаете второй десяток жизни. Только вот по голосу — будто восемь десятков! И дом у вас какой-то печальный — никто не празднует... — Ну... здесь принято считать, что я... — Людвиг покусал губы, стесняясь озвучивать опостылевшие намёки, но потребность хоть в каком-то ободрении, пускай даже из вежливости, пересилила. — Вообщем, здесь считается, что я жизнь заканчиваю. — Да ну! Отчего ж так мрачно? Положим, про ваше увечье меня уже просвятили. Но ещё знаю, что на смертном одре лежат на широкой перине, со всеми удобствами. А вас вон как сурово замуровали! Получается, чтобы встать на ноги и жить ещё много лет. Расстегивать хоть иногда можно? Рассуждения были занятны, и Людвиг неожиданно хихикнул. Оказалось, от короткого смешка немного дёргает в спине и отдаётся в рёбрах, зато дыхание облегчается. — Воображаю, как просвятили! Но это в доме так странно думают. А доктор Хайнеманн считает, как вы. Только расстёгивать никому не доверяет, кроме себя. Рабочий положил стамеску, вытер себе руки тряпкой и присел на край лавки, взяв его ладонь в свою, большую и крепкую. — Приятно, что моя буйная голова в такой приличной компании оказалась. Раз так, может, ваш доктор немного мне доверится? А сегодня вечером, фрайгер фон Гольцвальд, если вас устроит компания прислуги, давайте чайку попьём? Ну, в честь наступления вашего второго десятка. Ведь ровно через десять лет, когда он перейдёт на третий, вы станете совершеннолетним и независимым — так разве это не стоит отметить? — О, конечно!! Ух, сейчас бы Хайнеманн отругал за резкое движение, но так и потянуло подпрыгнуть на этой лавке. — Только вы больше на мастера похожи, чем на прислугу. Хоть я и фрайгер, но тоже стану мастером, если... когда архитектуру освою. Зовите лучше сразу по имени. — Уж позвольте, я буду называть так, чтобы ваши родственники не возмущались. А вот вы можете звать меня Николас. Мысль о том, что этого человека прогонят, как заботливую Мартину, сразу вызвала страх. А за одним опасением последовало другое: и подскакивал напрасно, чаепития никакого не будет — одна болтовня пустая. — Постойте, Николас, а вы не пошутили? Вправду придёте? — Обещания в шутку я не даю. Но шутить готов хоть всё чаепитие, чтоб бы вы чаще улыбались, как положено мальчику в вашем возрасте.

***

Людвиг сглотнул подступивший к горлу комок. Болезненно душе вспоминать, но как забыть того, кто ежедневной заботой от смерти спас, а знания, им преподанные, просачиваются всюду, где бесполезны книжные! Даже в греховных наслаждениях помнится "первая заповедь при обращении с женщиной": быть бережным, во что бы ни стало. Хотя что мог усвоить мелкий любопытный сопляк из тех взрослых откровений по-мужски? Сегодня вот подсобил народный жаргон — хотя ухватил тоже непринуждённо, с лету, и сколько ещё такого... Нет, всё таки, чем же я так плох, что не удостоился даже весточки? Убежденного холостяка смутило моё желание стать приёмным сыном? Или, может, вскорости завёл кровного, и приёмный стал лишним? Да нет, скорее, осточертела ему эта возня с хлопотным, неродным отроком — до таких чёртиков, что отстранился понадёжней. Хотя я ни за что бы не вышвырнул "за борт" независимой взрослой жизни своего papi. Конечно же, бред, но даже окажись он на самом деле убийцей бедняги аптекаря — всё равно бы не вышвырнул. Хорошо хоть, в письме эти соображения не вывалил, как дитё неразумное... На последней мысли он перестал смотреть в одну точку на луну и смог заметить, что глаза старшей сестры вовсе не закрыты и наблюдают за его лицом — давно ли? Ведь оно, очевидно, отображало, что ощущал мысленно и даже губами повторял. Девочка приподнялась над спящей и начала громко шептать: — Вы извините, герр Людвиг, что я такая противная... даже отец говорит, что характер испортился. — Ну что вы, Регина, я же понимаю, как вы напуганы. — А можно вас спросить кое-что? Вот вы сестре сказали, чтобы замену вам нашла... ну, как в невесты войдёт. — Не берите в голову мои шутки. — он отмахнулся. Назначить бы эту серьёзную девицу на стражу, а самому вздремнуть хоть пару часов...— Лучше постарайтесь заснуть. Для здоровья так надо. — Не могу. И это не шутки.. А можете сказать, как скоро вы будете искать невесту? "Никогда" — ответил бы опекун, но не разводить же любознательной девчонке свои категоричные взгляды на жизнь, поясняемые Себи, или сказку про Афину и Зевса для Эриха? В запасе теперь имелась чужая сказка. Чтобы отвлечь гостей салона от надвигающейся угрозы, мадам Бувье приглашала всяких пророков, ясновидящих и прочих выдумщиков. Занятно поболтал с одной дамой месяц назад, но о семье с детишками и дате ухода сразу попросил не морочить голову: — Юноша одарен талантами от Бога, но жестоко ограблен людьми... — О, точно, как раз накануне увели кошель с десятью грошенами! — Нет, ограблен иначе: по линиям видно, что у вас украли первую любовь к женщине. После одного оборота вокруг Солнца к вам придёт другая любовь, и тогда сразу найдётся первая. — Мадам, по моим ладоням действительно виден талант к ручному труду, но не больше. Поскольку они стёрты немного и в трещинах от ваяния. — О, недавно гадалка назначила найти любовь через год, причём сразу к двоим. — он со смешком выдал то, во что, конечно, не верил. — Только не пойму, зачем это вам? — Да просто так... А гадалки всё врут. — вздохнула Регина и замолчала, уткнувшись в плечо сестре. Ночь забрезжила рассветными сумерками и беспечная перекличка деревенских петухов огласила второй день оккупации, с прежними тревогами о непрошеных гостях, беспокойстве о людях, которые теперь находятся в их власти и заботах о собственном быте. Запас продуктов на будущее был весьма ограничен: мука, яблоки, капуста, репа и брюква, крупы не оказалось вовсе. Конечно, была бы доступна печь, девочки могли бы и из имевшегося трапезу приготовить, в отличие от фрайгера, который до сих пор не очень-то вникал, каким колдовством сырой кусок мяса или вонючая рыбина превращаются в нечто вкусное, а рядом в тарелке появляется гарнир; в частности, потрясало его чудо с картофелем, экзотическим "королевским овощем": какие-то тёмные чумазые комки, а после запекания обретают столь изысканный вкус! Лотки с фруктами, лавки колбасные, хлебные, молочные, трактиры, кондитерские — и где они сейчас, разве что в Берлине? Кудахтанье и мычание коров из ближней деревни манили тёплым молоком и куриными яйцами, но как туда сунуться, не повстречав вчерашних обманутых — явно же, где-то там разместились. Позавтракав остатком хлеба с сыром, Людвиг предпринял наглый мародерский визит к бежавшим соседям. Наличие маленького ребёнка обещало найти в их запасах некие зерновые, из которых можно сварить кашу на бульотке: что правда, подаренной друзьями исключительно для кофе и грога в пути, но придётся извернуться. И поиски увенчались успехом. Подробленый овёс, растопленное сало, яблоки и пара кадок с водой на какое-то время должны были прокормить. Конечно, натуре фон Гольцвальда претило убогое, осторожное бытие с полной неизвестностью о происходящем вокруг и, в частности, с Томашем. Такого ещё не встречалось в жизни, чтобы он отступал от необходимой помощи. Конечно, попытку с риском для жизни повторить можно, только в этом случае не выйдет помочь двум девочкам. Как будто, они гораздо уязвимей для обилия вооружённых похотливых мужчин, нежели взрослый, физически крепкий парень, что правда, пугливый, как стреляный заяц, и, в свои солидные годы как дитё, даже не порывается за себя постоять — в отличие от хрупкой Регины, отчаянно вступившейся за сестру. Да нет, ну что за отвратительный выбор: все трое заслуживают благополучно преодолеть военную напасть! Пока, чтобы не томиться от бездействия и заглушить сёстрам накатывающую тревогу за участь родителя, временный опекун обучал их действиям с двузначными числами. Отказ от ночного сна пришлось выправлять непривычным дневным, дважды по два часа, пока подопечные решали задачи или изучали книги по архитектуре: всё, что имелось из книг не слишком мудрёных и немецкоязычных. Девочки пытались вести себя тихо — просыпался сам от какого-то звука издалека, или от внутреннего толчка. Порой тишину мог нарушить цокот каблуков или копыт поблизости, отдаленный гул военных команд, стрельбы, на что немедля откликались лаем собаки. В томительном ожидании развязки миновала вторая ночь и третий день... На рассвете 12 октября Людвиг услышал необычный шум: словно целый дворец за ночь переместился к соседним улицам. Скрип повозок и тяжёлые удары копыт не прекращались: точно не для групп из десяти- двадцати командированных обозреть поселок. Накинув плащ, он вышел на угол переулка: на окраину, по направлении к Шпандау, продвигалась часть обоза: несколько австрийских солдат подгоняли лошадей, запряженных в гружённые телеги. — Оккупации конец! Они уходят! — дерзко выкрикнул, добежав до перекрёстка, знакомый юнец, неизменный разносчик берлинской газеты, которого не слышно было три дня. — Стойте!! — фон Гольцвальд кинулся к первому попавшемуся солдату. — Мой слуга, Томаш Любомир, богемец, был захвачен здесь, возле дома. Вы что-нибудь о нём слышали? Ему в ответ неопределённо рассмеялись: — Ха-ха! Слышал про такого, да уже не годен... — Что значит... не годен? Разве он не с вами? — Людвиг схватил опрошенного за локоть, и тот возмущённо отпихнул его. — Ради бога, он жив? — Он уже не с нами. А жив ли — не наше дело. — Скажите, а Хансен, кастелян дворцовый, живой? — Вчера, кажется, был такой. А что сегодня — уж не наше дело. Прочь с дороги, пруссак, лошадь задавит! Уже то, что ему предстояло куда-то нестись, действовать, а не сидеть в постылых стенах с нависшей угрозой, окрылило радостным воодушевлением. А отсутствие дурных известий о судьбе двух людей утешило надеждой, что известия будут хорошие. От них отделяло не больше часа: лишь собраться и пойти в оставленную оккупантами резиденцию. Стоило Людвигу заступить в прихожую, зябко ёжась от утреннего холода, перед ним взметнулась белокурая копна волос и просительно распахнулись голубые глаза. — Герр Людвиг, я поняла, что люблю вас! — с жаром заявила Регина, подскочившая, как лежала под одеялом: необутая и замотанная в плед. — О мой бог, что за ерунда вам наснилась? Послушайте меня: всё закончилось, и нам следует поскорее... — Любовь — не ерунда! Вы, пожалуйста, не думайте про то глупое гадание, подождите меня! Через три года я стану ещё красивей и нрав изменится, обещаю! И девочка запоздало совершила то, что требовалось исполнить перед казаками: обхватила опекуна за плечи. Плед скользнул по её спине, оставляя за собою одну мужскую сорочку, а что под нею виднелось, ему любезно открыли, когда мозг занимался одним выживанием. Испугавшись невольно упавшего взгляда, молодой человек постарался поскорей отвернуться. Думать о соблазне перед незрелой девой мерзко, недопустимо. Но было бы гораздо проще вообще не беспокоить свой взгляд и мозг. Он мысленно досчитал до пяти, с сопротивлением освобождаясь от худенькой, но цепкой ручки. — Регина, вы... просто привязались! У детей так бывает, когда в беде встречают заботу. Когда вы посмотрите на меня по-взрослому, то поймёте, что привязанности не хватит, чтобы хотеть замужества. А сейчас есть вопросы более важные, немедленно одевайтесь! — Я уже и так взрослая! Это вы ерунду говорите, а ещё опекун! Людвиг со вздохом глянул вослед подопечной, что всхлипывая, побежала на кухню: "Если даже меня угораздило влипнуть, как мои друзья и приятели выживают?" Простое человеческое беспокойство за кастеляна Хансена превратилось в неистовую потребность. Он искренне готов был назваться кем угодно, и признать Берлин чьим угодно, лишь бы добродетельный вдовец нашёлся как можно скорее, целым и невредимым.