Глава 40. Шарлоттенбургский гость

Дворец Шарлоттенбург, возведенный на границе веков для Софии Шарлотты, супруги Фридриха I, и двукратно перестроенный, к 1760 году являл собою внушительное барокко перед излучиной Шпрее, с гордо возвышающимся центральным куполом и симметрично раскинутыми крыльями на восток и запад. Внутри двух этажей сияли позолотой королевские покои, кабинеты, гостиные и галереи с сокровищами искусства. Однако ни сам король, ни его супруга не проживали здесь постоянно: лишь наведывались с придворными ради увеселений, которые в войну случались изредка. Собственно, в своём навязанном браке они никогда и не проживали одновременно в одном месте. Елизавета Кристина предпочитала Шёнхаузен, а Фридрих возвёл для единоличного пользования Сан-Суси в Потсдаме. По причине перманентного отсутствия владельцев служившие при дворце простые мещане: кухарки, горничные, лакеи, садовники и конюшие, чувствовали себя ещё привольней на своей хозяйственной службе, чем знатные обергофмейстеры, гофмаршаллы и камергеры, обязанные следовать за их величествами по резиденциям. Кастеллан Иоганн Хансен, образованный бюргер, несколько возвышался по статусу и ответственности над им управляемой простой челядью, подчиняясь лишь вышестоящим управляющим дворцовыми делами и королю. Утро девятого октября стало началом самого большого кошмара в его жизни, в котором даже потеря жены потускнела. Прибывшие русские и венгерские гусары шумно ворвались во дворец, по-хозяйски обшарили комнаты в поисках ценностей, и потребовали накрыть столы не где-нибудь, а в королевской трапезной. Его собственные главные ценности в лице двух дочерей тогда ещё скрывались в отдельном служебном флигеле, куда ещё не простёрлись интересы грабителей. Разномастные войска русских, австрийцев и саксонцев всё прибывали и прибывали, грубо топча грязными подошвами персидские ковры, царапая сверкающий паркет, срывая портьеры и оставляя ругательные надписи на обоях. Вскоре оккупантам стало слишком тесно, между ними начались потасовки. Иоганн толком не понял, что произошло, когда его призвали в собственные комнаты. Оклемавшись от удара по голове — это ж кто так умудрился? — саксонский капрал, краснолицый верзила лет тридцати на вид, пожаловался вышестоящему командиру полка, а тот уже устроил дознание, чьи дочери посмели сопротивляться. — Чьи девки тут были? — спросил майор, а пострадавший с пунцовым лицом под цвет мундира буравил налитыми кровью глазами собравшихся людей: преимущественно женщин. — Мои. — вздохнул кастеллан, растерянно оглядевшись на своих притихших подчинённых, не видя ни Регины, ни Росси. — Русские в Шёнхаузен уже высекли кастеллана за непочтение... Последуем их примеру — двадцать розог, чтоб дочек не распускал. — небрежно процедил майор. Хансена доставили на главный плац, вытащили для опоры кресло и на виду у всех немедля приступили к наказанию. — Один! Два! — удары посыпались на мужчину. Хансен упёрся лицом в бархатную обивку. Розог он в детстве поимел немало, даст бог, и сейчас выдержит. Можно и больше, лишь бы его дети бежали и никто не тронул... Остальные служители сочувственно притихли, зато солдаты, расселившиеся перед дворцом, восторженно ликовали, получив от начальства спектакль. — Девятнадцать!! Двадцать! — хором проревела на разных языках толпа бойцов и физическое испытание завершилось. Исполосованная спина кастеллана горела, он медленно поднялся, оценивая состояние хребта и почек: вроде бы, уцелели. Холод сковывал до дрожи, но немного остужал саднящую боль. С недовольством дождавшись последних плетей, пострадавший капрал рванулся вперёд. — И это всё ваше возмездие?! Почему не до смерти? — Усмирите немедля, иначе это сделаю я! — майор кивнул двум приятелям смутьяна, те немедля перекрыли ему путь и принялись увещевать. — Слушай, Эдвин, лучше не дерзи, а? И так уважил тебя майор. Голова ведь твоя цела, слава богу. А бабу ты не хуже поимел в магазине. — Заткнись!! Плевал я на девок, да и майора! Нам обещали месть! Месть! Не оставить в этом чертовом месте ничего живого! Ни одной поганой прусской душонки! — красноватое лицо саксонца опять стало сливаться с мундиром. — Тихо, не буянь. Майор-то причём? — сослуживец принял сочувствующий тон. — Разве он лично не поквитался с пруссаками за твою семью и за Дрезден? Вспомни, как мы славно крушили те лавчонки проклятые? — С утра поквитались и довольно, да? А чего тебе довольно, холостой сирота? — Эдвин злобно прищурился и сплюнул на вытоптанные остатки гравия. — Не твоего же, и не майора младенца пруссаки отшвырнули головой на пол, насилуя жену? Не твоего отца с больным сердцем вышвырнули из дому, нет? Неподобающую младшему чину смуту услышал вахтмейстер и отослал подчинённого на гауптвахту, но Хансен, после наказания едва добравшись до своих опустевших комнат, переживал только об одном. То, что дочери бежали отсюда — прекрасно, однако, смогут ли укрыться на улицах? Истопник со своей супругой, заживляя мазью вздутые полосы, сказали, что им всем строго запретили покидать владения в пределах ворот парка, и обнаружить беглянок не предоставляется возможным, остаётся лишь молиться о приюте у добрых людей. А вопрос: остались ли таковые в окрестностях, замер на губах. Однако долго отлеживаться Хансену не позволили, как ни старались подчинённые слуги взять хлопоты на себя. Нужно было обеспечивать удобства для проживания захватчиков, закрывая глаза на то, что само место проживания стремительно превращают в хлев для скота, где никакие удобства уже не нужны. На третий день, к вечеру 11 октября, прибыл из Берлина курьер, сообщивший о стремительном продвижении Фридриха освобождать столицу. Вот тогда-то и началось истинное сумасшествие: вражеские армии, удовлетворившись коротким триумфальным разбоем, начали выдвигаться в поход, а те, кто оказывался без дела, забавлялись крушением покидаемого дворца. Солдаты и офицеры, восклицая ругательства на немецком, русском, венгерском и кроатском языках, рубили саблями картины, гобелены и обои, ломали мебель, метали фарфором и хрусталем по произвольным мишеням, и колотили мраморные скульптуры. Святая святых — королевская спальня была отдана под отхожее место, где воины по-очереди, с похабными шутками, справляли нужду. В ужасе бредя по парку прочь из этой вакханалии, Иоганн Хансен наткнулся под брошенной военной палаткой на связанного австрийского солдата, который на ломаном немецком попросил воды, чтобы промыть раненое предплечье. Солдат выглядел совершенно напуганным, чем показался несчастней его самого, а представился Любомиром, загнанным в рекруты чехом-богемцем. Рассказал, что завербован на днях прямо с улицы, и даже не успел повоевать. Служил, дескать, он верой и правдой одному немецкому фрайгеру: полуслепому калеке, неосторожному, слабому и беспомощному, который без внимательной заботы Любомира наверняка пропадёт. К великому сожалению, гусарские унтер-лейтенанты принудительно отвели его служить своему начальнику взамен погибшего денщика. О том, что для прочистки штуцера следует сразу выставить наполовину курок, новоиспеченный денщик прозевал по неопытности: не держал никогда стрелкового оружия. Поэтому получилось... нехорошо: свинцовый шар прочесал по касательной руку с заготовленным шомполом, отрикошетил от конской упряжи лейтенантского жеребца (с перепугу лягнувшего ещё троих бойцов, которые пытались поймать), и застрял в подвешенной кожаной фляге. Лейтенант раскричался, мол, "предназначение чехов — получать вместо нас прусские пули, а этот болван ещё тратит наши", и приказал высечь, пока не сдохнет. Но тут, на счастье, сверху пришёл приказ на рассвете выступать, а следом — позволение крушить дворец, и убийственную порку отложили. Хансен поблагодарил Всевышнего, что капральская голова оказалась таки менее важна, чем душевное здоровье коня лейтенанта; махнув рукой на условности, привёл парня, страдающего от кровотечения и тревоги за несчастного фрайгера, в свои тоскливо пустующие комнаты и позвал всё того же доверенного истопника помочь с перевязкой. На рассвете резиденцию поспешно оставили, и сладко спящего в темноте чулана переодетого денщика, в кромешном беспорядке так и не хватились. Едва последняя группа солдат вышла за разрушенные дворцовые ворота, Хансен бросился следом, насколько стянутая корками спина позволяла бегать. Он успел проверить два ближних дома, где знали его семью, и, обнаружив там разгром и раненых хозяев, метался по улице. Утренний осенний туман клубился над мостовой, заволакивал очертания людей и домов, ещё больше добавляя отчаяния. И вдруг Иоганн увидел две знакомых девичьи фигурки в сопровождении молодого человека. А потом случились счастливые, оглушительные крики: "Papi!", встречный бег и бурные объятия... Радостное волнение охватило даже скромно оставшегося на месте Людвига: несбывшаяся встреча у ворот университета из его отроческой мечты всё же произошла, но только у других людей и в другом месте: у разрушенных ворот Шарлоттенбургского парка. После приветствий, пояснений и благодарностей он решился спросить про Томаша. Правда, не понял, отчего кастеллан в недоумении распахнул фамильные голубые блюдца и слегка отпустил нижнюю челюсть, но это было уже не важно: его похищенный богемец оказался жив и на свободе. Последнее радостное обстоятельство и явилось причиной тому, что Людвиг не смог отказаться от благодарственного гостеприимства под молящим взглядом Регины, и, вместо возвращения в нетопленный дом, отправился в придворцовый флигель. Поздний завтрак из оставшихся после армейского снабжения продуктов, припрятанными всеми правдами и неправдами, затянулся беседой. А после полудня явились гофмаршалл с двумя чиновниками из дворцовой администрации и приступили к оцениванию причинённых убытков. Отправляясь вослед кастеллану, фон Гольцвальд поначалу всего-то хотел избежать преследования юной девы, что продолжала сверлить его глазами и многозначительно вздыхать. В иное время человек, не представленный ко двору, не посмел бы расхаживать по королевским покоям, будь он архитектор, фрайгер, граф или конюх, как бы ни терзало любопытство. Сейчас же, глядя на совершенно нежилое состояние помещений с разломанной мебелью, обвалившимися потолочными сводами, сокрушенными печами, стенами без обоев и гобеленов, разбитыми ступенями лестницы, руинами из пищевых отходов и кусков лепнины под ногами, фон Гольцвальд ощутил себя медиком на консилиуме с тяжело больным пациентом, с той разницей, что профессиональные советы по внутреннему восстановлению были пока излишни. Строгий казначейский учёт согласно книжной описи — вот, с чего потребовалось начинать, как и вообще, любое серьёзное созидание: это ему пояснили ещё лет пять назад. Пожилых чиновников оказалось слишком мало для такого обилия разрушений, и каждая думающая голова была восстребована. Сперва гость кастеллана вычислил общую стоимость битого мехеленского фарфора в столовой, затем нашёл в списке неразборчивое имя голландского автора порезанного саблей пейзажа и определил размеры содранных обоев. А вечером гофмаршалл фон Брюгер заявил, что без этого любезного юноши завтра не обойтись, и предложил отужинать и заночевать во дворце. Кто бы мог бы отказаться от такого прекрасного предложения восполнить силы и сон? К отопленнному ночлегу сперва прилагался ужин, для которого в прилежащей деревне срочно изыскали телёнка и пшеничную муку, а из реки выловили карпов. Укрепляясь мясным бульоном, карпами в белом соусе, рейнским вином и запечёными с мёдом яблоками, участники комиссии обсуждали, в каком состоянии союзные войска оставили столицу и окрестности. Людвиг узнал, что резиденции Шёнхаузен и Фридрихсфельде пострадали подобно Шарлоттенбургу, а вот личный дворец Сан-Суси Фридриха в Потсдаме уцелел, ибо там проживал австрийский генерал Эстерхази. Городской королевский дворец также остался в приличном состоянии, русские лишь опустошили сокровищницу. Собственно, почти все жилища в Берлине сохранились целыми, а среди жителей есть избитые, но обошлось без погибших. Вот только жизнь самого города угасла... Русские по приказу Тотлебена взорвали пороховой завод, где заодно 15 своих солдат взорвать умудрились; заводы бумажный, оружейный и квасцов также уничтожены, литейный и монетный двор выведены из строя, изъяты все арсенальные пушки, соль и сырье для обмундирования... Достав из-за пазухи записной блокнот, один из двух чиновников, чью ответственную должность новоявленный казначей так и не усвоил, торжественно зачитал результат потерь от берлинского магистрата: — 1 миллион 954 тысяч 306 талеров убыло. Остаток в казне... там даже записывать нечего: несколько сотен таллеров!. Гофмаршалл, в отличие от других, обсуждал потери без драматических восклицаний, так же спокойно, как и проводил опись, словно его это совершенно не трогало. Причина хладности выяснилась под конец беседы. Единственный сын, офицер лейб-гвардии, погиб в числе остальных своих однополчан при Колине. Даже мать короля скончалась при известии о столь трагичном поражении, а фон Брюгер, похоронив своего мальчика, просто сгорел в душе, а мозгом и телом продолжает исполнять службу. На ночлег комиссия разместилась в глубине западного крыла, в покоях для почётных гостей: единственных, не уничтоженных беспощадным разбоем. Именно здесь квартировали высокопоставленные штаб-офицеры обеих армий, пощадившие для собственного удобства печи, мебель, постель, посуду и туалетные чаши. Разумеется, различные бытовые принадлежности исчезли в походных баулах, вроде тех, что везли с утра на телегах. Даже в свете канделябра, которым лакей освещал дорогу до спальни, можно было оценить, в какую роскошь поселили скромного фрайгера, живущего только на профессиональные заработки. — По убеждению пифагорейцев... основа порядка в мироздании — отнюдь не дисциплина, и не красота слова, которой вы так гордитесь... Нет, числа и только числа! — декламировал Людвиг внушения профессора математики, отшвыривая на пути обувь, камзол, парик... всё, что стесняло. — Разумный расчёт ведёт к богатству и процветанию, господа студенты! — завершая цитату, он рухнул на подготовленную постель, накрылся прогретым на печи одеялом и через минуту уже забылся крепким сном. Наутро Людвиг смог оценить и просторную кровать, где по пробуждении хочется потянуться (и пускай пожизненное напряжение в хребте этого не позволит), и мягкий, расписной ковёр, по которому приятно пройтись необутым к налитой ванне. Гостю изыскали шлафрок с чужого плеча и домашнюю обувь, чтобы после омовения проследовать к завтраку. Он почти готов был проникнуться образом состоятельного аристократа, пока не увидел свою личную утреннюю трапезу. Стало ясно, что снабжение каким-то чудом наладили. Но сперва подумалось о нищей городской казне. Затем — о том, как существуют бедолаги вельможи до обеда, утоляя утренний аппетит таким странным образом. Тончайшие пласты холодной телятины, миниатюрные пирожки паштета из дичи, острые уголки омлета, французские круаасаны на один укус были поданы каждый на изящной фарфоровой тарелочке с голубой росписью. С общими обедами и ужинами, на которые доводилось попадать в зажиточных домах, дело обстояло намного проще: подали на столы необъятные мясные блюда с неисчерпаемым гарниром — накладывай ложками да кусками, и наслаждайся... А что прикажете делать с этими ювелирными изделиями? Лакей неопределённого возраста с завитыми кончиками на седом парике сделал непонятное вращение глазами: очевидно, Людвиг показал себя презренным невежей, за миг управившись с четырьмя жалкими круассанами, завернув каждый из них в три мясных "пергамента", а затем подобрал один за другим паштетные пирожки, которые, право, намного проще намазать общей массой на кусок обычного хлеба. Когда дело быстро дошло до кофе с марципановыми фигурками, служитель чопорно поджал тонкие бледные губы, сделав ещё один загадочный оборот под нависшими веками. — Вам просили передать... господин фрайгер. Под кофейником обнаружился сложенный лист. Милый господин фон Гольцвальд! Вы меня отвергаете, потому что в обществе не примут брак из-за разных сословий. Я поняла, что причина именно в этом! Однако мои чувства к вам столь же высоки, как положение моего отца на королевской службе. Я узнала у старшей горничной, что исключения возможны. С трепетом ожидаю нашей встречи наедине. "Закончу разбираться с этим ущербом — и мигом в свои захудалые апартаменты... Тем более, Любомир с вечера уверял, что с повязкой на левой руке вполне способен управляться вместо лакея. Но уж без горничной я точно обойдусь". Так предполагал раздраженный адресат, приступая к оценке второго этажа. Здесь также за три дня осады всё превратилось в руины битой мебели, бутылок. — Там больше нечего оберегать. Осторожно, господа, дверь держится на одной петле. — вздохнул Хансен, заводя комиссию в комнату с античной коллекцией короля, прежде закрытую на замок, а теперь настежь распахнутую. Когда произвели учёт погибших статуэток, вазонов и мраморных скульптур, помощник задержался на месте, воспользовавшись заминкой остальных сопровождающих, которые покинули помещение, однако не подгоняли из коридора, чтобы двигаться дальше. Вероятно, их отвлёк шум от подъехавших верховых. Он с горечью поднимал с пола разбитые черепки статуй, и его руки жгла нестерпимая тяга к восстановлению. Что за дерзкий вызов для испытания мастерства! А как удачно можно дополнить диссертацию! Людвиг сразу не обратил внимания на возникшую суету у дверей, и отвлёкся от изучения мраморных обломков, лишь когда в комнату ворвался человек в заношеном военном мундире с духом давно немытого тела, в сопровождении одного штатского и троих штаб-офицеров. Обветреное лицо с цепкими, чуть выпуклыми глазами и орлиным носом подозрительно сходилось с чеканным профилем на прусских монетах. Король Фридрих собственной персоной с ужасом обозревал последствия разгрома. Дворец бабушки Софии Шарлотты для него, ещё наследного принца, был излюбленным, страстно лелеяным обиталищем. Умерла первая владелица много лет назад, не дожив до тридцати семи, но оставила дворцу дух острого философского ума и эстетического вкуса прирожденной королевы. Не имеется сейчас новых владелиц, достойных этого прекрасного места: потому и отдан Шарлоттенбург для светских увеселений и сокровенного любования. Навязанная отцом-деспотом супруга Елизавета Кристина — скучная, неотесаная дама, ещё и потучневшая к зрелости. И была бы ещё брачная затея полезна — так ведь и положенных королевству наследников не сложилось, как ни пытался превозмочь себя... Вот уж, действительно, единственный толк от очередной осады Берлина — это её бегство со своей бестолково щебечущей свитой из Шёнхаузена в Магдебург... а лучше бы — в Гамбург, или в другую страну... А сам он, Фридрих, также не посмел вторгаться в мир столь незаурядной особы. Скоро уж двадцать лет, как возвел по собственным предпочтениям личное убежище в Потсдаме: Сан-Суси, свой прусский Версаль, где царят преимущественно мужские беседы и звуки флейты. И вот, Сан-Суси уцелел... сохранил Господь, вернее, дьявол — австрийский граф Эммерих Эстерхази. Зато здесь, в неприкосновенном Шарлоттенбурге, всё, решительно всё растоптано! Хотели уязвить лично прусского правителя — несомненно, а ради чего тогда нежные шёлковые покрывала королевской спальни загажены погаными нечистотами? Вот только этим глупейшим жестом не уязвить того, кто привык довольствоваться солдатским бытом, хоть бы даже все спальни этого дворца превратить в отхожее место. Но как же они додумались, эти варвары, насколько болезненна их атака на шедевры искусства? Вот она, самая огромная потеря: не битые зеркала, не изрезанная клинками изящная мебель, не вырванные со штукатуркой обои — а коллекция античных шедевров, купленная лично при вошествии на престол! Продавец, французский кардинал Мельхиор де Полиньяк, раздобыл эти мраморные фигуры в почти первозданной целости на раскопках в Риме. Самая ценная из раскопок: "Девочка, играющая в кости" уже не сидела беспечно на полу, а лежала поверженная в виде нескольких расколотых кусков. Похожая участь постигла наследие умершей сестры Вильгельмины: семейство античного царя Ликомеда и мозаику с изображением долины Нила. — Дикари... — обречённо прозвучал в наступившей тишине голос неунывающего полководца. Уставив невидящий взор в груду обломков, Фридрих застыл согбенным, словно оплакивал над могилой кого-то близкого, небрежно отодвинув кресло, услужливо поднесенное кастелланом. Людвиг быстро сглотнул, и воскликнул звонким голосом, который отозвался в разбитом хрустале и заставил короля отвлечься от горестного отчаяния. — Ваше Величество! Магистр искусств Людвиг Матиас фрайгер фон Гольцвальд, скульптор и архитектор из Киля, к вашим услугам. Я готов приложить все усилия, чтобы восстановимая часть коллекции вернулась к первозданному виду. Цепкий взгляд Фридриха, созерцающий непонятного штатского паренька, маловпечатляющего всем своим нескладным, изнеженным обличьем, смягчился до снисходительного. Увы, даже королевскими устами непозволительно оглашать публично глубокое личное убеждение: таланты германской нации не способны достойно развивать искусство прусского двора... Ни этому выскочке из приморского княжества, ни модным столичным мастерам, никогда не сравниться с великолепными итальянцами и французами. Ну, разве только Кнобельсдорф в инженерном зодчестве преуспел, да и то, несомненно, под чутким влиянием эстетического вкуса его Величества. При этом, каждый из таких выскочек наивно верует в свои способности воссоздать античный шедевр, доживший до раскопок, и утерянный безвозвратно от остервенелых деяний. — Я вас впервые вижу, фрайгер из Киля... Вы, молодой начинающий мастер, вправду полагаете себя наместником Всевышнего, способным воссоздать по осколкам древнюю скульптуру? Видя неприкрытое презрительное сомнение, Людвиг добавил просто наудачу: — Скульптура — часть моей профессии, с которой я начинал. Понимаю, в королевстве есть более опытные мастера. Но я прошу вас оказать мне доверие. — О да... казна столицы пуста, неудачи на всех фронтах, а король занят наймом опытных мастеров, половина из которых разбежались по соседям... Хансен незаметно подошёл поближе, таинственной учтивой мимикой выразив просьбу заговорить, и так же таинственно воспринял позволение. — Осмелюсь высказать вам свои скромные соображения, Ваше Величество, если угодно. К сожалению, пока я не имел чести знать про талант молодого человека в скульпторе, но мне известно про некие другие таланты. Господин фон Гольцвальд вызволил моих дочерей от толпы казаков... один и без оружия. — Не любите оружие? — насмешливо хмыкнул Фридрих. Ещё не хватало впадать в потрясение от слов прислуги, тогда народ вообще начнёт нести всё подряд, пользуясь свободой слова. — Не люблю, Ваше Величество, как и саму войну. — честно ответил Людвиг и смущённо поклонился. — Мне удалось на русском языке представить себя и юных фрейлейн племянниками Тотлебена. — Vivat, pia fraus! — король неожиданно воскликнул и... воспрял духом. — Как считают католики: "Свят грех обмана во имя победы и славы божьей". Что вам предоставить для мастерской? Цитата и вопрос прозвучали неразрывным речитативом, но молодой человек так же сходу выпалил, не допуская паузы для сомнений: — Канифоль, воск, алебастр, сырые яйца, темперу и немного белого камня.