Глава 41. Страсти по реставратору

С королевского позволения временную мастерскую оборудовали прямо на месте. А что там беречь, если расколоченный паркет и полусодранные, загаженные обои подлежали полной замене? Надо сказать, сложилось весьма удобно: гостевая комната для ночлега мастера находилась немногим дальше по коридору, печь по соседству кое-как работала, а три широких окна с видом на юг даже в сумрачные дни давали достаточно естественного освещения. Весь первый рабочий день Людвиг надзирал за двумя хозяйственными рабочими, которым поручили уборку сокрушённого кабинета редкостей. Всевозможные осколки тщательно им пересматривались, чтобы вычленить из них мраморные, экспонаты из металлов отбирались от пыли и складывались в коробки, крашеная керамика и фарфор также по возможности сортировались для будущей склейки и росписи соответствующими искусниками. Тогда же вечером, оценив потребности, он наведался вместе с Любомиром домой, чтобы забрать одежду, запас кованых штифтов, ручной бурав для сверления под них разъёмов, скарпель, стамеску, резец и студень костного клея. Остальные материалы, включая пять небольших кусков каррарского мрамора, ему предоставили во дворце, как того просил. Томаш с необычайным рвением кинулся сопровождать, доставив сундучок с инструментами в здоровой руке. Вопреки возможности передохнуть на казённых харчах, слуга тяготился бестолковым проживанием в каморке при кастелланских покоях. В самом деле, кому понравится ревниво лицезреть, как неприхотливого господина безукоризненно обслуживают вышколенные придворные слуги? Впору бы оставить его хозяйничать во флигеле, имей господин хоть полталера на приобретение продуктов в прилегающей деревне. Но после двух грабежей остался, хоть и к большому счастью, лишь слиток золота, который можно обратить в талеры не раньше Берлина. Не признаваться же в потере монет дворцовой прислуге, чтобы клянчить в долг — ведь и так, кажется, за голытьбу приняли. Со второго дня работа закипела вовсю... Напольную мозаику с долиной Нила Людвиг восстановил в течение суток, за исключением некоторых мелких участков, которые раскрошили пиками и прикладами. Восседающему на камне римскому мыслителю в тоге "посчастливилось" потерять, с позиции реставратора, всего-то ничего — голову, которая при падении уткнулась челом в сорванную портьеру. Думающая часть фигуры была насажена обратно без потерь на штифты и закреплена растопленным студнем с добавлением извести. Больше всего предстояло возни с гибкой фигуркой девочки-подростка, что сидит на полу и подбрасывает игральные кости. Композиция, может, и сохранила в общих чертах силует, в отличие от безголового мыслителя, зато лишилась, судя по сохранившемуся наброску, носа, оголённой грудки, плеча и складок туники, да и в остальном утратила изящество очертаний. Плечо и нос были извлечены из битого зеркала, остальное предстояло нарастить так, чтобы выглядело идеально подлинным. Год 1755, когда шестнадцатилетнего Людвига приняли подмастерьем в скульптурную гильдию, ознаменовался нашумевшей публикацией искусствоведа Иоганна Винкельмана: в прошлом также берлинца, а ныне римлянина. Его "Мысли по поводу подражания греческим произведениям в живописи и скульптуре" ознаменовали новейший научный подход к реставрации, а для подмастерья и студента философского факультета в одном лице подтвердили важность фундаментального образования. Искусствовед призывал искать величие в подражании древним, учитывать исторические и литературные знания, и с тем находить не только прекраснейшую античную натуру, но её идеальную красоту. Вот эту идеальную красоту и предстояло воссоздать из предложенных кусков мрамора, склеить с помощью воска, яичного белка и канифоли, тонко подогнать швы и подогнать темперой под основной оттенок. Если когда-нибудь фон Гольцвальд и мог позволить задержаться, то уж точно не сейчас. Следовало распределить время так, чтобы на пятые сутки предъявить результат не кому-нибудь, а главному заказчику. Король Фридрих наведался в свою столицу всего на неделю: оценить убытки и поднять своим присутствием дух граждан, после чего снова спешил на поля сражений. Поскольку обилие свечей в долгие октябрьские вечера искажало цвет и растапливало подсыхающий клей, нужно было использовать солнце, от первого до последнего луча. Тратить драгоценное утро на омовения в ванне и размеренный завтрак, подобно тому, как подали в первый день, не позволялось самим собой, а развлекаться этим до рассвета не позволял распорядок дворца. Он на ходу ополаскивался водой, с вечера оставленной на печи, и шёл в мастерскую. Лакей появлялся под кабинетом в неизменные семь утра с молоком, которое можно было на ходу лакать из кувшина, не вытирая испачканных рук. Все сытные трапезы откладывались на поздний обед и ещё более поздний ужин в гостевых покоях, как награда за трудный и ответственный световой день. За третьи и четвертые сутки Людвиг выточил замену утерянным частям, очистил найденные и закрепил их алебастром с клеющей мастикой, разгладив стамеской свежие швы. После высыхания мастики, на которое отводились целиком вечер и ночь, оставалось лишь "состарить" вновь добавленное до подлинности по строгой методике, согласно которой пыль собиралась со старых каменных вазонов. С этой целью пришлось заранее изыскать чудом уцелевшую вазу и поставить в уголке временной мастерской. На удачу, кабинет античных редкостей был единственным местом, где, согласно давнему протоколу, уборка производилась только в присутствии управляющих, и только здесь можно было защитить нужную пыль от другого непререкаемого правила: всё подряд вытирать до блеска. Благодаря необходимости просушивания, мастер получил, наконец, полноценный вечерний отдых перед последним днём, на который ожидалась королевская ревизия. Приняв от лакея ужин с наполненной ванной, и плотно закрыв двери гостевой спальни, к роскоши которой так и не привык, молодой человек поглядывал со второго этажа на темнеющий парк, едва подсвеченный кое-где уцелевшими фонарями. Воде для омовения предстояло остывать не менее часа — в самый раз, чтобы спокойно насладиться кушаньями и помечтать о завтрашнем дне. Вспоминая первый разговор с прусским королём, он отдавал себе отчёт, что вёл себя дерзко, даже очень дерзко, не успев по-настоящему смутиться или понервничать — настолько сильно хотелось добиться этого почётного поручения. А теперь, ожидая разговора второго, понимал, что ещё никогда так не волновался перед показом своих трудов. — Ладно, за успех! — подняв единственный по обыкновению бокал рейнского, фон Гольцвальд прошептал невидимому напарнику по застолью. В своих честолюбивых раздумьях, которые иногда прерывались менее важными: о послевкусии от вина, о картофельном гарнире к жареной утке и составляющих французского соуса, он счастливо забыл, что сервированная трапеза, кажется, впервые за неделю не содержала посланий. Последнее из которых как раз и заставило понадёжнее закрыться в покоях, а заодно возрадоваться, что в кабинет редкостей допускаются лишь уполномоченные особы.

***

Регина Хансен до сих пор ещё ни в кого не влюблялась, если не считать двенадцатилетнего пажа королевы, который научил её, десятилетнюю, целоваться. Он же поведал воспитанной в благочестии девочке несколько куртуазных придворных историй из замочных скважин. Саму прелесть романтической страсти, превосходствующей над замшелым целомудрием, Регина усвоила из его сумбурных, возбуждённых рассказов, а всё полезное черпала из романов, которыми доверительно делилась старшая горничная, вдова фрау Зильберштейн, производившая впечатление знающей, опытной дамы. Не так давно Регина решила уточнить ходившие сплетни о её стремлении стать фрау Хансен, а Зильберштейн гордо заверила, мол, давно бы стала, если бы ставила эту цель, ибо точно знает, как добиться мужчины. Правда, папенька непреклонно внушал, что юным невинным девицам не пристало свои неокрепшие умы забивать всякой пошлостью, в частности, чувственными романчиками. Он много чего внушал: о приличиях, скромности, доброчестии... К родителю дочь была очень привязана, правда, всё чаще замечала, что за его строгими внушениями не следует полноценных разбирательств и наказаний. Возмутится какой-то выходкой, пошумит-покричит, пригрозит отослать на перевоспитание к тётке, затем горестно вспомнит матушку, да и отвлечётся на управление хозяйством, где его строгости ещё всерьёз принимают. Молодой человек, с которым провели бок о бок почти трое суток, показался вполне достойным настоящей, страстной любви. Храбрый, уверенный в себе, умный и великодушный — такой выглядит рыцарем в любом сословии, только он ещё, будто в сказке, благородной шляхтой оказался! С красотой, конечно, сестрёнка слегка польстила: ну где там разобраться в её незрелые годы? Регина же разобралась иначе: та часть рыцарского тела, что нужна для поцелуя, и вправду бесподобна: пажу такие чувственные уста с проникновенными очами даже не снились. А что телом плохо сложился — так можно считать, будто перед ней заколдованный принц из недавно прочитанного... потом когда-нибудь разбёремся. К сожалению, сестру не вышло привлечь к содействию, хотя уж ей-то куда проще служить связной с помощью арифметики. Но нет, видишь ли, "нехорошо господина фон Гольцвальда по вечерам утомлять". Зато фрау Зильберштейн, растрогавшись по поводу пылких чувств к спасителю, согласилась приложить все свои познания в борьбе за его сердце, и даже смогла договориться с лакеем о передаче писем. Однако, объяснения в любви нежными письмами и три назначенные свидания в оранжерее остались без ответа: кажется, адресат не просто погрузился в работу, а работою прикрывается. Всерьёз задумавшись, как можно необычно обратить на себя внимание, Регина вспомнила один сюжет, весьма подходящий для того, о ком лакей, герр Фукс, шёпотом сплетничал кухарке: дескать, безродный провинциальный дворянчик объедается подобно голодному дитя из трущоб. Что ж, было такое дело: полюбил внезапно один знатный граф помощницу повара, которая потрясла его вкуснейше приготовленным нелюбимым блюдом. И это блюдо её герой удачно упомянул, разваривая в осаде очередную овсяную кашу. "Это кушанье вам казалось невкусно, однако я сделала всё возможное, чтоб вы его полюбили так же, как со временем полюбите меня". — такими слаженными строками Регина сопроводила рыбную похлёбку, лично изготовленную по рецепту королевского повара под присмотром кухарки вместо французского супа с пармезаном. Принеся обратно в кухню полную супницу со скомканным письмом, сконфуженный герр Фукс не только письма брать отказался впредь, а пригрозил разговором с отцом, чтобы тот пресёк позор. Иначе не назвать, что почётный гость короля просит заменить всю приставленную к нему челядь на своего криворукого болвана, что болтается под ногами. Уж чего, но такой нелюбезности от благородного рыцаря юная девушка не ожидала и, позволив тому провести в благости вечер, принялась изобретать менее деликатные меры завоевания, а заодно и кляузу прислуги опередить... Остановиться уже не получалось. Вечером фрау Зильберштейн зашла к приятелю лакею, извинилась за недоразумение и попросила назавтра ещё об одной небольшой услуге: всего-то пораньше встать. Рассевшись в кресле, будто занимал королевский трон, тот снисходительно процедил: — Ладно, ради последнего спектакля так и быть, поднимусь. Хотя весьма сомневаюсь, что ты очаруешь своего драгоценного Иоганна одним лишь устройством дочери в дворянки. И было бы ещё за кого — бездомный провинциальный выскочка, навряд ли крепок здоровьем. Разве что, талантлив, только, увидишь, наш Фриц ему даже грошена не даст и тут же забудет. Да, и что главное — бедняга уже морщится от девчонкиной писанины, а эта похлёбка его совсем добила... — О, она, право, не ожидала, что он настолько чувствителен... Но если завтра всё сложится, этот недочёт и всё прочее ничего не значит. Девчонка меня боготворит, словно матушку — вчера сама сказала. Осталось помочь ей получить желанный трофей... По правде сказать, фон Гольцвальду, всецело озабоченному разрушенной античностью, некогда было не то, что предполагать будущие козни, а даже разбираться в предыдущих. Он воспринимал их, как временную досадную нелепость, вроде кусающей мухи, которая то влетит, то вылетит. Нет, временами злило, конечно, что дворцовая челядь посвящена в глупейшую выдумку кастелланской дочки. Ещё больше злило, что они довольствуются ролью невозмутимых наблюдателей, ничего не сообщая тому единственному, кто мог бы на неё повлиять. Сложно, конечно, у них служебный этикет устроен: то ли боятся начальника, то ли от лишних хлопот берегут, то ли исподтишка наблюдают. Лично же изъявлять отцу претензии на домогательства дочери граничило с жалобами профессору от взрослого студента на проказника-школяра. Хоть бы сам, что ли, заметил... Первые дни ему подбрасывали письма, призывающие на свидание в оранжерею. Возможно, стоило ещё раз встретиться и пояснить, но именно к этому времени созревал подготовленный скрепляющий раствор. Лишь намедни, получив испорченный стараниями Регины обед, Людвиг впервые выплеснул раздражение, процедив просьбу дворцовой прислуге больше не утруждаться ради него, в том числе, на кухне. Грубо, конечно, получилось. Ладно, с этим Фуксом не возникло взаимных симпатий, но не стоило срываться на мастерах кулинарного дела, и каким образом Томаш, пускай даже за последнее время в стряпне освоившись, должен их заменять — не толкаться же вместе возле печи? О нет, дело не в острых желудочных спазмах, которыми организм исправно отвечает на тошнотворный запах. Не сердился же он на подателей неудачных трапез в университете, от внезапно пропавшего аппетита раза четыре направленный бестолку в лазарет (а вдруг заразный)? Лишь на пятой по счёту похлёбке лекари сошлись на "ароматической чувствительности нервной природы". Нечто в таком духе и брякнул сёстрам... на свою голову. А взбесило его всеобщее потакание глупой девчонке настолько, что попытки Томаша вмешаться ещё на кухне даже слушать не стали. Кто бы сомневался, что лакей на просьбу освободиться от обязанностей подожмёт тонкие губы и ехидно заявит, что распоряжаться приёмом гостей уполномочен гофмаршал, а в его отсутствие — господин кастеллан... Осознав напрасную горячность, Людвиг снова увлёкся работой, и лишь с нетерпением ожидал наверстать обед за ужином. Поднявшись на пятый день и, как обычно, ополоснувшись вчерашней водой, он вышел в свою временную мастерскую, чтобы приступить к маскировке. У него сразу возникло ощущение, что в помещении кто-то есть, но тихо бездействует. Протерев ещё раз заспанные глаза, молодой человек обнаружил, что девочек, играющих в кости, стало двое. Он воззрился оторопело на лишнюю, что отличалась, прежде всего, живой головой, с волосами и румянцем. Хотя, зализанные назад светлые волосы, поза, ткань, спущенная с небольшой груди, которую сейчас предстояло запорошить пылью — всё чудесным образом напоминало оригинал. — Регина? Кто вам позволил сюда входить? Несносная девчонка молча, испытывающе смотрела на него, краснея, но даже не думала поправить одежду. По его скромному мнению, полупрозрачная сорочка до колена была не совсем подобающим одеянием для расхаживания невинной барышни по дворцу. Он повернулся вполоборота и спросил: — И почему вы решили, что мне нужна натура? Статуя готова. Опасная девичья кисть метнулась от верха скульптуры к своему плечу, ещё больше приспустив "тунику". — Если не нужна, я снова её разобью. — Вы желаете уподобиться варварам, кто избил вашего отца, притом подставить его и меня перед королём? Ради чего? — У меня нет иного пути для взаимности. — торжественно изрекла несносная отроковица, словно с театральных подмостков, затем снова занесла руку над мраморной головой. — Пожалуйста, подойдите и поцелуйте меня. Ужас Людвига раздваивался на с трудом восстановленную скульптуру, что вот-вот заново рухнет и зловеще шуршащими шагами из коридора. "Чёртов вездесущий Фукс: чего выжидает, моего позора или... тоже позора? Ладно, как выкручиваться дальше, подумаю потом, когда сохраню скульптуру." Сморщив брезгливую гримасу, он приблизился к Регине, чтобы чмокнуть куда-нибудь в щеку. И понял, что от нежной белой кожи отныне стойко несёт варёной рыбой... Нет, не физически — она даже каким-то цветочным запахом надушилась перед тем, как устроить этот подлый спектакль. Тем не менее, вместо обрамлённого светлыми прядями личика с большими голубыми глазами, выпяченными кукольными губками и заострённым носиком ему виделась мутная жижа с плавающими серыми хлопьями и чешуёй. "Что за чертовщина: я же спокойно смотрел на неё три дня?" "Стой, дурак!" — едва не воскликнул Томаш, заходя в комнату с кувшином молока в обнимку. — Доброе утро, господин магистр. — опомнившись, произнёс громко слуга, достиг середины пространства и тут слегка напрягся под взглядом юной девицы, который из самодовольного стал негодующим. То, что его учёный фрайгер по уши угодил в бабьи силки, где умничать себе дороже, Любомир заподозрил накануне, с пресловутой похлёбкой. И ладно, если б дело обошлось несъедобным, так ведь приворот куда угодно подсыпет! А тем же вечером удалось подслушать семейный спор, где прозвучала знакомая фамилия. Сообщила старшая дочь захлопотанному кастеллану, мол, господин фон Гольцвальд, опекая три дня, с первой встречи проявил к её расхристаному девичьему телу мужской интерес, и проявляет по сей день. Сестрица — милый херувим, папина копия, горячо возразила. Уставший от дворцовых забот родитель предпочёл прислушаться к младшенькой и призвал клеветницу одуматься, но ему было торжественно обещано доказать правоту. "Do prdele..." — шёпотом выругался Любомир, отпрянув от прохода в кастелланские комнаты. Девчонка, даром что дочка его добрейшего спасителя Хансена, так ведь грязными помоями своего же спасителя облила. Да, были столичные греховные походы со "снадобьем" — но этот человек никогда бы не стал втихаря похотливо трогать соплячку! Да и отца дочь не почитает, раз морочит голову. Что и сказать, Томаш и сам господина малость оговорил, чтобы наверняка дезертировать. Только теперь выходит и не очень оговорил: фрайгер таки стал беззащитным и впору присмотреть. И раз уж лично пожелал его, Томаша, услуг, надо первым делом убрать со своей законной служебной дороги этого чопорного герра Фукса! С вечера по-хорошему объясниться не вышло. Видишь ли, кроме капризов гостей, имеется распоряжение гофмаршалла и короля, и кто ты, вообще, такой, паренёк, чтобы таскать казённую посуду и расхаживать, где попало? Ну, король-то не чешский, и даже не Габсбург. Полноправная борьба с соперником, пускай даже за временную должность, которой вот-вот наступит конец, придала Томашу небывалого честолюбия и уверенности. Конечно, он пока не мог превзойти в ловкости и манерах — разве только устранить ненадолго, затолкав деревянных щепок в замок лакейской двери. И тут на тебе... попал, можно сказать, в самую середину сцены, как ведущий артист в уличном театре. Толком не зная, что говорить, Томаш забормотал, пытаясь поменьше путаться в принудительно выученном языке имперцев. — Знаете, фрейлейн, я вас должен предупредить. В моей деревне одна девушка тоже влюбилась в кузнеца и угрожала мастерскую поджечь, если не женится. А он напился накануне свадьбы, да вместо венчания при гостях отлупил... Простите, господин фон Гольцвальд, я не имел ввиду, что вы... Фрайгер одобрительно ему кивнул, понадежнее прикрывая своим телом скульптуру от обескураженной девицы, которая бросилась к своей накидке, и запахнувшись уже в пустом углу, с клокочущей в глазах яростью слушала драматичную историю из жизни богемцев. Пользуясь одобрением, Томаш воспарил: — Я имел ввиду: господин фон Гольцвальд не часто напивается... обычно трезвый. Ну так и Матей не пьянствовал! Еле угомонили его, так он, представляете, аж в Прагу сбежал... ну, к тем самым... Томаш всё таки умолк на паузе, но дочери придворного бюргера хватило начитанности, чтобы догадаться и покраснеть. — Почему вы молчите? Велите слуге не говорить на вас гадости! — не выдержала Регина, в полном бешенстве запахиваясь в длинную уличную накидку. Какое невезучее утро! На месте этого болтуна-проходимца ожидался обещанный герр Фукс, а там уж герою свежих девичьих грёз ничего не останется делать, как что-нибудь на публике обещать. А теперь что ей делать, раздетой перед каким-то посторонним, бесполезным мужланом? — Ну, почему сразу гадости... В некоторых вопросах я не отличаюсь от Матея, даже не скрывал. Ого, даже имя второе схоже! Так, может, и в остальном сойдёмся, кто его знает? — Людвиг едва не давился от смеха. — Ах, да сходитесь, где угодно — мы всё равно будем вместе! — фыркнув, Регина сорвалась с места. Многие, включая господина, называли его занудой из-за склонности договаривать истории до конца, и, верный своей привычке, Любомир воодушевленно продолжил: — Вообщем, брошенная невеста с горя утопилась. Прибило несчастную к берегу, всю в... — Ну всё, Любер, довольно! — на трагической недосказанности господин все же прервал рассказчика. — Зачем только папа тебя укрыл, негодяй! — раздалось уже от порога.

***

В полдень, накануне возвращения в армию, Фридрих навестил дворец, как и собирался, чтобы оценить проведенную работу. К тому часу в кабинете было убрано, хотя основное пространство вдоль стен зияло пустотой. Он снял перчатку и провёл пальцами по светлому мрамору самой ценной скульптуры. Едва заметные линии сколов были естественно вписаны в мраморный рисунок. До смерти уставший, давно не знавший полноценного отдыха, король перевёл красные глаза на фон Гольцвальда. — Мы не привыкли отпускать мастеров без благодарности. Однако же, казна пуста. В чём ином вы испытываете нужду? Назначая денежные гонорары по правилам гильдий, в скромном соответствии с опытом и возрастом, начинающий мастер пока не привык выбирать благодарственные подарки, неважно от кого: короля или простого смертного. "Может, попросить двух лошадей? — мелькнула смелая мысль. — ах да, королевские конюшни тоже опустошили". — Мои нужды связаны лишь с наукой, Ваше Величество. Я собираюсь защищать работу по законам философии в архитектуре и ваянии. Вашей милостью мне досталась опытная практика в реставрации античной скульптуры... это бесценно! — Разносторонние у вас интересы... Неопределённую фразу Фридрих бросил между делом, не глядя на фон Гольцвальда, и тут же обратился к секретарю: — Помнится, мне докладывали про список заброшенных пустырей в столице, что незастроенными вернулись короне... Нам нужен жилой город, а не возня со списками! — О да, мой король. Таковые ждут ваших милостивых решений. — В Берлине вам предоставят выбрать себе домениальный участок, юноша... Первым актом рескрипта земля передаётся в условное пользование. После войны в течении пяти лет вы не платите ренту, но обязаны застроить с пониманием стиля, нужного городу... возможно, с помощью королевской казны. После постройки дома вы получите право на полную, наследуемую собственность, которой сможете распоряжаться по своему изволению. Жестом потребовав у сопровождающего секретаря перо с бумагой, и ещё раз уточнив полное имя, Фридрих начертал на измазанном алебастром и канифолью рабочем столе рескрипт. А уже выходя размашистым шагом из залы, бросил Людвигу: — До отъезда в свой Киль можете погостить во дворце, сколько необходимо. Вопреки позволению, фон Гольцвальд покинул Шарлоттенбургский дворец и сам посёлок, не дожидаясь новых "романтичных" сюжетов. Покинул незаметно, под предлогом навестить своё жильё, лишь в покинутых гостевых покоях оставил прощальное послание для Хансена. Спустя два часа, как по разбитой войсками дороге, поднимая комками осеннюю грязь, пронёсся верхом прусский монарх в сопровождении небольшого гвардейского отряда, в том же направлении проскрипела, тяжело проворачивая колёсами, крестьянская телега, запряжённая в захудалую клячу. На сене скромно восседали два пассажира. Трудно было поверить, что в личных вещах одного из них имелось то, что положено обеспеченному дворянину, к тому же, неоценимо услужившему королю: слиток на безбедное годовое проживание в Киле и рескрипт о столичном землевладении. Больше всего на данный момент Людвиг упивался отвоёванной мужской свободой, а для этого хватило жалких грошенов из недр прохудившейся подкладки летнего камзола. — Зря я, может, про утопленницу сказал. Как бы дурёха мелкая не навредила себе. — Томаш сокрушённо покачал головой в такт своему подвижному положению на телеге. — Не волнуйся. Эта умалишённая скорее докрушит несчастный дворец. — Людвиг процедил сквозь зубы, всё ещё не отойдя от пережитого с утра потрясения. Представить похотливым подонком за то, что защитил от насильников — ладно, и не такое переживём. Томаш вон проглотил "негодяя", ещё и себя винит. Но что за вероломная низость — шантажировать скульптурой! Он вычеркнул Регину из своего бытия, не собираясь впредь попадать в Шарлоттенбургский дворец. Только бы с флигелем разобраться, нанять рабочего для починки фасада и забрать вещи. В том, что, исчезнув, будет вычеркнут взаимно, если ещё не вычеркнут после утренней милой беседы, у него даже сомнений не было. Однако, в те минуты, как перед путниками замаячила Бранденбургская застава, неуёмная поклонница решилась проникнуть непосредственно в гостевые покои, где и обнаружила послание к родителю. Сердце ёкнуло в нехорошем предчувствии, она не смогла удержаться от желания прочитать самой. Достопочтенный герр Иоганн! Я покидаю ваш гостеприимный дворец в связи с неотложными делами. Вынужден извиниться за то, что не успел попрощаться перед уходом. А во избежание недоразумений, жизнью и честью своей клянусь, что все мои деяния по отношению к вашей семье лишены иных устремлений, нежели помочь детям в опасности, как сделал бы любой человек. Далее следовали скучные благодарности и пожелания счастья самому кастеллану, в целом родным его, придворной челяди, а в конце приписано... ответное послание удачи Росине с просьбой не забывать арифметику! "Что?! Меня даже не упомянули отдельно!" Слёзы потекли ручьём. Регина, спотыкаясь в полутьме на пустынной боковой лестнице, спускалась к выходу, лихорадочно осознавая окружающее бытие. Одно ясно: хорошего в нём ничего нет и уже не будет: возлюбленный презрительно бросил, сестра и отец — предатели, а остальные будут насмехаться и покрывать позором за то, что была отвергнута... "Ну всё... назад мне пути нет. — мысленно заявила девочка, уносясь к реке, не оборачиваясь на дворец. — Пускай теперь пожалеют, что были так равнодушны, а он... он... пускай на всю жизнь останется виноватым!! Добежав до берега Шпрее, того, что относился к парку, она резко остановилась на скользком пригорке, глядя в темнеющие холодные воды, и, поёжась в накидке, наброшенной для близкой прогулки в гостевые покои, развернулась к воротам. "Нет уж, для принятого решения проще прыгнуть с дорожного моста — вот, чтобы сразу, наверняка. И ещё необходимо передать беглецу, чтобы знал о своей вине, знал и совестью мучался..."