Глава 42. Любовь — как привидение

"Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел".

(Франсуа де Ларошфуко

«Максимы и моральные размышления»)

Дел в столице набиралось изрядно: в академии фон Гольцвальда ожидали рекомендательные отзывы от наставников для будущей защиты степени и проверка сохранности неотданной заказчику композиции: гонорар, собственно, успели украсть, но это ничего не меняло. Любомир просил помочь устроиться на следующую службу: его отъезд ещё дальше Богемии пока не рассматривался. Ко всему перечисленному прилагалось посещение земельной конторы, прощальные визиты по любимым местам, да всё тот же ремонт дома — желательно, со сдачей сыну владелицы, что где-то запропастился, ну и, собственно, сам выезд, для которого требовалось найти спутника для вспоможения в дороге с багажом. Первое, что для всего этого требовалось — разжиться деньгами. Однако по прибытии в Берлин произошло неприятное открытие. Единственный найденный ювелир, который мог бы разменять часть слитка, был, на счастье, жив, но подчистую ограблен, и сам надеялся заработать хоть немного на изготовлении и ремонте изделий, которые никому пока не нужны. Видимо, и у Людвига никаких новых заказчиков на проект или скульптуру в обнищавшем городе тоже не предвидилось. Отложив дела на утро, включая ненавистную просьбу о займе у руководства Академии, он прямиком туда и направился, решив устроиться на ночлег в пустующей мастерской, где проводил ночь осады. Ему и слуге нашлись спальные места, отгороженные шторами от инструментов и мраморных изваяний. Пробуждение Людвига от приближающегося голоса странно напомнило университетскую инициацию лисёнка. Кто-то высокий бесцеремонно сдвинул занавесь, впуская вокруг себя солнечный свет. — Вот ты где, Dominus Parasitus... Кто ещё может сладко дрыхнуть среди призраков или статуй, как дворняга! Знаешь, я тут Шарлоттенбург посетил... в поисках твоего окоченелого трупа. Ух, ну и наследил же ты, Вигге! Людвиг стремительно подскочил обняться, но даже при шутливом приветствии, спросонья и без очков, успел заподозрить неладное. И пришёл в совершенное потрясение, когда Себи, вяло похлопав по плечам, а не смяв по своему обыкновению, неловко подогнул ноги и приземлился на только что освобождённую лавку.

***

Пугающая весть о захвате Берлина застала Себастьяна прямо в разгар семинара по современной философии, как потом оказалось, через день после ухода оккупационных войск. Отпросился у проректора и выехал он довольно быстро. Лишь забрал у казначея увесистое вознаграждение из архитектурной гильдии по сданному проекту, ибо известно, что Вигге не терпит проживать в долг, а лишения в оккупации вполне возможны. Ему и всем остальным было очевидно, что фон Гольцвальд, будучи не в состоянии убежать, вовремя разглядеть и дать отпор, имеет все возможности пострадать. Хотя, вообще-то, в тревожных мыслях Себастьяна присутствовала ещё одна уязвимая личность: та самая, белокурая, с голубыми глазами и отзывчивым сердцем. Сперва он был уверен, что стоит приехать в свои края, окунуться в привычную кутерьму, и фрейлейн Амелинда останется просто приятным открытием того, что столь прекрасная девушка просто существует на этом свете, рядом с ним, или где ещё. И, вроде бы, окунулся, хотя матушка давно так тревожно не посматривала во время взаимных визитов. В конце июня молодой адъюнкт сидел в домашнем кабинете над стопкой студенческих философских сочинений, посвящённых, ни много, ни мало, изучению всевозможных чувств, что наполняют грешную душу человека. Короткое, необременяющее задание, порученное для семинара профессором — именно то, что нужно для завершения весеннего семестра, когда отроки изрядно утомились. В открытое окошко подувал свежий ветерок, пропитанный морским бризом, а через спелую липовую листву виднелся край голубого неба. "Её глаза... на что они, всё таки, похожи: на это самое небо, или больше на сопутствующее бирюзовое море?" Почему? Почему она не выходит из головы? Благодарность никак не может проявляться вот так, чтобы думать о глазах..." Покосившись в сторону, Себастьян потянул наугад один из листов, надеясь случайно определить ответ: была в его собственном студенчестве такая игра. "Разлука ослабляет лёгкое увлечение, но усиливает большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар. — так писал французский мудрец Ларошфуко, однако, на правах моего жизненного опыта, мне хотелось бы возразить..." Себи прислушался к себе, что испытывает на текущее время, влечение или страсть, подумал заодно, что испытывал к милой соседской барышне, и наугад приоткрыл другое: Платон считал любовь движением вперёд, лестницей с идущими вверх ступеньками, переходом от плотской любви к высшему принципу ... "Так, причём тут ступеньки, если я просто хочу... так, постойте, а чего именно я хочу?" Любить — значит желать другому того, что считаешь за благо, и желать притом не ради себя, но ради того, кого любишь, так считал Аристотель...— прочитал адъюнкт в третьем сочинении и помотал головой. "Это что, привидения со мною играют? Или просто шестнадцатцатилетние паршивцы, встревоженные возмужанием, сговорились поморочить мне голову? А то, может, и профессор в сговоре: не зря выпытывал по приезде, уж не влюбился ли?" Однако, после того напоминания уже не выходило её забыть. Не помогала ни работа, вроде бы, отвлекающая мысли, ни нарочные посещения увеселительного дома с банными омовениями, что начали казаться какими-то пошлыми... Гонка в Берлин всколыхнула все прежние и новые переживания: так-то братец, и долг за спасение на тебе висит, и трусом ты выглядел, да и просто боишься, что её лазурь очернится страхом. Тревога о Людвиге была прямой и бесхитростной: другу хотелось как можно меньше опасностей, независимо от того, когда подоспеешь на помощь. Зато во втором случае... — О, дорогая Амели... нет, всё таки, фрейлейн Ренненкампф... я спасу вас! — в дорожных раздумьях рука выхватывала шпагу перед грозным русским, либо австрийским гусаром... или же лихо замахивался кулак, что вернее. Он справится... пусть кулак и не достоин дворянской чести. Ну, не может не справиться! Ещё будучи мальчиком, Себи ужасно переживал, когда кому-то причинял боль в споре, который можно было решить не дракой, а словами, или вообще отмахнуться. Потому и шпагой толком не овладел, ибо что за удовольствие следить за каждым движением, когда боишься нанести увечье неповинным напарникам? Но если уж кто-нибудь обижал дорогих людей, то в темно-карих глазах сходу загорался недобрый огонёк злости, заодно поджигающий длинные, сильные руки. Так, тринадцатилетний аристократишка, старший на два года и явно выше, утратил красоту носа, ляпнув по поводу отца, уважаемого ратмана, про "дворянские родовые грамоты, выдаваемые всякой черни". Потом уличный босяк потерял пару зубов и временно зрение, когда спросил школяров, "где монахи прячут своего колченогого инвалида". Конечно, Вигге до сих пор считает, что однокашников всего лишь обозвали монахами — никто из ребят не подвёл, не выдал. На третий день пути бурчливый старичок из Шверина, ожидающий рядом с ним сменных лошадей, перехватил у курьера свежую газету и прервал раздумья восклицанием: — Интересно, когда-нибудь почта перестанет держать граждан за идиотов, доставляя важные новости в срок, а не после того, как они перестанут иметь значение? Эфес и кулак могли и дальше прятаться в ножнах и кружевах. "Я рад, что оккупация завершилась быстро. Притом жалею, что завершилась до моего прибытия... Нет, Кёллер, тебе не угодишь". — так спорил с самим собой Себастьян, приближаясь к прусской столице, спустя неделю, как оттуда ушли последние войска. Светло-кремовый, классический особняк Ренненкампф, что находился в начале Фридрихштрассе, прямо на пути от Ораниенбургских ворот к дому художников, производил впечатление невредимого, как и большинство домов до сих пор. Привратников у открытых берлинских домов не держали, а долго наблюдать за окнами он позволить себе не мог — ещё Людвига искать. Чтобы выяснить положение дел внутри, пришлось действовать почти прямо: привязать к дереву коня и на ближайшем углу расспросить в книжной лавке. Уж там не могут не знать о живущей рядом барышне, которая даже на скандал с рекрутерами выбежала с какой-то книжкой, или тетрадкой... Боже, я ведь даже не узнал, что она читает. Собираясь спуститься от входа в нижнюю из двух комнат, Себи попал каблуком сапога в выбоину на ступеньке, но удержал равновесие. — Сколько народу успело разбить носы? — намереваясь использовать лавочника в качестве информатора, он пошутил добродушней некуда. Хотя стоило бы заметить, что будь на его месте кто-то менее ловкий, старичку не поздоровится. — Ох, и не говорите, молодой человек... Солдаты совершенно не знали, что им тут брать, вот и разбушевались. Мастер как раз обещал быть с утра. Однако, людей сейчас мало ходит, уповаю, что всё обойдется. Чего изволите? — продавец учтиво поклонился неизвестному посетителю. — Эм-м... Есть ли у вас ноты для скрипки... что-нибудь совсем новенькое? — спросил наугад Кёллер, чтобы получить право на личный вопрос. После разногольствования про всех соседей подряд ему удалось выяснить, что господа Ренненкампф не пострадали, ибо успели выехать в дальнее поместье. Ему осталось подняться к выходу, когда мелодично прозвонил колокольчик и медленно отворилась дубовая дверь. Сперва Себастьян уловил короткое приглушённое аханье оступившегося человека и протянул руки, чтобы схватить под мышки. Следом заметил прямо перед своим лицом отороченный тонким мехом капор над высоко зачесанными волосами, носик с лёгкой, аккуратной горбинкой, бледно-алый мягкий рот и голубые глаза под ровными, светлыми бровями. И осознал, наконец, что держит, точнее сказать, прижимает к себе, Амелинду Ренненкампф собственной персоной... Сейчас на ней было уже не то изящно-воздушное весеннее одеяние, а закрытое тёмно-синее платье с высоким стомакером и небольшими фижмами, а сверху распахнулся крыльями светлый плащ. Повинуясь неосознанному порыву, он ещё прочнее расположил руки на талии, чувствуя через плотную тафту и корсет близость её учащённого дыхания. "Вот оно... одно из того, чего я точно очень хочу..." Обратив на него распахнутой целую вселенную с ангелами впридачу, девушка и не думала освободиться, лишь ахнула ещё сильнее, чем при угрозе падения лицом вниз. Будучи ростом намного ниже, а сейчас возвышенная ступенями, Амелинда произнесла вполголоса: — Благодарю вас... господин Кёллер... я без вас бы точно упала. "Господи, откуда он взялся! Ведь с этими событиями только начала забывать: ну, не место нынче лирическим мыслям о первом встречном" — однако именно лирические мысли застучали и ворвались бесцеремонно в мозг девушки, едва отвлекшийся на городские перепетии, крепкими канатами удерживали её взгляд в темно-карие глаза напротив. "А ведь смотрит — аж прожигает. Да, те же черты: золотого оттенка волосы, удлиненный нос, упрямый подбородок, только линии скул в спокойствии выглядят мягче, а приятный рот не искривляется от сбивчивой речи... Та же худощавая, высокая фигура в тёмном дорожном кафтане, что неистово рвалась на свободу из цепких рук троих рекрутеров возле дорожной гостиницы. Вот и сейчас он вспыхнул, точно как тогда, вырываясь, только вспыхнул от радости. Прилично бы вырваться самой из его рук..." — О, фрейлейн! Я мечтал бы сделать много больше, чем поддержать на лестнице... И вы вправду меня узнали? Спустя полгода? — Я помню всё, что не оставляет меня равнодушной. — чуть дрогнув голосом, ответила Амелинда, сражая наповал полным отсутствием кокетства. — Вы нашли свой багаж? Трактирщик обещал присмотреть. — Да, я сердечно благодарю вас за всё... Умоляю, скажите мне честно: вы не потерпели потерь, лишений... после этих трёх дней? — Меня не было в городе, и лишения не коснулись... говорят, наш дом занял какой-то важный офицер из корпуса Тотлебена. А вы... застали эти дни в Берлине? На молодого человека смотрели как-то вопрошающе. "Что говорить? Нет, фрейлейн, я, как нежная барышня, предпочитаю сторониться войны, вы же знаете. Даже свезло на помощь домчать, когда всё закончилось". Себастьян прикрыл веки и глубоко вдохнул. — Я только прибыл из Голштинии. Знаете, я... много думал...и хочу сказать, вы... вы... стали мне очень дороги, и... — О, госпожа! Почему вы не дождались меня! Такие страшные времена, девица даже возле дома не должна... Служанка, вздымая свой пышный бюст, в возмущённом недоумении воззрилась на отпрянувшего незнакомца, что поддерживал подопечную под руку, пока та не спустилась. Ей ответили сдержанно сухим тоном, насколько того заслуживало досадное преследование задумчивого человека, желающего разобраться с мелкой потребностью без лишних сборов и пустой болтовни. — Смотри лучше под ноги, раз уж вздумала сопровождать, здесь дыра... Этого господина точно Бог послал... удержать меня от падения. Когда Себи под пристальным взглядом женщины пришлось удалиться, Амелинда приобрела новую тетрадь и тотчас начала вызывать из памяти обновленный облик. Он запечатлелся какой-то особенной, родной привлекательностью, озвученной певучим адажио Франческо Джеминьяни, чей мотив и заставил её в Нойруппине, при подходе к гостинице, поднять голову. В распахнутом настежь окне второго этажа стоял, внезапно опустив смычок со скрипкой, стройный молодой человек с темно-золотистыми волосами в косице, уставившись прямо на неё. Сейчас кажется, что и черты лица в спокойствии запомнились при том, первом взгляде... Прекрасно, почему же он полгода вспоминался пылко возбуждённым от неравной борьбы? И почему он вообще вспоминался, бесследно исчезнув после безымянного букета цветов?! Что я, вообще, испытываю к нему, какому-то малоизвестному человеку, будто бы привидению? Нельзя же влюбиться в привидение, даже если французский мудрец Ларошфуко прямо равняет его с любовью? Девушка спорила честно сама с собой, не нуждаясь ни в каких собеседниках. И столь же честно приходилось признать, что любви к хорошо известным как-то тоже до сих пор не возникло, хотя таковых вокруг предостаточно. Под семейным нажимом вечно приходилось оставлять свою уютную комнату и отправляться на шумный бал; спасибо: не таскали ещё в салоны, опасаясь лёгкого доступа случайных проходимцев. И возвращалась Амелинда домой, по всеобщему мнению, слегка бездарно, не поддержав толком ни один флирт. А ведь принимала приглашение ко всем обязательным танцам, избегая лишь очень темпераментных, вроде контрданса — ну, так для чего ещё посещать балы, если не танцевать? Единственное, что пока в девятнадцать выручало от нажима посильней — это завышенные запросы родителей. Отец сурово требовал благонадёжности от будущего избранника, а от будущей невесты — искреннего желания, без этих двух условий сватовство не допускалось. Однако, наличие второго условия заставляло уважать и первое. С матушкой взаимопонимания отчего-то не получалось. Здесь царило только её желание: пристроить свою куколку с фамилией весьма старинного, но низшего, рыцарского, дворянства как можно выше... Однако, до появления серьёзных трудностей в образе жениха материной мечты, Амелинду вполне устраивало, что многочисленных фрайгеров и баронов, некстати вздумавших поухаживать, фрау Ренненкампф ставила в длинную очередь запасных и крайне запасных вариантов. Печально сознавать, но вырученным из воинской неволи молодым человеком недоволен был именно сопровождавший в путешествии отец: иначе, нежели "этот крикун" не упоминал. Однако в добром деле не помешал (тайком не одобряя военщины) и супруге по приезде не доложил. Матушка до сих пор гадает, от кого из бальных партнёров были присланы те цветы. "Скоро он придёт ещё раз... И ещё..." — сознание мотыльком затрепетало внутри сладким ожиданием праздника, вопреки привычке искренне уважать отцовское мнение и укорам разума: право же, стыдно мечтать о личном празднике, печалясь о столь значительном, вошедшем в летопись целого государства. "Нет, не случайно я не могу позабыть её!" — подумал Себи, заново седлая лошадь. Но постепенно развеял раздумья о памяти и чувствах, всецело обратившись к раздумьям о положении Людвига. И они зашли в мрачные, колющие острой тревогой дебри, когда художник Эрих грустно поведал о безвозвратном отъезде своего приятеля в захваченный Шарлоттенбург, в котором оккупанты лютовали со всей жестокостью. В Шарлоттенбурге искателя встретил безлюдный флигель, с явными следами погрома, однако подвешенным замком на двери с зияющей дырой в дощатом оконце. Окончательно отставив сожаления о несостоявшейся битве с гусаром, он кинулся к местному бургомистру, однако тот ещё не отправился от полученного ранения и смог показать лишь приблизительный список погибших. Неопознанных, кого подобрали на улицах, уже захоронили в общей могиле. Всё ещё цепляясь последней ниточкой за благополучный исход, Себастьян решил забраться внутрь флигеля, полагая, что не слишком усугубит разгром. Подтянувшись на подоконник, и обмотанным в плащ кулаком доломав оконную раму до конца, он обнаружил некоторое знакомое имущество. Находка не указывала ни на хорошее, ни на плохое, ибо ценности там отсутствовали. Озадаченный Себи уже собирался выйти таким же путём, как вошёл. Но заметил на полу у входной двери бумажку, явно брошенную только что через пробитую щель. Вы — жестокий, подлый, черствый, злобный, равнодушный негодяй! Ещё и трус! Да, вы сейчас трусливо сбежали, хотя можете оставаться на проживании, сколь угодно. Как вам не стыдно так презрительно ко мне относится? — Жестокий, подлый негодяй... — ахнул Кёллер от жуткой догадки и, смяв записку, обречённо ткнул кулаком в стену. "Дом Людвига занял какой-то мародёр, приводил сюда свою девку, а самого хозяина дома..." Ниточка порвалась, а сердце пропустило удар. "Господи, Вигге, это невозможно... как?" Его внезапно повлажневшие глаза обнаружили следующий упавший лист. Полагаете, раз я малолетня и целомудренна, то не достойна вашей любви и даже поцелуя? Ну так знайте, господин фон Гольцвальд... — Ох, слава богу! Но можно ли оставить тебя одного, чтобы ты не влип? — воскликнул только что горюющий молодой человек и внезапно перешёл на счастливый, расслабленный хохот. Вдоволь насмеявшись над конфузом с эпитетами некой обиженной девчонки (ну да, с них станется), он перевернул бумажку и дочитал послание до конца: Из-за вас мне навсегда останется четырнадцать! Регина Хансен. Насколько можно быстрее, Себи выскочил через выломанное окно наружу и кинулся вдогонку за влюбленной малявкой, в чём был, без плаща. Посланием Регина обзавелась в магазине, где уцелевшие владельцы пытались восстанавливать разрушенное и одолжили грифель с небольшими листами бумаги. Писать и мелко, и разборчиво не получалось, пришлось разделить на две части. В намерения входило подбросить письмо через дверь, и неважно, есть там кто или нет. Собрать багаж, конечно, возможно за три часа, но точно нельзя отремонтировать, как собирался её подло бежавший возлюбленный перед уходом в освобожденный дворец. Подбросив вторую часть записки, девочка с глубоким вздохом посмотрела на битое фасадное окно в помещение, где впервые осознала счастливое чувство к своему заботливому опекуну и отважному спасителю. Какое же оно было волнующим и тёплым, совсем не таким, как стало потом... Ну так сам же его растоптал, только притворялся добрым! Последнее горестное заключение вызвало новые слёзы и укрепило её решимость. Дело сделано: оставалось дойти до моста через дорогу на Шпандау — только выйти на окружную улицу и обогнуть дома. Боковым зрением, на которое до сих пор не жаловался, Кёллер заметил в вечерних сумерках, как на перекрёстке мелькнула хрупкая фигурка, и широким шагом направился следом, не теряя из виду. На соседней улице малолетняя истеричка поравнялась с четвёртым фахверком от конца, затем третьим, вторым, но ни в один не зашла. Когда он сам дошёл до последнего, расстояние между ними сократилось. Правый поворот выводил на открытую просёлочную тропу, что сходилась с широкой проезжей дорогой у высокого моста. Негодница снова скрылась за невысоким строением корчмы, и появилась вновь... "Чёрт! Она действительно топиться пошла!"