Глава 43. Ходьба по тонкому краю

По блеску темнеющей, журчащей воды, подбежавший Себастьян понял, что весь мост превратился в висячее решето: видимо, уходившие оккупационные войска подпилили сваи и взорвали порохом во избежание погони пруссаков. Часть настила провисла, каменная дорожка для пешеходов осыпалась вместе с закреплёнными в ней фонарями, одна из крайних опорных балок отсутствовала вообще, а вторая едва держалась на ржавых скобах. Вместо деревянного ограждения торчали кое-где редкие колышки. Очевидно, что любой, кто задумает сюда ступить, не смеет надеяться оказаться на другом берегу. — Эй! Остановись, куда!! Он окрикнул, в два прыжка достигнув берега, и услышал громкий треск дерева, и следом — испуганный крик. Спрыгнуть с верха моста безумица не успела, а шлёпнулась на проседающий настил и съехала по нему вниз, к самым сваям. Полусидя на скользкой доске, будущая утопленница смотрела в темные, мерцающие воды Шпрее. Осталось лишь окончательно съехать в воду, где назад уже не подняться. Себи тем временем оценивал, каким образом ей выбраться хотя бы наверх, туда, где настил ещё держался. И ничего хорошего не обнаружил, кроме сомнительно уцелевшей опорной балки, устремившихся в реку обломков и уже затопленного хлама, что виднелся через подвижный водный поток. По основной дороге от Шарлоттенбурга приближался цокот копыт, но молодой человек уже не оборачивался, даже когда сошвыривал стесняющий верхний кафтан. Вплавь добраться — о да, привыкший к холодному морю, он мог бы доплыть, если бы дно обещало не таить острых обломков. Хоть бы уже не дёргалась. — Сиди на месте, дурочка. Знаешь, какой тебя вытащат? — Что?! — сама Регина и её зубы мелко дрожали от холода и чего-то ещё. Сделать шаг было всё тяжелее. — Всё тело оплетут водоросли и вонючая тина. А если брюхом упадёшь на сваю, так ещё кишки намотаются... — Н-нет... Не-не надо! Больше убалтывать Кёллер не мог себе позволить, но и нужда исчезла. Когда под нею хрустнула полуистлевшая доска, девчонка издала вопль ужаса, донесшийся, будто из-под воды. — Спасите, умоляю!! Регина со смешанным ужасом воззрилась на незнакомца, что в этот момент проверял ногою крайнюю балку опоры шириной в ладонь, где сваи хоть немного ещё держали. Скользкая сосновая доска под сапогом прогнулась, но удержалась. "Ну, бунш... удачи тебе! Вперёд!" — Себи произнёс, уповая на отсутствие рокового камушка, что некогда наградил падением в кустарник. Осторожно перенося вес и перехватываясь руками за оставшиеся колышки от ограды, он делал осторожные шаги над водой, ругаясь на ледяной ветер. Подъехавшие тем временем трое патрульных топтались на берегу, споря между собою, каким образом будут вытаскивать утопающих, или же утопленников. — Я почти рядом! Не дёргайся! Под его ногой хрустнула полусгоревшая от подрыва балка. Себи едва удержался, прижавшись к короткому колышку, сделал ещё один шаг вперёд и протянул руку вниз. — Хватайся за руку! Девчонка уцепилась за его кисть, широко распахнув глаза, но боялась отпустить ноги. — Тебя кормили сегодня? Давай, тянись! Себи рывком вытянул хрупкое тело на край настила, и они вдвоём откатились назад, к уцелевшей части моста. В тот же миг оставшаяся балка рухнула в реку. Уполномоченный говорить первым, вахмейстер полиции, дородный, средних лет мужчина в тёмно-синем мундире с алебардой, отошёл от остолбенелого наблюдения и восторженно обратился к замерзшему спасителю, что пытался втиснуться обратно в кафтан, с трудом попадая в рукава. И тут же махнул солдату городской стражи снять попоны с двух лошадей и достать флягу. — Господин смельчак, примите наше искреннее восхищение! Вы прошли там, будто циркач! Все собравшиеся направились в разоренное строение корчмы возле моста. Ощущая, как сильно продрог, Себи не слишком хотел задерживаться в холоде. Верный кодексу "Справедливого разума", из предложенной фляги он хлебнул всего один раз, в отличие от девчонки, которая закашлялась, но потянулась за следующими глотками. Невзирая на едко протекшую по горлу горячительную жидкость и тепло шерстяной попоны, его вместо положенного прогревания заколотило в ознобе — возможно, давало знать напряжение в мышцах. Ко всем прелестям, на обеих обветренных кистях сочились кровью порезы от острых щепок. Унтер-вахтмеймтер, ровесник своего начальника, принял на себя документирование, разместил на одном из пыльных столов бумагу для протокола и походную чернильницу. — Всего несколько минут, молодой человек. Придите пока в себя, вот вам чистый платок, оберните руки. — Себастьян Кёллер, к вашим услугам. Адъюнкт университета, приехал в Шарлоттенбург на поиски друга. Мне показалось, девочка напрасно пошла на другой берег этой дорогой, вот и решил догнать, проследить. Позвольте, я отведу её домой. Вахтмейстер снисходительно глянул сверху вниз на всё ещё дрожавшую от страха Регину. — Вы великодушны себе во вред, господин Кёллер... Мы сами отвёзем девочку родителям, а вот вас доставим к лекарю. Нам совершенно понятно, что юная особа собиралась расстаться с жизнью. Как зовут вас, детка? Регина безнадёжно попятилась к выходу, мотая головой, и с неподдельным испугом смотрела на двух полицейских. — Не надо... Прошу вас... я не буду больше. Умоляю, отпустите, я пойду... Мне тут недалеко. — Назовите своё имя, фамилию, происхождение, юная фрейлейн. Это необходимо для отчёта о происшествии. В голове от трёх залпов крепкого напитка, похожего на то, чем угощал её паж, уже начало шуметь, но Регина с ужасом осознала обманчивость полицейской заботы. Да, она жива, но теперь придётся стоять в покаянии перед строгим пастором, в присутствии отца, Росины, Зильберштейн, Фукса и прочей челяди! Потом, конечно, дабы не пятнала семью и дворец, отошлют к тётке, что и раньше заставляла молиться раз десять на день... "О, Господи, за что мне этот позор! Только за то, что хотела заполучить вожделенного рыцаря в женихи?" Окружившие служители правопорядка выглядели добрее и безопасней, чем те казаки, может, прислушаются к очередному спасителю? Однако главный из них принялся назидательно пояснять. — Не бойтесь, девочка. Теперешние законы милостивы к самоубийцам, тем более, малолетним. Его Величество Фридрих призывает не карать, а лечить душевную болезнь, что заставляет грешить перед богом и короной. Вас просто возьмёт под надзор лекарь и приходская кирха... — Отпустите, пожалуйста! Я же ничего плохого не сделала, просто... очень сильно обиделась! — Регина умоляла, широко распахнув невинно-голубые глаза, в которых застыла мольба, но полицейские выглядели непреклонно. Ей внезапно вспомнилось обсуждение прислугой недавних потрясений. Молодая помощница повара, пострадавшая от похоти военных, плакала, что хочет расстаться с жизнью, говорила, что жертве изнасилования простят... — Меня бесчестье до греха довёло! — Ах, бедняжка! Мне так жаль. Эти негодяи захватчики не гнушались даже совсем невинных детей. Унтер-вахтмейстер повздыхал с явным сочувствием, потянувшись за свежим листом бумаги, поскольку городской капитан требовал все дела записывать по отдельности. На захватчиков обиды как-то у Регины не оставалось. Ушла опасность, растаяла где-то в небытие, за трёхдневной болтовнёй в скромном убежище с наростающим любовным чувством, да последующими перепетиями борьбы за свою любовь. Тот, кто любовь отверг — вот, на кого обида была самой свежей! А поплатиться так и не получилось... Может, отец и призывал избегать всяческого малодушия, только сам же вероломно не захотел поддержать: видишь ли, "святая" Росси никогда ещё его не обманывала и тонко чувствует ложь... Ну, подумаешь, обманула всего раз пять. Предатели, все предатели! И вдруг из её уст потекли запальчивые от крепкого хмеля, но очень стройные реплики: — А... н-нет, там как-то обошлось. Не захватчик меня обидел! В первый день оккупации я и сестра оказалась на улице, нас там действительно окружили русские солдаты. Один молодой мужчина, Людвиг, с ними по-русски поговорил и они ушли. А потом он заставил нас идти к нему домой. Я протестовала, потому что он был немного раздетый... Но он схватил за руку и потащил за собой. Мы провели с ним три дня... в одной постели. А потом он сказал, что больше не любит, и отправил к отцу! Мне никто не верит! Сестра спала крепко и не слышала моих криков, а папеньке сказала, что ничего не было! Сперва Кёллер опешил, и верный злой огонёк мигом притушил озноб. Каким же слепым было снисхождение к неудавшейся самоубийце, которая ответит перед церковью заодно с родителями, что не воспитали праведной лютеранкой... Собирался ведь уболтать стражей порядка и отвести по нужному адресу, и-ди-ооот!!! Но как бы злость обратить в действенную, суровую холодность? Ведь эта мелкая, изворотливая дрянь, попав под внимание правосудия, сейчас запускает следствие... Позор, погибшая репутация обеспечена, если ещё оправдают. Вон, полицаи, как уставились пристально: дело грязное, но всё одно, "обязаны принять во внимание". — Господа, эта девица клевещет на очень порядочного человека, с которым мы знакомы очень близко девятый год. — он перехватил воздух. — Я надеюсь, вы позволите на правах спасителя поговорить в вашем присутствии? Заодно кое-что для вашего отчёта предоставлю... Под взглядами озадаченных патрульных, чьё документирующее перо бесцеремонно отвёл поколотой рукой, он понимал, что нужно действовать быстро, жёстко и без права оступиться, как и на том мосту. "Спокойно, Кёллер... Главное — спокойно." — Юная фрейлейн бросает обвинение в страшном грехе, хотя сама меньше часа назад дала противоположные показания. Убрав пропитанный кровью и грязью платок, Себастьян достал из кармана смятый лист, расправил бережно и ткнул обескураженной негодяйке под красный утиный нос, а затем вежливо предъявил вахмейстеру. — Это ваше письмо, Регина. Здесь вы заявляете, что вас не удостоили даже поцелуя по причине малого возраста и целомудрия. Притом угрожаете покончить собой... — Я... а... ну... — она облизнула обветренные губы, голубые плошки заметались под пристальным взглядом темно-карих, ставших почти чёрными от едва скрываемого гнева. "Неплохо, Кёллер, но мало. Прихлопни гнилой роток до конца!" Если бы речь не шла о чести и благополучии Вигге, это выглядело на редкость унизительно для мужчины. Вместо сворачивания носов и выбивания зубов Себи нависал длинным, крепким телом над слабой девчонкой... Да, он бы снова вытащил её с моста, но сейчас хотел раздавить безжалостно, как чумную мошку. — Конечно, можно сказать, что в письме вы пошутили, а теперь истину сообщили. Но это — основание для суровой проверки. Полицейские переглянулись, кажется, одобрительно. "Видать, прониклись моими цирковыми трюками сильнее, чем легендами малолетней." — Как вы знаете, Регина, имеется свод германских законов под общим названием Каролина, одна тысяча пятьсот тридцать второго года. Я весьма подробно изучал в университете. Там расписана процедура дознания потерпевшей в случае спора. Процедура под номером... помнится, сто тридцатый. Полицейские выжидательно молчали. На короткой паузе Себи представил ухмылку скептика Тухеля, рядом с которым сидел в библиотеке... и, конечно, совал свой любознательный нос. "Спасибо тебе, Уве, что был в настроении пояснить". — Вашу девственность и всё остальное тело тщательно проверят. Будете лежать совершенно голой в огромном зале и раздвигать ноги в присутствии лекарей, родственников, пастора, соседей и представителей магистрата... "Фредди, дружище, я тут немного преувеличил пикантную историю из твоей медицинской практики." — И там обнаружат, что вы преступно лжете! А уж следующие деяния по надзору за клевету ничем не отличаются от того, что вам предстоит! — он выпалил прямо в глаза, со злорадным торжеством наблюдая за испугом. Мельком юноша заметил, что либо пальцем в небо угодил, либо действительно произвёл нужное впечатление, раз полицейские согласно закивали на его смелый блеф. — Лучше покайтесь, пока господа из полиции не успели записать ваши ложные показания! Покайтесь, несчастная, или клевета восстанет против вас самой! — рявкнул он под конец, подражая громкой патетике знакомого магистра- теолога. "Философия, всё же — связь наук, верно? Спасибо, ребята!" Вахмейстер подмигнул — да, именно подмигнул, Себастьяну и лично, без подчинённого, принялся записывать бормотание слабым, тонким голоском. — Да, я... я всё выдумала! Фрайгер Людвиг фон Гольцвальд, из-за которого я хотела топиться, спас меня и сестру от солдат, которые собирались... отпользовать. Потом... три дня опекал в своём дому. Нет, не трогал он... спал отдельно в кресле, кормил и арифметикой занимался. Только не захотел ответить на мои чувства, говорил, что ещё мала для него... Я хотела... я хотела сделать что-нибудь ему назло, потому что он... он любит скульптуры, а не меня! — исповедь закончилась рыданиями. — Я заметил эту девицу меньше часа назад, кидающую в дом письмо. Прочитал и решил догнать. Где живёт — не ведаю, имя узнал из подписи. Регина Хансен. — произнёс Себастьян, выдыхая с облегчением, когда девчонке протянули перо. — Хансен? О, так это же кастеллан во дворце, точно! Конечно, мы ему дочь доставим! Подпиши-ка здесь. Да не реви ты уже, надоела... — Я предпочёл бы вас покинуть немедля и самостоятельно привести себя в порядок. Не сочтите за указ передать отцу этой юной особы моё личное пожелание: быть построже, для её же блага. Городской стражник посадил заплаканную Регину в седло и укутал своим плащом. Себастьян же, насобирав по пути брёвен и сена, вернулся в брошенный дом Людвига, где его ожидал привязанный жеребец. Ему принадлежало скромное хозяйство из четырёх комнат и целая ночь, чтобы позаботиться о себе: самостоятельно, без оставленного в Киле слуги, который бы замедлил его резвый галоп, без самого хозяина, бежавшего в Берлин, и без лекаря... только последнего ещё не хватало. На некий грозно обещанный "всякий случай", который, наконец, наступил, родители его, новоиспечённые дворяне, заставили наследника обучиться почти всему, включая оказание себе простейшей помощи. Разве что, не умел готовить, но кулинарные навыки сейчас не требовались, ибо в доме ничего съедобного не нашлось — только составляющие для горячего питья. Не все глубокие занозы удалось вынуть, но хоть бы поврежденную кожу промыл водою и найденным в кухне уксусом, и как-то перевязал платками. Конечно, рубить топором дрова оказалось больновато, зато лучше прогрелся до того, как приготовил кофе и получил тепло от прогретой печи. Себастьяну казалось, что принятых мер достаточно, просто с количеством отправленных в топку дров перебрал, отчего сновидение и принесло ему лихорадочный бред — но до чего невероятный, просто восхитительный! Вместо раздражающей донельзя девчонки на мосту он удерживал фрейлейн Ренненкампф на краю разверзающейся между ними двумя пропасти, призывал её всякими краткими, домашними именами и признавался в любви. Взирали на него не подлые лужицы "берлинской" лазури, пролитой на грязный пол, а все небеса мира. А потом Амелинда... нет, всё таки, Амели, опускала прохладную ладонь ему на чело и гладила израненые кисти. Проснувшись поутру, он понял, что справился с ударом по организму ровно настолько, чтобы не считать серьёзным, оставаясь под тёплым одеялом. Однако, последнее в условиях одинокого существования, без крошки хлеба и необходимостью снова искать и колоть дрова, тоже не представлялось разумным. Общая слабость, натужный, хриплый голос, тени вокруг помутневших глаз, неестественный румянец с бледностью пополам, и кое-как перевязанные кисти рук: таким его обнаружил Людвиг и, нахмурившись, коснулся лба. — Себи... Что это всё... Ты ведь... никогда не болел! — Напомню, мы познакомились в лазарете. Знаешь, Вигге, я желаю в Берлине... кое-куда попасть... и мне нужна... твоя помощь. Чувствуя себя после верховой езды ещё более отвратительно, с саднящим першением в горле, пульсирующей болью в голове и ноющей в руках, Себи выразил заключения, к которым пришёл в дороге... Сколько можно гадать о природной материи своего чувства, тлеющего полгода и разгоревшегося ещё сильнее! Если это чувство — любовь, довольно скрывать от близких, и той самой, что есть адресатом! А поэтому — пора быть представленным по правилам этикета, через кого-то из местной знати, чтобы заявить о себе. — Ты явно уже куда-то попал... А помощь определённо нужна, и, к сожалению, не только моя. Удовлетворённо звякнув изъятым из дорожной сумки мешочком, необходимым сейчас, как сам воздух, Людвиг распределил срочные действия в соответствии с обстановкой полного городского упадка. Постояльцам сейчас угождают любым способом, хоть бы и на бумаге пожелания передать, а вот лекарей мало и нарасхват — чем посылать слугу искать по адресам и чинно просить, надёжней самому проявить всё нахальство, на какое способен. А способности открываются ещё те, когда кое-кто почти на руки тебе падает. Справились они вдвоём лихо, за какой-то час. Неплатёже-простецкого вида богемец совершенно осчастливил хозяина пустующей неподалёку гостиницы, передав записку от своего фрайгера с просьбой немедля натопить просторные аппартаменты на неопределенный срок, заодно, подготовить питательную трапезу на троих. А сам фрайгер, он же магистр, заявился в местный университет под предлогом "перенятия научного опыта" и, найдя в лаборатории профессора медицины, беспрекословно известил того о более важных делах, чем изучение таинства крови. Представление семейству Ренненкампф молодого кильского дворянина, магистра искусств — пылающего не только от чувств, а, как выяснилось, от жестокой простуды, обидно откладывалось. Кёллер попал во власть горчичников, травяных повязок, отваров, обработки израненных рук и презануднейшей, бдительной опёки. Даже обсуждение пережитого тоже пришлось отложить до вечера, когда в горле перестанет надсадно першить от любой фразы. Иногда вскакивая, и прохаживаясь мимо постели больного, Людвиг выслушал историю о случившемся на мосту: скрежетая зубами и временами вполголоса изрекая всякую брань. — Вигге, мне полегчало — говори уже громче. По-немецки и по-французски понял, хотя не бываю, как ты, на стройках... Но что ты за слово на вторую латинскую букву в пятый раз повторил? Звучит так изящно... — А, это... русское, переводи как желаешь. В самый раз для этой мелкой паскуды, что едва тебя не угробила! Тебя!! Да лучше бы... вместо арифметики розгами отлупил, чтобы сразу думать забыла! Нет же, няньку из себя корчил, придурок! Вот и загремел под самую глупейшую подделку любви — благодарность! Ну хоть ума хватило не клюнуть! — Причём тут благодарность, Вигге? Вот её как раз нет. Я ведь ещё не до конца рассказал. — больной возразил ещё более охрипшим голосом. — Ох, да мне плевать, что было в той дурной голове. Сейчас после отвара договоришь. А пока скажи, куда ты просил тебя отвести, как поправишься? — А... никуда. Я, наверное, бредил. "Философские споры — не для сердца! Справлюсь сам. Лишь бы ночью опять не бредить."

***

По прошествии нескольких дней, которые Себастьян проводил в постели, по его мнению, на редкость бездарно, в особняк Ренненкампф, как обычно, доставили свежую почту. Пятидесятилетний хозяин дома, старший советник дорожного департамента Отто Германн Ренненкампф просматривал газету, бормоча себе под римский нос, гордость мужчин двухвекового рыцарского рода, смягчаемый у изредка рождавшихся девочек. — Ах, как же приятны берлинские новости без оккупантов! Даже если происшествия: "Спасение малолетней самоубийцы на Шпрее"... Ага, на разрушенном мосту... в Шарлоттенбурге. Ох, опасное это дело... очень опасное... Хм-м. Прокомментировав одно лишь начало, мужчина молча углубился в заметку, мешая впечатления с рабочими вопросами: "Придётся, конечно, восстанавливать после пресловутых оккупантов, чтоб их черти взяли. Но каков герой, ух! Прямо канатоходец!" А затем молча обдумал приведенные имя с фамилией, и пристально посмотрел на сидевшую рядом дочь Амелинду, которая с вежливым интересом отвлеклась от чтения томика "Максимы" Ларошфуко. "Опять этот Ларошфуко... Уже бы наизусть могла выучить." Отто всё время казалось, что после весенней поездки в Гамбург его тихоня стала ещё задумчивей. Надеялся, что это связано лишь с поездкой... А на этой неделе служанка доложила весьма любопытное обстоятельство, которое пришлось уточнять в ближайшей книжной лавке. Явился туда весьма приятный, увлечённый музыкой, молодой человек и с тревогой расспрашивал об участи фрейлейн Ренненкампф и её родных в оккупации, здоровы ли. Нет, беспокойство вполне себе трогательное. Другое дело: чудно беспокоиться о семье, которым даже не представлен. И, уж тем более, чудно, что сей молодец вошедшую Амелинду удержал от падения на ступеньке, и произошла некая беседа... Уж какая беседа, служанка не успела прознать, а интеллигентный книжник, видишь ли, "не вправе вторгаться в приватное общение своих посетителей". Во всяком случае, внешность молодца по описанию крепко отдаёт всполоханным крикуном из Нойруппина. Правда, теперь получается, что крикун не так уж и плох... Точнее, совсем не плох. Можно даже осмелиться предположить, что весьма благонадёжен. Ну, ладно, к делу! Если у супруги чутьё работает разве только на сыновей, и то кое-как, то происходящее в этой белокурой головке — вверено ему, Отто Германну, как дорожный департамент. А разобраться несложно: всего-то задать невинный вопрос и посмотреть в эти ясные очи. — А ну-ка, дочка, попытайся вспомнить... — чиновник, прекрасно помнивший даже смотрителей и мастеров-укладчиков, неспешно приступил к наблюдению. — Тот парень, что в армию не хотел... ты ещё помогла ему связаться с другом, а я позволил, хотя не очень-то одобрял? Как его звали? — Се... Себастьян... Но почему... звали? Сердце Амелинды на миг оборвалось на бешеном стуке, соединённом с падением на пол книги. Она прижала к вискам дрожавшие пальцы. "Разрушенный мост... спасение какой-то заблудшей... папа сказал: опасное это дело... очень опасное... папе ль не знать? Не зря он больше не приходил, зато... мне снилось, что я глажу ему лицо и руки! О Господи!! Неужели мы виделись в его последний день... и последний раз?" — Ах, ты ж моя бдительная грамотейка... Да "зовут", я имею ввиду, "зовут"! Протягивая резко побледневшей дочери газету, отец неопределённо ухмыльнулся, пока не зная, что делать с нею и с новостью про отважного канатоходца. "Ну что, понаблюдал, сыщик ты старый, недоделанный?"