Глава 44. Лёгкие решения трудных вопросов

— Ну что, меня, наконец-то, медицина отпустила на волю! Так что, вперёд, за твоей землёй. Правда, сколько можно тянуть, Вигге? Укажешь с закрытыми глазами наугад, как мы делали с темой трактата. Вот и всё! Таким бодрым призывом Себастьян прервал долгие раздумья друга о выборе пожалованного участка — после врачебного осмотра на пятнадцатый день болезни. В первые дни по приезде в Берлин, взявшись присматривать за больным, фон Гольцвальд не то, что по ведомствам не расхаживал, а вообще не отлучался дальше ночлега в собственной комнате. Но молодое здоровье взяло своё, и спустя трое суток медик с осторожностью намекнул об исчезновении угрозы лёгким, настаивая блюсти ещё продолжительное время домашний режим. Себи, при своём уверенном поведении в обществе, всегда умел развлечься наедине и тут же начал настойчиво всех посылать по заброшенным делам. Чтобы Томаш смелее искал работу, ему добавили ещё одну хвалебную рекомендацию о верной службе дворянину Кёллеру. Хозяин гостиницы, конечно, прекрасно замечал, что оставленный в одиночестве постоялец иногда "развлекает" себя где-то на свежем промозглом воздухе, но предпочитал не вмешиваться. Земельно-строительный департамент находился не так уж далеко от их гостиницы на Доротеенштрассе, однако Людвиг две недели разбирался со всем, чем угодно, только не с королевским подарком. Прогуливаясь по набережной и улицам, оживающим после потрясения, и видя пустоши, он размышлял о предстоящем обустройстве, пытался изыскать в себе тягу к землевладению... и не находил. Как же тогда выбирать, по каким показателям? То недоразумение, что молодой фрайгер толком не имеет личных владений — если не считать формальной части постылого фамильного особняка, что, наверняка, предназначен целиком родительскому любимцу, не особо смущало. Бывали, конечно, выдумки о своем доме, куда можно впускать только приятных себе людей — но когда бывали-то: в наивные тринадцать? Приятных людей в трактире или на съемной квартире можно принять. Путешествия, хоть короткие, хоть длительные, подобно теперешнему берлинскому — вот о чём мечталось в постылой прикованности, а уж точно не цепляться к стенам, по крайней мере, пока сил хватает. По всему выходило, что личные владения фрайгеру, вроде как, вообще не нужны... И вот, приблизился отъезд и откладывать стало некуда, хоть бы даже предпринять визит во второй половине короткого осеннего дня. Представ перед раскрытой тетрадью, Людвиг по дружескому совету зажмурился и протянул палец наугад. Слепой выбор остановился на ленном владении некоего барона, который, согласно прилагаемой документации, получил землю на улице Хусаренштрассе от Фридриха I Вильгельма в полунезавимимое условное держание, с правом передачи наследнику мужской линии на первое поколение, и прочее, прочее... Единственное, что не вызывало никаких вопросов: это приложенный указ о переименовании улицы на Вильгельмштрассе в 1740 году, после кончины прежнего короля. Однако, в обилии прочих юридических тонкостей, изложенных убористым почерком, почти всё выглядело непонятным, и самолюбие образованного человека вынуждало хоть как-то разобраться перед тем, как ставить подпись. — Простите, я не хотел бы никаких споров и тяжбы... Земля в бурно растущих, ведомственных кварталах столицы — и передана обратно короне... Имеются ли сведения о фамильном древе наследников? По многозначительному покашливанию за спиной Людвиг заподозрил, что лезет, куда попало. К счастью, чиновник не рассмеялся, а принялся обстоятельно пояснять: — О, молодой человек! Ваша гражданская бдительность весьма похвальна, только не в случае королевских рескриптов. Барон фон Шеллендорф скончался в вольном ганзейском Гамбурге, в 1734 году, не оставив сына, который мог бы хлопотать о новом рескрипте для следующих поколений, да и то, хлопотать в том случае, если б участок полноценно застроили. А здесь, как изволите прочитать, лишь возведены хозяйственные постройки, что не есть презентабельно, особенно в этих кварталах — вы совершенно точно их оценили. Таким образом, земля была изъята из наследства и прочие потомки барона, если даже таковые есть, не потревожат вас, поверьте. "Удивительно, какое совпадение... так близко отсюда, и близко от Академии. Именно здесь, между воротами на Бранденбург и Доротеенштрассе, я без конца проезжал". — подумал Людвиг, ставя подпись о вступлении в пользование землёй. Сразу же на выходе фон Гольцвальд предложил своему сопровождающему вернуться в тёплые аппартаменты, а сам отправился смотреть владения. Позднеоктябрьский ветерок обдувал наросшие липы, клёны и увядающую мелкую поросль, что, очевидно, в летнее время не дала бы пройти, но теперь лишь обещала воспрянуть в следующем году. Шелест был какой-то приветственный, словно владелец уже направлялся к несуществующему подъезду. "Интересно, как бы эта облетающая липовая ветка смотрелась у второго этажа... непременно ложилась бы на полукруглые оконные арки и в июле услаждала запахом спальню?" Как для алчности новоявленного собственника, так и для бодрящего азарта зодчего, охватившее Людвига волнение было слишком тёплым, словно встретил... родную душу, как бы странно это не звучало. "Просто никогда ещё перед начертанием не приходилось осматривать заросшие пустыри в обществе одной листвы. И, вообще, нечего сочинять! Исполню долг перед Берлином и продам порядочным людям". — отмахнулся он от странных ощущений. В эти же минуты, в наступающих сумерках, отосланный в гостиницу Себи взглянул на физически существующее окно третьего этажа на улице Фридрихштрассе, и достал из-за пазухи простую свирель. Несколько дуновений в трубочку издали незатейливый мотив, и следом в окне показалось радостное личико Амелинды.

***

Появившись здесь впервые, после трёх суток жара ещё неуверенно стоя на ногах, Себастьян прислонился к стене той самой книжной лавки, изучая створки жилого этажа. В ходе исследования ему как-то удалось не перемёрзнуть и даже не опозориться за пустующую кровать в своей комнате. Спустя четверть часа во втором окне от угла мелькнула белокурая головка. Её обладательница замерла на мгновение и припала к стеклу, зардевшись от радости. Влюблённый соглядатай вспыхнул в ответ. Амелинда метнулась накинуть редингот с капором, и распахнула одну створку. Даже если бы это действо не было ежедневным, внушённым с детства для стойкости к холоду — так хотелось рассмотреть его! Он стоял, чуть прикрытый кроной молодой липы — живой, целый! Только явно изменился — будто очень уставшим выглядел. Девушка очертила рукой своё обеспокоенное лицо и глаза, следом указав на него. Себи подмигнул в ответ и сделал знак закрыть створки. Однако остался ещё на некоторое время и спустя пару минут был вознагражден вылетевшей из окна перчаткой из серого бархата с листом бумаги внутри. Любезный господин Кёллер. Мы все восхищены вашим поступком из газеты. Однако, я почувствовала в тот день и вижу сейчас, что вы серьёзно пострадали. Осмелюсь просить вас беречь себя, мне это очень важно. Письмо было написано наспех, перо гнулось в руках. Было бы время — Амелинде очень хотелось написать больше, поведать о том, как обрадовалась их случайной встрече и видела в тревожном сне, о своём волнении от заметки и отзыве единственного человека, чья сдержанная похвала стоила многого. Многословие заменила одна перчатка: а поймёт ли приезжий юноша, что в придворном берлинском обществе это означает полное разделение чувств поклонника? Ещё через день юный ученик знакомого продавца из книжного магазина принёс Амелинде коробочку с изящным лебединым пером в серебряной оправе, прикрывшем стиснутое послание.

Милостивая фрейлейн Ренненкампф!

Позвольте доверить вам истину, которую диктует перу моё сердце. Прошедшие месяцы после нашей первой встречи в Нойруппине, когда вы милосердно снизошли к моему отчаянию, я видел перед собою ваш образ, манящий душевною и внешнею красотою. Чувство глубочайшего стыда за недостойную мужчины просьбу заставляло меня бежать от чувства несравненно более высокого, безумного и прекрасного, которого я никогда не испытывал. Нет смысла скрывать, что второе сокрушительно победило, и я почёл бы величайшим счастьем подарить его вам на всю жизнь. Но сейчас молю Вас только об одном: не подвергать себя опасности холода, чьё коварство уже лишило меня бесценного наслаждения вашим обществом. Поверьте, мне хватит смирения любоваться вами через стекло, в ожидании вожделенного часа, когда расстояние перестанет разделять. И тогда я смогу сыграть для вас на скрипке, а не свирели, которую внезапно решил освоить.

Ваш покорный слуга, господин Себастьян Кёллер, магистр искусств.

Обменявшись сдержанными в рамках приличия письмами, они ещё несколько раз общались через окно, к которому Амелинду привлекали с улицы ненавязчивым духовым посвистыванием. В лексикон влюблённых вошли улыбки, нахмуренные брови, чтобы прогнать друг друга с холода, и прикосновение губ к ладони, отправляющей поцелуй через пространство. Казалось, будто сам воздух связывает их лёгкими, неразрывными паутинками. Нельзя сказать, чтобы характеру девушки не хватало смирения. Однако, недавняя болезнь Себастьяна отнюдь не казалась ей помехой любви, даже если бы сразу оказалась рядом после его испытания на мосту. А ведь с тех пор прошла уже неделя, началась другая, и перенесённая простуда вовсе не сдерживала в хождении под окна. При этом, к ней не то, что не спешили с визитом в тёплый дом, а даже не обещали время следующего прихода на улицу, чтобы тайком устроить прогулку. Конечно, камеристка и горничные всюду, кроме спальни, следуют по пятам, и выкручиваться она не привыкла, но сейчас чувствовала себя способной на любую уловку, чтобы снова обняться. О, если бы Амелинда знала, как эти странности не давали покоя самому Себастьяну! Mein Herz entbrennt in tausend Seufzern, wenn deiner Augen sanfter Glanz mir naht... — этот текст из трагедии английского драматурга о запретной любви как нельзя лучше подходил к его ощущениям при узревании в окне вожделенного лица и фигуры. С присущей самоиронией Кёллер сознавал, что несчастный веронец Ромео, тайком осаждавший балкон возлюбленной, имел для того более веские основания: непримиримая семейная вражда и наличие графа Париса. А ему, радушно принимаемому в лучших домах Киля и родного Эйтина, мешала смехотворная застенчивость, нелепая для его живого характера, привлекательной внешности и репутации перспективного жениха (что правда, по голштинским меркам). Почему-то в Голштинии, где времени на ухаживания хватало в избытке, Себи и в голову не приходило робеть перед незамужними барышнями. Но как заявиться в святая святых — её обиталище, предстать перед родителями, хоть бы и восхищенными происшествием из газеты? Да ещё с вопиюще непрезентабельным болезненным видом и сиплым, противным голосом, отчего сам себе кажешься отталкивающим бродягой? Да легче снова забраться на тот разрушенный мост... Вот и тянул влюблённый молодой человек больше десяти дней, глядя порой сквозь меняющие лик волнистые стёкла, отчаянно желая коснуться рукой щёк, тонких бровей и волос, а потом бесконечно спрашивать всё на свете: что нравилось в детстве, и что теперь, какую музыку и литературу читает. А если Амели его не слушалась и давала любоваться без стёкол, то впридачу ощущал себя трусливой, самовлюблённой скотиной. Однако, служебный долг в Киле, отодвинутый сверх всяких приличий, и привезенный из Шарлоттенбурга багаж фон Гольцвальда ради настигающего вплотную отъезда, усиленно подгоняли к действиям. Пора бы завести знакомство с семьёй и вживую побыть рядом с Амелиндой, получить право открыто ухаживать и вести переписку — для начала, чтобы предварить помолвку. Хотя, будь его воля, забрал бы с собою немедля, в одном седле, с приданым или без него. И теперь, очутившись у дома Ренненкампф сразу после выздоровления, которое лекарю условно пришлось объявить под бодрым нажимом пациента, Себастьян окончательно осознал: довольно уже свирели и взглядов через окно! Завтра же он устроит своей Амели сюрприз — явится с неожиданным визитом, прикупив у того же неуловимо сочувствующего книжника недавнюю адаптацию Шекспира в лексике немецкого классицизма. Фрау Ренненкампф, получив сообщение от слуги, что некто Себастьян Кёллер, кильский дворянин и магистр искусств, явился просить встречи с её дочерью, предпочла действовать настолько решительно и быстро, как требовало достижение цели. И цель была, как никогда, близка. Не далее, как сегодня ожидался другой визит, вожделенный с предпоследнего перед началом осады бала, когда на её прелестную дочь обратил серьёзное внимание тридцатилетний граф Алистер фон Шуленберг и сообщил о намерении вскорости навестить. Но помешала осада, затем оккупация... Граф довольно рано покинул Берлин и вернулся только сейчас, однако боязнь фрау пропустить его визит заставила как можно раньше вернуться с Амелиндой из поместья. Прусский дипломат и камергер знатного рода, владелец хорошего состояния и прочих достоинств, прослыл настолько безупречным, что даже супруг не успел найти по обыкновению недостатки. Второй обычай супруга: спрашивать мнения дочери обо всём подряд, ещё больше забивая сомнениями её раздумчивую головку, возникла исключительная возможность избежать. Столь бешеной занятости, какую дорожному ведомству устроили оккупанты, женщина не помнила со времён становления молодого Отто на служении государству. Маловероятно, что по приезде он начнёт возражать против свадьбы, если Амелинда успеет пообещать. Спальня дочери была достаточно защищена от звуков гостиной, куда ей пришлось провести посетителя. Лет пять назад они распорядились так произвести ремонт и распределить комнаты, чтобы взрослеющей девочке никто не мешал в тишине предаваться своим увлечениям. — Видите ли, господин Кёллер. Ваше сближение с моей дочерью сейчас весьма нежелательно. — едва опустившись в мягкое кресло, заявила миловидная, внешне отдалённо похожая на дочь, ухоженная дама под далёкое звучание клавесина. С белокурыми локонами, одетая в не по-домашнему торжественное тафтовое платье в пастельных тонах, фрау Ренненкампф безупречно вписывалась в общий стиль гостиной, даже слишком безупречно, словно сливалась с кремовой обивкой дивана и стульев. — Рука и сердце Амелинды уже заняты другим претендентом, обеспеченным и знатным графом, который обеспечит ей достойное место в высшем столичном обществе. Прямо сегодня по обеде состоится помолвка. Будьте же скромны и благоразумны, если желаете ей счастья. Себастьян, всех уверяющий в отсутствии всяких жалоб, сейчас понял, что прежнее обаяние здорового духа, видимо, ещё не совсем обрёл. Нечто он возразил, наподобие настойчивой просьбы лично повидать девушку, к которой испытывает настолько светлые чувства, что они вполне восполнят замену берлинского общества на кильское. Но произнёс, видимо, сипло и неубедительно, после чего был вынужден удалиться, безнадёжно сдавливая некстати назревший кашель. — Счастливого пути домой, молодой человек. Берегите здоровье. — Дальнейшие визиты этого господина весьма нежелательны — громко сообщила хозяйка дома дворецкому и пробормотала, когда дверь закрылась: — Господи, только чахоточных провинциалов не доставало. Хорошо, Амели за музицированием с третьего этажа ничего не слышит... Слуга кивнул, незаметно пожав плечами. "Уточню у хозяина, когда спросит, кто в его отсутствие посещал". Спустя часа два Амелинда, по наказу матери причёсанная и облаченная в нежно-голубой шёлк с пышными фижмами, с сожалением отошла от окна. Она только что случайно заметила маячившую знакомую фигуру, только, почему-то, свирель до сих пор не прозвучала: может, дома забыл? Но как же обидно, маменька в третий раз посылает за нею в будуар, чтобы поспешила в гостиную! Известно зачем, сегодня с утра известила — граф, расточавший в августе на балу сдержанные комплименты, явится просить руки, и таки явился: помпезная золочёная карета с гербом, что остановилась у дома, никуда не сдвигалась. Амелинда знала, что мать её в целом любит, желает самого лучшего, но воспринимает, как безмолвную красивую куклу, и, ощущая себя в кукольной оболочке, вечно терялась, когда приходилось перечить. Отец же воспринимал свою Амели думающим человеком, и ему проще было честно сказать, а уж все прочие разбирательства с нежеланными поклонниками он брал на себя. И за брачную сделку именно в его отсутствие обидно вдвойне! "Папочка, я всё понимаю: разруха ужасная на мостах и дорогах, но вы так мне сейчас нужны!" Девушка мельком пробежала по углу прикроватного столика, выступающему из-за светлого балдахина, вспоминая, как лежала её поэтическая тетрадь, куда недавно вклеила потихоньку вырезанную часть газеты. После того, как Себастьян предстал живым под окном, ей теперь приносило наслаждение читать написанное о нём, даже просто проводить тонким пальчиком по имени и фамилии. Слегка подзабытый с лета, среднего телосложения тридцатилетний мужчина с приятными чертами лица, в тускло переливающемся светло-сером бархатном платье под тон парика, вежливо приподнялся из кресла. И отложил в сторонку раскрытую тетрадь... ту самую, личную, до сих пор неприкосновенную, тетрадь сочинений! От вероломства у Амели перехватило дыхание. Нет, матушке, определенно эта блестящая партия до полной одури вскружила голову: ещё ни разу, никто, и матушка в том числе, не вторгались в её сокровенные записи! — Амели, доченька, пока ты собиралась, я дала господину графу ознакомиться с твоим творчеством! Молодой человек вежливо пролистал стихи, которые с детства терпеть не мог, лишь отмечая для себя круг девичьих интересов и мыслей. И вдруг наткнулся на вырезку из газеты, быстро пробежав глазами. Не только возможность обсудить хоть что-то внятное, в отличии от нудных стихов, подсказало Алистеру зацепиться за эту вклеенную заметку. Стало любопытно: зачем это здесь? Всё таки, причуды и тайны будущей супруги лучше определить заранее. Судя по отзывам, фрейлейн получила пригодное для высшего света домашнее образование, скромна и сдержанна, а если смотреть воочию — даже у него, искушённого, желания возникли гораздо менее затейливые, нежели просто приобрести спутницу для продолжения рода. Однако, важно помнить, что все это — оценки на слух и на первый взгляд, и совсем не хочется обнаружить после венчания, что за ними прячутся хлопоты... — О, вижу, здесь не только стихи, а волнительные городские истории! Уж позвольте, сразу выскажу свои впечатления... — вежливо начал граф, ничуть не спрашивая позволений, а лишь для того, чтобы позабавиться конфузом возможной тещи. "Кажется, матушка немного не расчитала, чем обернётся хищение дочкиных записей. Вот как раз и первые хлопоты объявились..." — Я, конечно, уважаю любой спасательный подвиг. Однако до чего неоправдан риск, подумать только! Молодой учёный, силён душой, головой и телом: если не сам, так воспитанные им питомцы, возможно, когда-нибудь решат исход битвы или прославят германскую нацию великим изобретением! И эта ценная для общества жизнь могла оборваться от глупости какой-то блаженной, которая не знает, чем занять свою! Спрашивается: ради чего? Да простят меня милые дамы, я рассуждаю весьма цинично, однако со мною бы согласился один английский юрист, верующий в потомственное развитие человечества. Но, всё же, дорогая фрейлейн Ренненкампф, осмелюсь теперь спросить вас, что вы нашли в этой заметке необычного и волнительного? "Я ощутила к несчастной враждебность, а ваши слова о нём поистине усладили мой слух. Но, к сожалению, мы сходимся только в отдельных мыслях." — О, боюсь, вы не сможете понять меня. Я, напротив, нашла вдохновение в этой попытке смерти: броситься с моста, как птица, и захлебнуться — в этом есть что-то прекрасное и возвышенное... — Амелинда... девочка моя. Что ты выдумала такое! — фрау Ренненкампф покрылась пятнами, проступившими через румяна и пудру. — Самой покончить свою грешную жизнь, когда рухнул мир и всё восстало против тебя! Выслушав произносимые отрешенным, мечтательным голосом богомерзкие вещи, граф пристально проследил за последующим взглядом из-под опущенных ресниц: более, чем осознанный, никакого блаженства и сумасшествия, как должно бы заподозрить. И усмехнулся. — Я желаю вам благоразумия, любезная фрейлейн, точнее — счастья. А сейчас позвольте откланяться. Вспомнились срочные дела, непростительно забыл. Потешившись удручением матушки и ласковой признательностью, выраженной на лице дочери, он поцеловал обе ручки и вышел на улицу, где его ожидал экипаж. Всё это время Себастьян слонялся по улице, низко надвинув шляпу, делая вид, что обронил нечто, и тут же поспешил поравняться с каретой. Пожилой камердинер учтиво открыл дверцу: — Надеюсь, ваша милость успешно решили брачный вопрос? — О да, решил! До чего милая и остроумная девушка! — добродушно воскликнул аристократ, исчезая внутри салона. Задержавшийся на небольшом отдалении Себастьян ухватился за дерево, закашлявшись от внезапной нехватки воздуха. "Не хватало тебе графа Париса? Вот же, объявился. Иди же, поборись за неё! Поясни, что полгода мечтал, один раз обнял и неделю стоял под окнами, посылая воздушные поцелуи. Только помни, братец, она сейчас дала согласие не тебе, а ему. Так что бестолковы твои порывы, теперь уж действительно, бестолковы..." Не оборачиваясь, он медленно побрёл к гостинице. — Когда изволите начинать подготовку к свадьбе? — камердинер вежливо переспросил, присев напротив господина. — Нет-нет-нет! Здесь пускай готовится некто Кёллер. А мой выбор ещё не окончен, есть ещё парочка прелестниц... Трогай! — Верно ли я понял, ваша милость, что вы уступаете эту прелестницу... какому-то Кёллеру?! — верному слуге, знающего молодого господина с детства, не возбранялось иногда с почтением возразить. — Почти верно, Дитрих. Не в моих принципах уступать своё, но ты упустил условие — прежде не трогать чужого. Я не собираюсь брать в жёны девицу, уже заранее мечтающую о другом.

***

Людвиг прибыл в гостиничные аппартаменты в настроении, совершенно противоположном своему другу: ему доставило облегчение снять неопределенность с последнего предотьездного дела, которое было связано с Томашем. Невзирая на две рекомендации и словесные предложения обеспеченным знакомым, возможности устройства богемца для дальнейшего заработка на выкуп земли, устремились к отсутствующим. После разрушения заводов и обнищания ограбленных семей в Берлин грянула бедность и безработица: по городу в поисках удачи бродили ограбленные торговцы и мелкие промышленники в поисках возможной ссуды на восстановление своего дела, труженики, потерявшие места на производствах, и сокращённые домашние слуги. Впридачу, даже если бы обстановка чудом наладилась, подчинённых Австрии чехов теперь не слишком здесь жаловали из-за жестоких бесчинств австрийцев. Исходя из отказа бросить человека на произвол судьбы, сперва думалось забрать его с собой. Но решение выглядело каким-то громоздким. Прежнего слугу, Михаэля, ценного своими кулинарными и прочими талантами, устроили на кухне университета, лишь ради того, чтобы тот при своей востребованности не променял господина. Этак придётся в съёмных комнатах с ними двумя тесниться, да и зачем тащить Любомира в такую даль от родной Богемии? А второй путь, более верный, пришёл в его голову ночью после вечернего смотра собственной земли, с безуспешными попытками проникнуться её ценностью. Право же, несправедливо, что одному нечаянно досталось нечто ненужное, непонятное, а другой пытается удержать такое же многолетним трудом на чужбине. Сегодня фон Гольцвальд посетил ювелира и велел поделить слиток на годовое безбедное бытиё ровно пополам. Четыре марка золота составило около сотни талеров — четырёхлетнее жалованье, а также примерная стоимость заложенных крестьянских владений. Способ хранения и перевозки денег в виде небольшого куска металла прекрасно оправдался в Шарлоттенбурге, а в Богемии пригодится особенно, поскольку прусское серебро на австрийские гульдены там разменяют с большой потерей. Осталось только подробно разъяснить про обмен. Однако, беседу с пока ничего не ведающим богемцем пришлось отложить. Себастьян, обнаруженный в темноте своей комнаты совершенно подавленным, не выдержал пристрастного натиска о внезапном ухудшении здоровья, и признался другу в своей любовной неудаче. — Жаль, что изначально молчал. — коротко ответил Людвиг, нащупал во тьме канделябр, и заняв от слабо тлеющего камина лучину, принялся зажигать свечи. — Нет-нет, я согласен — тема сугубо личная! Мне жаль полезных сведений, которыми я мог поделиться. — он тут же поспешил пресечь повинное выражение на без того убитом лице, о чём до сих пор лишь догадывался по безжизненному голосу. — Каких сведений? Сплетен, что ли? — Себи поморщился, сдавливая поверхностный кашель, который за сегодняшний день уже изрядно достал. — Я их нарочно не собираю, просто, ввиду плохого зрения, имею хороший слух, особенно, при знакомой фамилии. Вообрази, один приличный, обеспеченный молодой дворянин был отослан в августе упомянутой фрау едва ли деликатней, чем ты... и также под предлогом скорого сватовства какого-то графа. Амелинда — прекрасная, отзывчивая девушка, и явно испытала к тебе симпатию, но, видимо, послушная дочь... — Её, наверное, насильно уговорили... Она... кажется, что-то больше ко мне испытывала. — Допустим, хотя я в этих ваших испытаниях ни черта не смыслю. Но толку, если их заглушают уговоры маменьки? — Я мог бы увезти её в Киль. Чтобы не заглушали. — обречённо возразил Себи. Разговор с возможной родственницей, что выпроваживала без права принять ещё раз, угнетал и тягуче цеплялся на уныло правильный довод Людвига. Найти, поцеловать, отговорить, увезти, достойно обеспечить — неплохо звучит, но... её согласие графу! Скандальный отказ — ради пришлого малознакомого дворянина? — Пойдём, Себи! Решительный призыв раздался сквозь раздумья Кёллера, словно из тумана. В этом тумане Людвиг отошёл в прихожую к вешалке за парами кафтанов и плащей... и сообщил слуге, чтоб ожидал их к утру, для важного разговора. Почему к утру? — Вигге... ты чего это надумал? Да меня больше на порог не пустят, и даже ты ничем не поможешь... Вечер! И сам же сказал, что... — Есть пороги, на которые пускают всегда. Хоть графа, хоть разночинца. Там не уговаривают, а платят. Подскочив со стула, Себастьян резко вдохнул открытым ртом воздух, но даже надоевший кашель от потрясения где-то замер посреди глотки. — Т-ты... ты что же это... мне предлагаешь? Как можно... вот просто так, сразу? Людвиг взял за согбенные плечи, оказавшиеся намного ближе обычного, и чуть тряхнул. — Прости, мне больно видеть твои страдания из-за девушки, которая даже не успела тебя оценить. Поэтому, угощу приятным, исцеляющим досугом, заодно сам попрощаюсь. Выбор за тобой. — Хоть где-то мне оставляют любезно выбор... Себастьян всегда подозревал, что синие глаза фон Гольцвальда излучают убедительность, если, конечно, их обладатель при этом не мямлит. Вот сейчас, в отличие от него, точно не мямлил: реплики звучали чётко, словно команды. Да и вообще, они оба, какими-то мутными дьявольскими кознями, по очереди отражают друг друга в зеркале. Не далее, как весной, в том же городе, в комнате с той же обстановкой, происходило почти то же самое... только теперь поменялись роли! "Зеркально поменялись местами... выходит, прав теперь он. Я был и остался для неё первым встречным — нужно умереть и жить дальше! Тем скорее зарастёт память". В уже знакомую прихожую женского дома к посетителям спустилась приглашённая Бербель и ещё одна барышня. — Ого! Какие гости! И опять вдвоём! Шатенка без лишних церемоний кинулась обниматься с постоянным посетителем, которого подозревала погибшим, но тот шепнул ей тихо, отстраняясь: — Сегодня твоё внимание нужнее ему. Припоминая с весны излишне весёлый задор, Себастьян поспешно кивнул на спутницу, изящную, стройную, как лань, что не обещала своим меланхоличным видом столь бурной, обязывающей суеты. Но главное... она была белокурой с голубыми глазами. — Как очаровательный господин желает провести вечер? — греховная жрица присела на его колени и принялась развязывать шейный платок. Себастьян в задумчивости взял ласковые руки в свои, и поцеловал, глядя куда-то мимо. Комната с тускло мерцающими свечами для благовоний, вычурными статуэтками, тяжёлыми бардовыми портьерами на окне и пологе, и сама девушка, за жеманной улыбкой скрывающая усталость: всё окончательно показалось чужеродным, натужным. "Желаю её видеть в последний раз. Физически, всеми точками тела". — Подай мне какой-нибудь шнурок, чернильницу и бумагу, только, пожалуйста, без аромата. — Ох, ну вы и шутник. — недоверчиво посмотрела барышня, наматывая на пальчик завитой локон. Моя любимая, прекрасная Амели! В первый и последний раз позволю себе обратиться столь дерзко, именно так, как мечтал называть целую вечность на основаниях, данных богом и людьми. С этого дня тревожить вас больше не посмею. Будьте счастливы с вашим избранником. — Такого красавчика променяли на другого избранника? Ой, не верю. — заглянув через плечо в письмо, хмыкнула хозяйка отвергнутого алькова. — Ты также умопомрачительно хороша собой... Молодой человек продолжительно подул на чернила, перевязал посередине скатанное в трубку письмо и направился к двери. — А выспишься, будешь ещё красивей. Письмо на шнурке напоминало дипломный свиток магистра. Что ж, лучше снова побыть циркачом, нежели доверять посланцам и тем, кто эти послания перехватит. Подойдя к особняку, Себи рассмотрел оценивающе русты на двух нижних этажах и окна с фронтонами, филёнками и лепными гирляндами. Цепляясь за русты и гирлянды, он поднялся на карниз окна цоколя, затем подтянулся к подоконнику бельетажа и стал на широкий фронтон, откуда головой и плечами уже доставал до нужного окна. Оставалось только броском зацепить петлю шнурка за треугольный сандрик, чтобы подвесить бумажный свиток. Шесть вогнутых стекол отобразили приближающийся издалека знакомый силуэт, потом в одном из створок вспыхнули румянцем щеки, распахнулись очи, в потрясении ладонь прижалась к губам. Прощальный воздушный поцелуй вышел смазанным: одной рукой за подоконник невозможно было долго держаться, а где-то снизу уже раздался тревожный вопль о грабителях. Кёллер стремительно спустился, почти наугад выбирая нужные выступы. Случайно оказавшись между двух масляных фонарей, осветивших Амелинде его фигуру, он метнулся в полутьму, не оборачиваясь, и намереваясь теперь уж точно не вспоминать — никогда и ни за что!