Глава 46. Обыгранный мститель

Киль, лето 1759 — октябрь 1760

Срок, предоставленный Генриху для домашней подготовки к военной службе, подходил к концу. Его отец надеялся, что сын остепенится за это время, а на что надеялась скорбно вздыхающая мать, можно было только предполагать и потешаться. Как злорадно язвил Генри, голштинской фрайфрау просто не по силам распустить многосотенное войско, иначе она бы это сделала непременно. За это время юноша действительно оставил хулиганские выходки и сомнительные компании. Случайно получив крупный карточный выигрыш, он, неожиданно для себя, не просадил его немедля, и даже не поспешил заплатить откуп за Ирми — а зачем ей нужен зависимый голодранец, перебивающийся с мелких выигрышей на подачки скупых родителей? Деньги он решил вложить в новую фаянсовую мануфактуру, дерзко предложив двум молодым, начинающим купцам себя, дворянина, в совладельцы. С той поры Генрих несколько раз в неделю проведывал соседний Ренсбург, помогая напарникам и фактору производить закупки, вести переписку и дела. По возвращении он хвастался родителям, как удачно составил письмо в крупный торговый дом (купчики без его эпистолярного таланта не обойдутся), или докладывал о наблюдении за работой формовщика, глазировщика, художника, позолотчика, печника и сушильщика. Слушать его было одно удовольствие. И не беда, что пай совсем небольшой, а серо-карие глаза, которые в детстве охотно таращились на весь мир, теперь всё больше скрыты под опущенными ресницами. На первый взгляд надежды Иоахима целиком оправдывались. Даже приходилось сожалеть про эту военную затею — сам-то почти не служил, вот и без потомков в армии обойдутся. Ну, уж так получилось: один калека, а отдай второго — так вся Голштиния останется без фаянса, а родители без надёжного куска хлеба. Его извечная алчность победила даже дворянскую спесь и тягу Маргареты опекать на каждом шагу. Старший фон Гольцвальд лично приглядывал за супругой, дабы та не вздумала оскорбить самостоятельные коммерческие стремления мальчика, преследуя в рабочих выездах на случай вероломного нападения столовых сервизов. Ведь если не мешать, наследник отслужит положенный срок в полку, да выйдет в отставку преуспевать и богатеть им на радость. Обучение строевому шагу и стрельбе проводилось прямо под матушкиным длинным носом, бережно и ненавязчиво. А вот искусство настоящей битвы постигалось Генрихом в том же Ренсбурге. Нет, напряжение головы принципами торгового оборота и голландскими технологиями производства его тоже не отторгало, просто удачно служило прикрытием. Если честно, купчики прекрасно обходились и без него. А вот он бы разорился без них через месяц. Один из лучших учителей фехтования в Голштинии тайком обучал его достойному владению холодным оружием. Молодой дворянин осваивал не только технику поединка на шпагах, а также боевую саблю, кинжал и различные приёмы для полноценной защиты со щитом и дегой. Времени, конечно, ужасающе не хватало: иные с отроческих лет не спеша это всё проходят, а тут ещё и дела фабричные, да подготовка формальная в полк. Но зато хватало желания обучиться назло помехам. А вот для чего это было нужно — особый вопрос. Одно точно: возвращение в Киль, с дальнейшим преуспеванием ради сытой родительской старости, исключалось в любом случае. Небольшая доля в мануфактуре будет продана приятелям-совладельцам, уже неплохо поднявшимся — поигрался в фабриканта и хватит. Военную службу в российской столице Генрих рассматривал, как отвлекающее действо, которое позволит покинуть родной дом навсегда, заступив на борт корабля. Чего уж там, вначале он вообще не вникал в подробности своего зачисления в будущие капралы, озабоченный выбором подходящей мести. Хотя вышло тогда, конечно, занятно. Особа, подлежащая мести, ужасно переживала! Папаша, за каждой трапезой обещавший заявить о нём в рекрутинговую контору, прозевал из-за лени целый месяц, пока не опомнился, что контора открыта сезонно. И надо же, только собрался — и слёг с несварением желудка, наказав свою миссию жене. Судя по уверениям сопровождавшего кучера, принесенной расписке и мокрому от слёз платочку, фрайфрау Маргарета всё таки исполнила то, что от неё хотели. О, да она промочила бы все платочки в кильских галантереях, зная, что вынашивает её дражайший новоявленный фабрикант! Не просто отъезд в армию, от которой его так мечталось избавить! Изначально Генри надумал шантажировать мать от имени вымышленного грума, что заметил преступление в конюшне, с целью... да нет, не разорить, а лучше — посорить родителей. После чего они вдвоём с Ирми сбегут на чужой, недосягаемый континент. Порою грум превращался в исконную свидетельницу, которая будет пугать Маргарету своими сведениями всё оттуда же. Только Ирми была посвящена в туманное будущее, которое Генрих видел для себя, а, с некоторых пор, для неё также. Вливать в аккуратные бело-розовые ушки греховной жрицы всякие возвышенные лирические фразы у него никак не получалось. Но перебрав истории из сентиментальных и авантюрных романов, на которых совсем недавно постигал окружающий мир, Генри для себя пришёл к заключению, что испытывает к ней самое светлое, что вообще способен испытывать к людям. Уже хотя бы поэтому расстаться с нею не может. После долгого препирательства Ирмина сдалась и обещала с ним тайно венчаться — но только после того, как её "управитель" получит от Генриха вторую половину выкупа, чтобы в браке не нарушать верность. А до этого её отношение к предполагаемому спутнику жизни прошло несколько ступенек. Сперва ей было очевидно, что молодой человек тянется к ней из чувства превосходства, желая чувствовать себя менее несчастным. Возможно, роль жертвы могла бы унизить какую-нибудь благопристойную даму, однако Ирмине эта роль приносила отдых и спокойствие, а она их ценила больше всего на свете. Со временем как-то перестало значить, что Генрих фон Гольцвальд прослыл взвинченным скандалистом без определенных занятий, а изнутри напоминал сгусток обид на всех и вся — не падшей за такое судить, а лично для неё, пускай и неуклюже порой, он пытался быть бережным и заботливым. И тогда девушка начала жалеть Генри в ответ — за вечную подавляемость сумасшедшей матерью, пока не поняла, что признательность за доставляемые удобства и жалость воедино выливается в нежное чувство. Хотя принять предложение о замужестве поначалу казалось полной нелепостью. Очевидно ведь, их тайный брак не принесёт молодому дворянину ни наследников, ни приданого, ни полезных связей — ничего, кроме поддержки и совета. Но как-то страшно стало оставить своего милого друга наедине с его сумасшедшими намерениями, которые захватили его всерьёз. Между ними то и дело велись откровенные споры, подобно нижеследующему: — Не волнуйся, моя милая, я надёжно тебя упрячу. — он прижал её к себе, целуя в душистый пробор на распущенных льняных волосах. — Но, Генри, я совершенно не боюсь за себя. Мне страшно от того, как ты будешь исполнять свою месть. Ну чего тебе не хватает? Отслужи годик-другой в полку и найди себе новую мануфактуру, где-нибудь подальше от Киля. — Я хочу справедливого правосудия! — Генрих упрямо вскидывал голову. — Кажется, правосудие — это когда важные господа в мундирах и мантиях кого-то упекают за решётку или казнят. Но и здесь бывает несправедливо. — Я понимаю, малышка... Твой отец был невинно обвинён. Зато мой, проживая много лет с убийцей, додумался подсунуть на расправу полицаям одного типа, который работал в нашем доме и казался немного странным. Когда тот сбежал, его оправдали, но сперва очень торопились повесить. Потому я и хочу самосуд! — Согласна, продажной полиции и судьям нечего делать в семейном деле. Но как ни суди, а в любом покушении присутствует пострадавший. Догадываешься, о ком речь? — Нет! Я же сказал, что видеть его не хочу! — фыркнул Генри, замахав руками. — Только продолжаешь им пользоваться, как в учёбе. А видеть не хочешь за победы в той же учебе и зодчестве которые ему нравились, а тебе — нет. Между прочим, в своём желанном фехтовании ты вполне преуспел. Открыл талант в коммерции. Так, может, угомонишься? Не сразу, перемежая ласку телесную с терпеливо-откровенными речами, однако ей удалось переломить любовника отказаться хотя бы от шантажа и запугиваний. В остальном же он оставался непреклонен, избегая уподобиться родителю, покорному исполнителю воли жены. Согласно последнему принятому решению, Генри всё же собирался отплыть в Петербург в составе полка — для отвода материных глаз, и подождать Ирмину там. Через некоторое время они оттуда исчезнут любым способом, хоть бы и дезертирством. Благодаря приобретенным навыкам обороны и нахватанному опыту в деловых отношениях Генри полагал себя вполне готовым к уделу странствующего авантюриста.

***

Отправляясь в середине октября 1760 года в вербовочный штаб, он злорадно потешался, как объявит матери о скором отъезде. Молодой человек назвал распорядителю свою фамилию, которая была быстро найдена в резервных списках. Приунывшие в конце дня офицеры воспряли духом, когда рекрут из потомственных дворян сам предложил проверить его на владение шпагой и саблей. Испытывая опасения, что маменька снова вздумает опозорить его перед командующим, Генрих успешно показал школу французских ударов, меняя по очереди партнёров, начав с прапорщика и дойдя до капитана. Это была действительно знатная битва, в ход пошли столы, двери и портьеры: его учитель мог быть совершенно доволен, как применялись в групповой схватке отрепетированные фалконады и финты. Кажется, они там даже не надеялись получить такого бойца в какое-то захудалое учебное войско, и, разумеется, пообещали капралу фон Гольцвальду успешную карьеру при владетельном Карле Петере Ульрихе. На стене висела карта Российской империи, манившая всеми провинциями и концами земли. Генри видел карту не раз, но только сейчас его осенила свежайшая стратегия, намного проще всех остальных. Согласно вестям о болезном состоянии российской императрицы, их герцог почти на троне. А что, если взять себя в руки и заработать репутацию сознательного офицера? И зачем странствовать, как последний отброс, если можно откровенно попросить правителя Голштинии и всея необъятной страны, чтоб назначил смотрителем куда подальше! В производстве посуды он кое-что понимает, значит, и на уральских заводах поймет. Пока мамаша доберётся туда, её медведи трижды проглотят и выплюнут. Немного взмокший, Генрих отправился на медицинскую комиссию, где двое военных лекарей с удовлетворением отметили его превосходные телесные данные, поистине стрелковую зоркость и в целом отменное здоровье. Оставалось лишь в канцелярии подписать соглашение: на оформление дорожного паспорта для въезда в Россию, и обязательство явиться по весне для сложения присяги с последующим отплытием. И только выводя красиво первую "H", будущий капрал заметил полное имя на своём личном деле... — Как... чёрт возьми, почему... здесь... вот ЭТО? Генри одёрнул правую руку с зажатым в пальцах пером, и хватал ртом воздух. Аккуратным почерком писаря там ясно значилось: "Фон Гольцвальд, Людвиг Матиас, фрайгер". — А что не так? — невозмутимо спросил дряхлый старичок-секретарь, подвинув бумаги к себе, подальше от капающих чернил. — Согласно выписке из крестильной метрики, поданной год назад, ваше полное имя: "Людвиг Матиас фон Гольцвальд", рождён в 1739 году... — Но это брат мой старший! Подлог... просто подлог какой-то... Меня зовут Генрих Иоахим, рождён годом позже... — О, нам совершенно всё равно, кого из сыновей родители решили отправить на военную службу. Кому-то из вас давно пора, и так затянули до безобразия. — Я не стану откликаться на его дурацкое имя! — простонал Генри, едва не топнув ногой, как мальчишка. — Так вам никто и не позволит, молодой человек! Солдатские чины формально пройдены под именем, указанным здесь. Присяга в унтер-офицеры полка производится согласно метрике, нам тут самозванцев не надо! Как и разбираться в семейных подлогах! — То есть, я битые три часа проходил комиссии, а теперь — самозванец? Отлично! Только "всё равно" вам будет до первых манёвров, на которые придётся подать нашатырь с носилками! Кипя от бешенства, Генри, наконец, отшвырнул перо, так и оставив после короткого красивого начала какую-то пугливую закорючку. Ещё раз уточнив обе даты рождения, канцелярист хмыкнул, вышел из-за стола и похлопал по плечу, выпроваживая буйного кандидата в капралы под благовидным предлогом куда подальше. — Ну же, успокойтесь, юноша! Затянуть службу оказалось вам на руку. Судьбою несовершеннолетних сыновей, действительно, родители распоряжаются порой весьма деспотично. — дребезжал старческий голос. — Однако, к вашему брату это больше не относится! При наличии уважительной причины он вправе оспорить их решение, и даже сам распорядиться вашей судьбой, уступив свою вакансию... Правда, солдатские чины вам всё одно придется проходить заново. Но ничего, в течение года всё решится, если обдуманно и мирно, по-родственному... — Я ещё и кланяться ему должен, видали! — скрипя зубами, Генри скакал верхом то в одну, то в другую сторону, не зная, где излить негодование. Мамашу он был готов задушить голыми руками и отправиться с повинной в полицию. И к этой твари во времена благости и достатка когда-то приводили двух причесанных, умытых мальчиков, чинно кланяться по утрам! Одного сделала инвалидом и запрещённой службой хочет добить, второго доводит до нервной истерики, убиения и виселицы. Ирми... зарыться бы в её покой, да нельзя — можно с пылу оказаться грубым, каким был поначалу. Вообще-то, была ещё третья сторона: университет. Наорать бы от всей души на этого совершеннолетнего "попечителя" за его гордую пропажу на кучу лет. А потом извиниться за прошлое, за вопли свои, ну и, понятно, всё выложить: про женский портрет, коня, подлог с этой армией. И пускай вытаскивает из этой трясины, как в детстве тащил на дерево... Но не выбрав ничего из трёх путей, он отправился в Ренсбург, потратив свою злость сначале на скачку, а затем уже в тренировочном зале.

***

Ближе к вечеру Маргарета, не дождавшись сына из комиссии, неистово заколотила в давно примеченный флигель увеселительного заведения, где он продолжал упорно появляться. Элитную девку подобрал, ничего не скажешь... — Не ожидала? Где мой сын? — О... Почему он должен быть именно здесь? Ирми зябко повела плечами, борясь с нагрянувшим страхом. О да, ему не мешало бы сейчас быть здесь. Если б Генрих обвивал её, как заведено, став за спиной, то было бы спокойней. Ведь он обещал обнимать, если им придётся оказаться лицом к лицу с Маргаретой фон Гольцвальд, которая до сих пор сюда не совалась. — А где ему ещё скрываться от родной матери? — Знаете, почему он вынужден скрываться от родной матери? Потому, что мать ходит за ним даже в непристойные места! — Грязная потаскуха! Ты с кем разговариваешь? Да я тебя... — Я тебя — что? Ирми вырвала цепко ухваченный локоть. Ну уж нет, хватит бояться эту ведьму, брошенную всеми, кроме безвольного мужа, которому подумать лень. В этот миг она почему-то совершенно позабыла про намерения Генриха бежать и свои благоразумные уговоры. Настолько хотелось насладиться страхом на злобной физиономии преступницы, которая искалечила не только незнакомого человека, брата Генри, а её собственную, пускай и незатейливую, судьбу. — Ну? Что вы сделаете со мной? Я не беру верхом барьеры, как ваш пасынок! И нужна Генриху! Маргарета чувствовала, что покрывается испариной под сукном, слишком плотно, под горло, закрывающим область декольте. — Не понимаю, что ты несёшь? Какие барьеры? — Плохая память? А мне вот помнятся ножницы. — Ты, видать, ещё и дурь потребляешь, мерзавка! Сопроводив на развороте испепеляющим взглядом, Маргарета пыталась взять себя в руки, которые тряслись ходуном. Ах ты, нужда новоявленная! Откуда?! Откуда она знает такое? И что знает Генри? Надо что-то делать... Она застыла посреди мостовой, тихо произнеся тонкими губами: — Да! Надо делать! Что ж, пора наведаться в город детства и юности. Была, была у покойного папеньки одна полезная связь в тёмном мире Гамбурга, очень дружеская — целые спектакли проворачивал с конкурентами. Вдруг ещё жив и смену молодую имеет? Пускай сама она, Маргарета, закоренелая домоседка, и пускай тем бестолковым салонным курицам всё недосуг было навестить лично сироту "бедняжки Лауры", однако это вовсе не означает, что деловым людям нельзя предложить выгодное дельце. Конечно, придётся сделать выгодным — так не зря же этот дурачок пятый год уверен, что имеет тайник. Но, если верно всё обставить, то любимый мальчик, наконец, поймёт — свои прихоти можно терять и менять, как и мелких, ненужных потаскух. А вот мать — едина, и поможет совершенно всюду.