Глава 47. Господства света и греха

Фехтовальная тренировка в Рендсбурге немного укротила злость Генриха физической усталостью, достаточной лишь для того, чтобы, отправляясь ночевать в кабинет при мануфактуре, ничего там не погромить. Только Ирми и фарфор, ей подобный: красивый, нежный, подаривший приятное окружение и подправивший хулиганскую репутацию, являлись теми исключительными уголками бытия, достойными озарять его вздорную натуру небывалым светом. Самая тёмная часть предоставлялась той, которая гасила свет с младенчества, а всему остальному и тусклых огарков хватит. Засиделся начинающий коммерсант до ночи, обдумывая, что ему теперь делать. Разум усиленно толкал наладить братские отношения, хотя бы ради исправления подлога с армией, куда всё ещё хотелось. Что поразительно, толчком способствовал давний профессорский совет поставить себя на место Людвига. Тут наедине об услуге неохота просить, а ведь тому, кто после шутки о плуге двумя ногами устремился в карету, публично оправдываться спинальной травмой ещё труднее! Так что, не совсем это и просьба выходит, а вроде обоюдного успокоения гордости. Один ссылается на восстребованность на мирном поприще, нелепое недоразумение с именами и предъявляет на свою замену страстно желающего служить, а второй с охотой воплощает своё желание — проще простого и никаких унижений! А вот насчёт виновной в несчастье и аргументов приблудного происхождения будущий разговор не клеился и на место себя ставить не получалось: мешала постылая зависть. Нет, глядя на ещё тёплые после обжига печи и готовый на продажу товар, да вспоминая, какие сегодня одолел вложенные удары, вроде странно завидовать чужим успехам: здесь Ирми права, пожалуй. Но есть и скрытый повод: обидно выходит с этой приблудностью, ужасно обидно! Иначе давно бы метнулся в Гамбург, отыскал ту даму с портрета и выложил не аргументы, а суть: вдруг окажется, что дама не откупилась, а просто умерла в родах? "Меня родила жестокая детоубийца, а тебя, Вигге — некая особа с милым и пригожим лицом. Единокровны мы, вроде, только твоя кровь относительно чистенькая, а мне бы свою в помои отлить". На этой удручающей ноте почти дописанное послание было скомканным отправлено в ящик. Сдать собственную мамашу в полицию за давнее преступление юноша также не решался. Не то, чтобы его как-то сильно беспокоили вопросы великодушия или семейной чести. Скорее, смущало предубеждение к органам правосудия: только подвергнут Ирми унизительным допросам, а дворянскую семью не тронут и дело замнут. Оставался ещё один ход, который показался наименее противоречивым, и потребовал действий немедля по возвращении наутро в Киль. Он впервые застал Ирми в полном упадке духа. Разговор с Маргаретой сломил её вечную уравновешенность — даже отделавшись от смотра перед гостями под предлогом дурного самочувствия, девушка так и оправилась за безработную ночь от сознания того, что сотворила от испуга. — Ты даже... не рассердился? Я так подвела тебя... — внезапно сжатая в объятиях, она подняла повинно голубые глаза и заметила непривычно прямой, уверенный взгляд. — Я сам себя подвёл бессмысленным выжиданием, а тебя вчера. Прошу, скажись ещё раз больной, только не открывай никому: я вернусь. Генрих выпустил её и направился к выходу. — Умоляю, только ничего не натвори... — Не волнуйся... Я собираюсь поговорить с тем, кто развязал ей руки. Пускай, наконец, завяжет. — Даю вам последнюю возможность не называться ничтожеством, отец. — пробормотал молодой человек, заходя в свой особняк. Конечно же, при встрече не обошлось без явления на лестнице матушки с театральным платочком у глаз, но теперь, в отличие от представления с записью в полк, переживания были подлинными: ещё бы, так припугнули! Хвала небесам, Иоахим фон Гольцвальд появился чуть раньше супруги. Ужасно боясь быть уличенным в старении, сорокапятилетний фрайгер даже дома одевал вместо располагающего к обрюзглости шлафрока зауженный камзол, бывший некогда выходным, а по причине образования плеши не снимал парик. — Дорогая, ступай к себе. Наш сын, кажется, желает по-мужски объяснить хамское поведение своей шлюхи. Такое своенравие Генриха обнадёжило, несмотря на коробящие эпитеты, что раньше и сам произносил запросто, а теперь стыдился прежнего языка. — Госпожа фон Гольцвальд сообщила, что твоя умалишённая, обкуренная дурью девка несла ей какой-то бред, что-то там про барьеры... Мальчик мой, ты ввязался в самую губительную из всех своих затей, которые прежде я великодушно прощал благодаря заступничеству твоей матери и ради любви к тебе. Но теперь... Обращение прозвучало с привычно торжественным пафосом и закончилось по традиции многообещающей паузой с разведением рук, что в действительности обещало полную неспособность повлиять. Обычно Генри в таких случаях не отказывал себе в удовольствии громко зевнуть. Сейчас же пришлось отделаться закатыванием глаз. — Она не шлюха, и не девка, а моя будущая жена, которую отныне попрошу уважать. И это не бред. — Ого! Ты называл ее год назад иначе... также собираясь жениться. Я не ошибся? — Нет, ошибался я. А теперь слушайте... Именно вы живёте не просто с умалишённой, а с опасной умалишённой! В мае 1750 года, в тот день, когда наш общий родственник упал с лошади, Ирмина работала в конюшнях и увидела... госпожу фон Гольцвальд. Она порезала сухожилие подготовленному жеребцу и вслух пожелала... отродью сдохнуть. Именно её деяния стали причиной несчастья, а вовсе не его лихачество! От волнения рассказ прозвучал немного запальчиво, но в равномерном кивании и маловыразительном прищуре Генрих никак не улавливал долю тех эмоций, виною которых сам уронил на себя оконный карниз, будучи не отцом, а всего лишь позабытым сводным братом. Не выдержав тишины после воцарившийся паузы, он добавил: — На бракоразводном процессе я полностью приму вашу сторону. У меня имеются менее позорные доказательства сумасшествия. Дослушав, Иоахим едко рассмеялся, отчего с парика слетело бледное облачко. Глава семьи не чувствовал ничего, кроме раздражения от поднятой из небытия темы, которая считалась закрытой с тех пор, как, решив отделаться от надоевших вопросов знакомых, затребовал встречи со старшим потомком и был отторгнут. Ох, эти сердобольные знакомые... Совершенно не хотели понять, что эстетический вкус Иоахима фон Гольцвальда с детства не приемлет того, что вопреки лучшим ожиданиям, пришло в негодность: уж таким уродился да гувернёрами воспитан. Гораздо проще было всё предоставить природе, искренне оплакать, посожалеть, принять соболезнования, чем ощущать себя хуже, чем ты есть, под постоянным нажимом: "ах, у вас такой славный мальчик, вы должны за него бороться!" Вот и приходилось метаться между жалостью, принужденной борьбой и досадой — и что же? Лучшие стороны метаний даже не оценили! И как посмел этот младшенький избалованный сосунок, на котором так нравилось показывать отцовскую любовь и терпимость, вонзить нож в спину! Желает поссорить именно с той, кто поддерживала во всех душевных метаниях? Ну уж нет — не выйдет! — Я полагал, что срамные девки, воспитанные в конюшнях, только на одно способны. А они ещё те выдумщицы, когда выпадает случай подцепить знатного дурака, опозорив его мать и семью. Решила шантажом заставить жениться? Генрих сцепил зубы, ощущая, что его желваки сейчас кожу на щеках прорвут. Хотя очень хотелось врезать так, чтобы правильное, гладковыбритое, надменно спесивое лицо потрепало что либо ещё, кроме зрелого возраста. Но... сдерживал стол и тлеющая надежда убедить. Он принялся объяснять медленно, с расстановкой, едва ли не по словам, как в детстве ему, любителю отвлекаться, втолковывали учителя, но теперь, кажется, оказался в их шкуре, даже хуже: сам-то хоть частично улавливал, чтобы меньше ругались. — Ирми испугалась преступницы, не зная, кто это. А жениться решил я сам, как и сообщить это не обществу, и не брату, а вам — ответственному за семью и поведение матери. Кстати, за вашей спиной Людвиг подан вместо меня в полк! Это ещё одна безумная выходка: очевидно, ему нельзя служить в армии, а я готов и совершенно пригоден! — Слава богу, тебе хватило дворянской чести не морочить голову обществу и не унижаться перед этим гадёнышем! Кстати, выходке с полком я даже отчасти рад — хоть в кое веки он умерит гордыню, публично признав себя инвалидом! Но скажи, дорогой сынок, на кой мне сдались твои познавательные древние сведения? Порча лошадиной ноги в конюшне! Ха-ха! Ты спутал благовоспитанную даму со своей мошенницей? Шейный платок и давно теснящий в плечах камзол показались наследнику совсем удушающими, вместе с отцовским насмешливым голосом, что разливался ядом по комнате. — Твоя мать неплохо ездила в молодости. Но — лазить в вонючее стойло? И ради чего: чтобы лишится перспективного сына и обречь всю семью на затратную возню с калекой? Можешь назвать иную причину? — Вам лучше знать, папенька, я ведь был тогда неразумным. Возможно, жене вашей не понравилось, что вы тайком посматриваете на портрет некой милашки... подозрительно схожей с вашим первенцем. Сами нагуляли бастарда, а потом недовольны, что я женюсь на девушке из греховного заведения... — Нагулял бастарда? Гм-м... ну... Генри с ехидцей наблюдал за растерянно отведенными глазами: точно, как у него, только серого, кажись, больше. Одергивая манжеты, отец засуетился по комнате, то пугливо посматривая в сторону тайника, словно портрет способен выскочить оттуда самостоятельно, то куда-то по сторонам. Паника завершилась нервозным согласием: — Что ж, твоя правда: нагулял! Это... это была случайная мужская слабость, от которой некстати появился твой брат, именно так! И госпоже фон Гольцвальд пришлось его после свадьбы усыновить и заботиться, замечу: из милосердия! На которое он потом наплевал, попав под тлетворное влияние какого-то злобного, низменного проходимца... Но какое сейчас имеет значение тот несчастный случай? — Ах, вот как? Мне помнится, для вас много значило, что он появился от "случайной слабости", а я из-под нужной юбки. А то, что его покалечили, сознательно желая убить — не имеет значения? Великолепно! Генриху пришлось наклониться к столу, приблизившись к лицу: — Только я уже не дурачок малолетний, чтобы не понять, как условно вы цените своих сыновей! — О, и как же ты прикажешь ценить себя? Поверить твоей потаскухе о какой-то нелепице в прошлом и подозревать собственную жену в злосчастном падении, что на барьерах не редкость? Ещё и разводиться по твоему капризу, лишь на том основании, что она панически за тебя боится? Иди проспись, Генрих Иоахим.... твоя спальня тебя заждалась. — Как скажете, отец... — молодой человек зло усмехнулся, оценивая, что забрать с собой, а что купить новое. — Последний вопрос к вам... Я очень хочу, чтоб вы и меня "лишились", только не хочется ничего ломать. Что-то можно ещё придумать? — Мало ты уже напридумывал — ещё решил потоптаться по родительской любви, щенок? Довёл мать до того, что собралась в кое-веки в поездку, навестить могилы! Праведная ярость на "щенка" воплотилась в хлопанье ладонью по письменному столу. — Но я это пресеку, слышишь!! За обедом извинишься и пообещаешь больше не таскаться к этой шлюхе... Ещё не хватало внуков от неё заиметь! — Да не тряситесь вы так — у нас не будет детей! — Так ты ещё и порченую подобрал? Сдавливающая натренированные мышцы ткань все же треснула, левой рукой папаша был схвачен через стол за грудки, а кулаком правой получил по скуле. — "Порченым" вы создали меня! — Да как ты... как ты посмел, нечистивец! Руку... на отца поднимать? А ну, пошёл вон отсюда! Не смей даже выходить из комнаты! Слюна от задыхающегося в гневе старшего фон Гольцвальда оросила пыльный воздух. — Я выберу пойти вон, если угодно. Вылетев из кабинета, пинаемый коленом под зад, Генрих столкнулся в коридоре с матушкой: бледной, прямой, как струна, с трагически напряжённым лицом, и пристально заглядывающей в его глаза. В ранние годы этот взгляд угнетал до покорности, потом он заставлял себя насильно поступать и говорить назло, даже вопреки здравому смыслу, чтобы от покорности больше не стошнило. Сейчас поддаться покорности не грозило, но и заготовленные слова опять забылись. Лишь проскочила мысль, начисто отрицающая собственное бытиё: вот кого нужно было бесплодием наградить! И пришлось молча отстранить родительницу со своего прохода под локти. Предоставив родителям друг друга утешить, провинившийся наследник быстро свернул в простынь те вещи, которые были необходимы, зимние в первую очередь. Как рассчитывал запутавшийся в угрозах родитель удержать его строгим приказом в четырёх стенах — непонятно. Генри мог лишь предположить, что отцовская плешивая голова блаженно застряла во временах наказания зависимых малолетних. Во всяком случае, сейчас он беспрепятственно вышел из дому, и так же беспрепятственно оседлал привязанного у ограды коня. — Безголовый глупец! На что я рассчитывал целый год! — стуча зубами, плюхаясь с разбегу в студёную воду залива, где не купался с начала августа, беглец желал смыть невидимую грязь хотя бы с себя, раз невозможно вымыть её изнутри. Затем быстро закутался в плащ на меху и кинулся согреваться с помощью плотской страсти: дел предстояло слишком много, чтобы в попытке очищения заболеть.

***

Последующие три дня оказались для Генриха какими-то особенно чистыми и светлыми: вряд ли благодаря физическому отмытию — скорее, потому, что были наполнены утешением всё ещё встревоженной Ирми и общением с коммерческими напарниками. Последним пришлось условно заложить свою долю в мануфактуре, чтобы срочно раздобыть денег. Для начала — следовало ускорить свободу своей женщины от предприимчивого пройдохи, который держал её, словно рабыню, запугивая расправой за нечестное расторжение "договора". Хватит уж, наигрался в пустые угрозы: пора дать ей спокойствие и защиту — и тогда уж получить право назвать любимой: почему нет? А воплощением последней ступени являлся их собственный, пусть и временный, дом с прислугой. Снятый двухэтажный деревянный фахверк на противоположной от фамильного особняка окраине Киля соответствовал всем потребностям будущей бездетной пары. Прежнего камердинера: невнятного типа, что прислуживал в родительском доме с позднего отрочества и открывал рот лишь для того, чтобы по наказу доложить своей хозяйке каждый сыновий шаг, включая попытки попасть в гвардию, младший фрайгер без всяких сожалений оставил там, где обрёл. Новый слуга, кухарка, горничная, она же камеристка, были найдены через добродушное соседское семейство. Обо всех прочих, преступниках и пострадавших, кто по разным причинам терзал душу низменными чувствами, Генриху удавалось счастливо не вспоминать, пока не состоялся подготовительный визит к пастору. Братья купцы: первые, обретённые во взрослой жизни, благополучные приятели, посоветовали им обратиться в приход Рендсбурга, где не откажут в неравном браке. Преподобный встретил их с располагающей улыбкой, подробно зачитывал основы катехизиса Лютера и разъяснил про обязанности супругов и ответственности перед Богом: немного занудно, однако можно терпеть. А после этого началось... — Ваша помолвка будет трижды оглашаться в воскресной проповеди в нашем приходе, чтобы всякий мог заявить о препятствиях и ничто не омрачило благость заключаемого союза... Но прежде, гражданские сведения о женихе и невесте должны быть доступны пастве. Прервавши умиротворённые пояснения, преподобный серьёзно и пристально посмотрел на каждого, что заставило обоих напрячься. Часы в кабинете громко тикали, усиливая напряжение. Казалось бы — ну нет же ничего проще умильного лютеранского обряда, каковые Генри с детства наблюдал в кирхе. Нарядно одетая пара обменивается обетами у алтаря, а потом отправляется делить альков, печали и радости, пока смерть не разлучит. Зачем церковники выдумывают ещё какие-то правила, гражданские сведения... — Начнём с вас, господин Генрих фон Гольцвальд... Вы холост и ваши деяния на людское благо хорошо известны нашему приходу. Как лицо духовное, я не смею отказать вашему желанию сочетаться священными узами брака с девушкой низшего сословия, против воли родителей, не достигнув совершеннолетия... — перечислялись уязвимые стороны жениха в такт часовому механизму. — Однако, чтобы узаконить ваш брак перед гражданским обществом, я настоятельно рекомендую обеспечить солидного свидетеля: так называемого, "Trauzeugen". — О, наш фактор, почтенный бюргер Иоганн Беккер, может напутствовать на правах старшего товарища. — К сожалению, нет, сын мой. В вашем случае, помимо старшинства и хорошей репутации, требуется наличие близкого родства. Если имеется лояльный к вам родной дядя, или старший брат, попробуйте заручиться присутствием такового на церемонии с подписью в церковной книге. "Тик-так! Тик-так!" — назойливо отбивали стрелки, а Генрих густо покраснел и сходу пробормотал упавшим голосом: — Я не имею лояльных родственников. — Право, мне жаль, если в будущем вам придётся столкнуться с трудностями признания вашей супруги и детей под своей фамилией. Но что ж, тогда перейдём к более важному вопросу для церкви. Перед оглашением мне придётся испросить у очаровательной невесты так называемый аттестат из её прихода, подтверждающий имя, отсутствие живого супруга и благочестивую репутацию... — Вы можете, дочь моя, сейчас предоставить таковой документ? — преподобный улыбнулся Ирмине, словно издевался. — Тик-так! — издевательски постукивали часы. Она замерла, окинув взглядом комнату, заполненную богословскими книгами. — Ваше преподобие, моя невеста известна Всевышнему своей прекрасной душой, и отчего бы церкви не поверить ей на слово, как верит будущий муж? — возмущенно воспрял Генрих, найдя трудности похуже, чем настойчивая потребность кланяться некой личности. — Ваше доверие похвально, сын мой, однако его недостаточно. В случае отсутствия аттестата личности прихожанка, неизвестная церкви, перед венчанием подлежит гражданской проверке в магистрате и также полиции. Простите, я ни в коем образе не подозреваю вас в нечестной жизни, однако таков порядок. — Не будем отвлекать служителей церкви мирскими заботами. Я действительно известна в полиции города Киля, как занятая в греховных услугах. — взмахнув белокурыми локонами, Ирмина вскинула головку и добавила дрогнувшими губами перед вконец подавленным женихом. — Однако, с радостью и раскаянием оставляю мой прежний образ жизни. — О... дочь моя, прошлые грехи — не помеха браку при взаимном согласии с женихом. — поспешно кашлянул обескураженный священник. — Но, к сожалению, вам предстоит принести покаяния перед общиной в вашем городе. — Я готова это сделать... когда всё будет кончено. — девушка со светлой, успокаивающей улыбкой посмотрела на Генриха. Сперва его ударило в жар, потом увлажнились ладони, в волнении сомкнутые на коленах. "Слабак... жалкий завистник. Вот кому настоящее унижение предстоит, но точно не тебе." — Простите, ваше преподобие... Тот свидетель, о котором вы говорили, действительно узаконит наше венчание? Теперь Генриху фон Гольцвальду оставалось только привести внезапно созревшее намерение в действие... Сделать это с пылу не вышло: университетский сторож был, видимо, новичком, о ком идёт речь, сходу не понял, и отправился выяснять. А по возвращении промямлил, что новый адрес однофамильного магистра неизвестен, однако сам он послезавтра прибудет на факультет. Повторно постигшая неудача с этим загадочным учебным монастырём, где приходится топтаться у закрытых ворот в полном неведении, едва не остудила готовность. Вроде, уже и фразы нужные заготовил: мол, здравствуй, Вигге, я хочу извиниться за прежние выходки и открыть тебе очень важное. Но всё больше раздирали сомнения: а что, если брат пошлёт его заочно ко всем чертям, как послал папашу — ух, тот и злющий тогда вернулся! Вероятно, из-за этих сомнений всю последующую неделю Генриху постоянно что-то мешало: то кошка чёрная перейдёт дорогу, то обустройство дома или мануфактурные дела о себе напомнят. А ещё волнующе близилась последняя невольная ночь, после которой ему больше не придётся делить Ирми ни с кем — она станет в их доме полноправной хозяйкой. И преграде университетской встречи с братом нашёлся разумный смысл: если уж идёт речь о будущей свадьбе, зачем осаждать казённые стены с воротами? Уместней ведь сразу пригласить домой — лучше инкогнито, через невесту, чтобы разговор неизбежно состоялся, а заодно уж и познакомить.

***

Ирмина перестелила смятую постель, ради того, чтобы ещё пару часов понежиться в воспоминаниях. Ощущение свободы стоило того, чтобы немного доплатить прачке за лишнюю работу: последний в жизни платный любовник покинул её альков! Остался позади мучительный марафон грешных дней и ночей, за которые юная фрейлейн Фогель превратилась из перепуганной, заплаканной, сжавшейся в комок от поругания девчонки в изящную и ласковую жрицу любви. Никто не знал, даже Генрих, чего это стоило — сжиться со своим уделом, когда не можешь ничего изменить. Просто нужно загнать поглубже комок, а с мужчинами играть роль супруги мечты, которой падшая не достойна — хоть бы так ответить судьбе на жестокий поворот. Видимо, благодаря исполняемой роли, Ирми, при своём спокойном, уравновешенном темпераменте, высоко ценилась внимательным обхождением, женским очарованием и чутьём. Правда, здесь и удобство играло роль: ведь у неё, прошедшей через многих мужчин, ни разу не случилось беременности, а зараза и прочие хвори тоже стороной обходили. Конечно, все соратницы по цеху, которым теперь достаются её отдельные покои и легкомысленные, фривольные наряды, говорят, что девице, падшей и признанной пустоцветом, сказочно повезло подцепить молодого дворянина, который решился выкупить и жениться. Только не собиралась Ирми никого цеплять для замужества! Просто один из постоянных гостей слишком отчаянно искал кого-то между матерью и супругой, а, вроде бы, отыскав, так отчаянно черпал в себе, озлобленном, доброту, что трудно было сохранить равнодушие к его отчаянности, а затем и к личности. Право, это же истинное несчастье — быть рождённым той самой ведьмой, несущей смерть, поэтому показалось правильней пожалеть за это, чем несправедливо их связывать. И, всё же, что она чувствует теперь к своему жениху, свободная от ярма греховности и накануне обета любви, о которой до сих пор не говорилось? Пожалуй, хочется, чтобы он счастлив был и спокоен, и взамен на свою невольную вину за разрыв с семьёй и лишение потомства, отдать свою душу. Чего уж там, ещё нравится ласкать красивое тело, что за год развилось из ровного худощавого, не знавшего физической нагрузки, в совершенную гармонию выпуклой груди, рельефного живота, мускулистых конечностей, и широких плеч с их царапинами и уколами от клинка: их вечно приходилось тщательно замазывать пудрой перед визитом домой. Достаточно ли причин для того, чтобы честно произнести обет? Или же не стоит раздумывать над каждым словом? Но нет, видно, так устроено её мышление, что Ирми занимает его всем подряд, что слышит и произносит. Отсюда и страхи бесконечно одолевают. Недавно подскочившая возле храма старуха наговорила об угрозе от пришлых мужчин, и это предупреждение даже отвлекло от ужаса перед Маргаретой фон Гольцвальд на свой греховный промысел. В самом деле, уж больно все завидуют её выкупу и замужеству: а вдруг напоследок достанется жестокий, буйный мучитель? Но теперь, выходит, и пришлые мужчины ей не грозят. За последнее время никто из посетителей не причинил вреда, а сегодняшний, после краткой паузы представивший себя, как Матиас фон Тотлебен, даже взаимно доставил некоторое удовольствие. Только Ирмине стало стыдно принимать ласку, достойную полноценных любовных отношений, а не какой-то оплаченной ночи — двойной обман! — Вы не должны услаждать падшую женщину за свои же деньги... А свою нежность подарите той, кто вас бескорыстно любит или полюбит. — так она сказала, мягко отводя его руку, но вряд ли была понята. — У вас какой-то сговор с берлинскими девицами морочить мужчинам голову? — молодой человек рассмеялся. — Может, вам одолжить очки? Подумав напоследок над тем, что отныне ей также не будут морочить голову дурацкими шутками, девушка сладко потянулась и обратила блуждающую улыбку вошедшему жениху. — Чему ты улыбаешься? — Скоро я стану твоей женой. Почему бы не улыбаться? То ли в интонации Ирми ощущалось притворство, то ли его вечная неуверенность, но что-то кольнуло. — Как прошла твоя последняя рабочая ночь, устала? Надеюсь, тебя не посетил тот немытый, в летах, мужлан из провинции? — Генрих присел на край постели и поглядел излишне пристально. — Да нет... обходительный, молодой берлинский дворянин. Мог утомить лишь тем, что язвил не к месту. — Хм-м... хоть не очень страшный? — Вообще не страшный. Ну-ка, посмотри на меня... — подсев на кровати поближе, Ирми придержала его пальчиком за выпуклый подбородок. — Это просто заезжий гость, который назвался, кажется, первым попавшимся именем. И у тебя нет ни малейшего повода ревновать! Молодой человек радостным рывком переместил её к себе на колени и покачал в объятиях, целуя в макушку. — Извини, шатает меня. Волнуюсь, чтоб тебя не мучали, зато когда хорошо, ревную, даже к последнему. К тому же, я тоже могу язвить. Приятно считать себя продолжением не папаши, а дедушки, что рано доязвился до смертельной дуэли. — Тебя смутила моя улыбка? Так и быть, я признаюсь в настоящей причине... но она совершенно глупая. — Что же это за причина, лебёдушка моя? Я тебе заранее прощаю любую глупость! — Когда я на днях поговорила с пастором о будущем покаянии и вышла из кирхи, какая-то нищенка велела мне бояться пришлых мужчин. Я опасалась до последней грешной ночи, и только сейчас, увидев тебя, расслабилась! Видишь — глупость! — она потерлась щекой о воротник кафтана. — Нищенка увидела красавицу и вздумала напугать... Но лучше бы сказала. Следил бы с улицы за окнами и поведением гостей, чтоб меньше тревожилась. — Ты шутишь! — Ирми развернулась и провела по тонкому, изогнутому рту и щекам: чуть впалым, с обозначенными скулами. Правильные черты прежде искажали дёрганые гримасы гнева и обиды, но в последнее время оно смягчилось и похорошело. Ей казалось, что если почаще гладить, оно смягчится окончательно. Кажется, так и получилось на этот раз. — Мне перед этим твоим... покаянием не до шуток. Поехали домой!

***

Наблюдая возле озера Альстер осанистого, сухощавого старика с тростью и невзрачную сухощавую даму в тускло-бордовой мантилье, можно было подумать, что отец и весьма возрастная дочь, не боясь ноябрьского холода, решили попрощаться с лебедями — извечным достоянием Гамбурга, со дня на день отправляющимися к теплу. Ветер даже мог донести до прохожих отдельные слова с интонациями: покорной женской и снисходительно-отеческой. Хозяин портовой таверны, семидесятилетний Вальтер Шульц: законопослушный налогоплательщик, а также негласный покровитель бандитов, карманников и скупщиков краденого, выцветшим голубым прищуром цепко изучал постаревшую фрайфрау Маргарету фон Гольцвальд, прикидывая, что ей от него понадобилось. — Рад видеть тебя в добром здравии, Марго. Не ожидал, что когда-то почтишь вниманием город юности... — Мне также приятно вас видеть неизменным... Я приехала обратиться к вам за помощью, господин Шульц. Старик с удовлетворением кашлянул: именно этого и стоило ожидать. А, поскольку благопристойная фрайфрау, видать, уже опустилась ниже самого глубокого морального дна, следует напомнить дамочке, с кем она имеет дело, чтобы дурить не вздумала. И принялся неспешно балагурить, догадываясь, что ввиду крайней нужды его прервать не посмеют. — Кстати, уж прости, что так обращаюсь по-свойски... ты же мне, как дочь. Но, очевидно, до сих пор недоумеваешь, откуда я знаю твоего покойного папеньку? — Он рассказывал, что вы встретились по неожиданной случайности... — О, я с удовольствием вспоминаю то время — детство, молодость... Мы ведь по-соседству в гамбургских трущобах росли. А потом Рудольф поехал на заработки. И один погрязший в содомии правитель удаленного германского княжества состряпал дворянскую грамоту смазливому заезжему конюху. По скорой кончине князя от своих обильных пороков, бывший конюх вернулся на родину под новой фамилией. Однако, новоиспёченный "благородный дворянин" совсем не ожидал, что попадётся на глаза бывшему приятелю, который тоже взлетел, но не столь приметно. И понял намёк, что не стоит забывать детскую дружбу. Я же и указал ему на обеспеченную фрайин, что удачно обожала его детище — верховую езду. Мастерски повредить коню сухожилие, дабы со всем геройством спасти барышню от падения — это было столь романтично, а барышня столь задержалась в девицах, что в происхождении жениха вообще не стали копаться! Опешив и скривившись, Маргарета воззрилась с ужасом на шамкающий старческий рот, между делом превращая её, чистокровную дворянку, в особу мутного происхождения. Но ужас предстоял ещё больший от полушутливого укора. — И надо же, так некрасиво извратить отцовскую брачную авантюру против мальчонки, ай-яй-яй! — Что вы имеете ввиду? Её задрожавшие руки было видно даже в тёплых перчатках. Маргарета посмотрела перепуганно, как нашкодившая девочка, ибо именно, как с девочкой, с нею и вели разговор. — То самое, детка! Это вон, в тех гостиных ничего не имеют ввиду, кроме новых нарядов и цен на торговой бирже. — пожилой трактирщик вскинул трость на стройные ряды роскошных особняков, протянувшихся к Ратуше. — Хотя я тоже не слежу нарочно. Просто подвернулся один человечек. В доме вашем у сестрицы бывал, даже скрывался под хозяйским кровом от полицейских, в аптеке нахулиганивши. И его досужие сплетни о знакомом семействе дали мне повод повспоминать да сопоставить... Да не бойся — молча! А сплетник давно утонул по пьяни. Шульц продекламировал, артистично вздыхая по-дамски, что совершенно не вязалось с его обветренным лицом и дважды перебитым носом: — "Только из-за денег терплю его хныканье через две стены, иначе бы расшибла об стенку!" — сетовала некая скандальная новобрачная, покидая Гамбург. Ха-ха, твоя бывшая горничная меня занятно по ночам развлекала... И вдруг, достигнув возраста неудобных вопросов, пасынок расшибается с проверенной лошади на глазах у мачехи, с детства знающей все эти трюки. Кстати, о трюкачах. Те самые деньги могли бы с этим своим подъюбником не потерять, если б вовремя спросили дядюшку Вальтера... Ну ладно, слушаю. Вздохнув, Маргарета изложила суть просьбы, чередуя циничную холодность с возмущением. — Нужно уничтожить шлюху, что окрутила моего сына. А Генриха похитить заложником, и после выкупа невредимым вернуть домой. Всё должно выглядеть так, словно грязная девка нажила врагов и подставила его под удар. Он очень злится, даже когда ему вредят ненарочно. — Забавную кутерьму ты задумала! А как насчёт случайных свидетелей, слуг? — Я заплачу, сколько нужно — главное, чтобы никого не оставили. И ещё одна огромная просьба... — Даже не проси — категорически нет! Мы с одним добропорядочным архитектором в чём-то схожи: оба непробиваемо живучи. Зачем моим людям ввязываться в напрасные хлопоты? — О, я бы мечтала, но тут по-прежнему приходится полагаться на удачные обстоятельства. Нет, моя просьба совсем другая. Она с волнением облизнула бледноватые губы, тонкой ниткой соединяющие вертикальные морщины. — Дайте слово, что с моим мальчиком при похищении будут обходиться бережно, очень бережно! Не больше синяка, царапины, лишь ради правдоподобия. Поймите, он у меня такой... уязвимый к телесной боли, с детства... — Ха-ха-ха! Поклянись, что твой мальчик сам безобидный. — О поверьте мне... Он способен распустить руки лишь против ничтожной силы. Раздумывая над окончательным ответом, Шульц достал из кармана салфетку с хлебом и швырнул кусочки в озеро, под ограду. Две птицы, громко хлопая роскошными белыми крыльями, опустили шеи в расходящийся по воде круги. — Правда, они прекрасны? Такая нежная грация! — Ах... Ну да... — Скоро сто лет, как они под особой охраной городского Сената. Ранив или убив лебедя, ты топчешь свободу Гамбурга и подлежишь суровому наказанию. Что примечательно, закон соблюдают даже мои ребята, обученные метко стрелять в сердце... Это касаемо основной просьбы. А уж с твоим беззащитным мальчиком обойдутся, как с лебедем на Альстере. За деньги — почти любой каприз.

***

Несколько дней спустя в городском храме Киля происходила традиционная воскресная проповедь, собравшая народу не больше и не меньше обычного. Проведя Ирмину по окончании общих молитв к алтарю, пастор воззвал к общине. — Перед Богом и нами предстоит сегодня человек, желающий оставить прежнюю греховную жизнь и начать новую, честную жизнь в послушании Господу... Генрих находился у первого нефа, на ближайшем к ней расстоянии. Она стояла такая маленькая, уязвимая перед любопытными — в скромном тёмно-синем платье с покрытой платком головой... У него затомило и сжалось сердце от накопленной заранее тоски: за что её распинают, почему не его, вздорного грешника? — Признаёшь ли ты перед Богом и этой общиной свой прежний грех и раскаиваешься ли в нём? — Да, ваше преподобие. Признаю и прошу принять моё покаяние. Генрих стремительно отделится от чинно созерцавших прихожан и стал рядом, схватив за руку. — Простите, ваше преподобие, моё непочтение... Но если уж она кается, я тоже должен... Пастор едва заметно кивнул, позволив высказаться. — Мне стыдно перед богом за преступников, косвенно и прямо виноватых в греховной жизни моей невесты. На краткой паузе младший фон Гольцвальд окинул боковым взглядом толпу, где виднелось несколько малознакомых лиц. Что ж, именно в главной Sankt Nikolai Kirche могли провести покаяние простой горожанки. Местную паству составляли все жители Киля за двумя исключениями: дворянские семьи пользовались дворцовой капеллой при Кильском замке, а причастные к университету имели свою собственную Heiligengeistkirche от бывшего монастыря. — Я не желал бы иметь с ними ничего общего. Однако, сам грешил перед богом, позволял этой женщине жить нечестно, собираясь назвать супругой. Я раскаиваюсь. Столь искреннего тепла, ей адресованного, на его лице, Ирми ещё не замечала. И всей душой ощутила, как её существо переполняет последняя, недостающая частица нежности. Молитвой попросив у милосердного бога о прощении его рабов, пастор по очереди возложив руку на две склоненные головы и провозгласил окончание покаянного действа. — По обетованию Евангелия возвещаю вам прощение грехов во имя Отца и Сына и Святого Духа. Идите и не возвращайтесь к прежнему пути. Идя по очищенному пути, они ещё никогда не чувствовали такого единения. Уж по улицам точно никогда не гуляли, тем более, пешком. А сейчас, выйдя из кирхи и не увидев постылого дождя, немедленно окунулись в милую суету рыночной площади Alter Markt, где изобилие осенних ярмарок почти сменилось рождественским духом. Тонкие дымящиеся вафли, груши в мёде, а ещё леденцы на палочке и сахарные фигурки от бродячих кондитеров: прощённой паре с восторгом хотелось опробовать сразу всё, будто малым детям, и ещё по-взрослому тянуло смотреть посуду в домашнее хозяйство, хоть бы даже временное. — Спасибо тебе за этот счастливый день... А я подарю тебе самую счастливую ночь. — после ужина Ирмина обвила молодого человека за шею и поцеловала в губы, так страстно, как никогда ещё не целовала. — Я уж думал... придётся отложить до свадьбы. Ну, из-за чистоты. Хотя, мы, вроде, уже познали близость... — Познали... И только с тобой я познаю чисто. Потому что искренне люблю тебя, мой будущий муж. Относя в спальню, Генрих поднял девушку на руки. Хотелось вознести её выше своего роста, до самых небес, подобно тому, как она возвышала его помыслы, и овладевать, словно до сих пор неприкосновенным сокровищем. — Мне всё время хотелось раствориться в твоём прекрасном теле, твоей душе... Я сам не заметил, как полюбил... и, кажется, давно полюбил.