Глава 52. Бежавшие от истины

Добровольно примкнув к следствию по громкому делу, юрист Уве Тухель через некоторое время ощутил себя в положении заблудшего странника в непролазных кущах: притом, что бестолковых поворотов почти не делал. Надо сказать, причина ретивости, из-за которой он изначально влез в этот мутный клубок, забросив денежные споры и махинации — лишь верность университетскому братству, где негласно числился старшим буншем и надзирал за всякой мелочью, что нынче обросла учёными званиями. Предположим, Людвиг случайно попал под шальную пулю — рана, конечно, вещь паршивая, но здесь уже только о выздоровлении хлопотать. Там, разве что, лекаря — строгого борца за чистоту, прибъют за его придирки. Но как в суете первых дней заранее быть уверенным, что выживший раненый не остался мишенью? Разве способны эти суетливые болваны под началом Дильса обезвредить злоумышленников и защитить от дальнейших угроз? Никак не способны. А раз уже уполномочен самим бургомистром участвовать в допросах свидетелей, то придётся доводить до конца, даже успокоившись заключением: никто не думал бегать за безобидным архитектором с пистолетом, кабы не внезапный родственный визит. Ну, не было у него в Киле врагов, а из Берлина также, видимо, преследовать некому. Нет-нет, вовсе не братья фон Гольцвальд, а покаявшаяся грешница — вот, кто являлся главной мишенью: девушку настигли на втором этаже и пули не пожалели! Однако, и здесь мотивы расплывчаты. Довольно быстро Уве прояснил для себя, что бежавший спекулянт, покровитель убитой, в преступлении не замешан. Сдался поставщику женских прелестей живой Генрих фон Гольцвальд при убитой Ирмине Фогель! Выгодней было убрать жениха — помеху для дальнейшей прибыли, а его любовь продолжать расходовать, сколько бы та ни каялась. Надо сказать, о ценных услугах жертвы молодой человек сложил однажды личные впечатления: милая была блондиночка. Но, разумеется, опустил их, донося свой коммерческий подход бургомистру. Почтенный чиновник и без личных впечатлений морщился от делового цинизма, а заодно с Дильсом не слишком спешил выпускать на волю толпу всякого подозрительного люда. Поездка в Рендсбург не принесла отгадки, ведь даже обыскать кабинет и письменный стол мануфактурщики не позволили: ну да, как же, именно за вынюхиванием их коммерческих тайн фискал и приехал... Тем не менее, устная беседа принесла интересные сведения о скрытом бытии погибшего фрайгера. Уве сразу потребовал рассказывать и хорошее, и плохое, даром что о покойном. Однако, даже без церемоний, описанная личность весьма расходилась с образом, о котором в Киле одни вздыхали "поздно остепенился", другие, имеющие отношение к университету, помнили молву про невоспитанного Imbecillus. В глазах же доверенных друзей-приятелей фрайгер подлинным мучеником предстал. Начали купцы с того, как совладелец занимался делами: не совсем типично для дворянина. Смету считал с трудом, поскольку после домашнего образования не только физики не знал, а путался в простой арифметике. Зато руки не боялся марать и производственные методы обжига и покраски освоил довольно быстро. Особого благодушия за ним не водилось: с компаньонами-то вежливость проявлял, а с другими иногда срывался на грубость: "а чего от несчастного парня мягкости требовать, если отца словно не было, а мать угнетала?" Но при всей своей колючей натуре, Генрих с большой теплотой об избраннице отзывался, о подарках советовался, недавно выяснял, как свадьбу устроить красиво, чтобы запомнилось. А ещё при знакомстве обмолвился, что мечтает освоить искусство шпажного боя — не то для армии, не то ещё зачем, и ему рекомендовали уроки от мастера фехтовального искусства, из беглых гугенотов. Последний для следствия как раз и нужен был. Француз, поимев возможность перейти на родную речь, также весьма откровенно поделился с Тухелем воспоминаниями о своём отчаянном ученике. Тренировался неистово, сцепив зубы — чтобы наверстать упущенное. Бежать, дескать, хотел со своей возлюбленной дамой — не то к русским, не то ещё куда: подальше от матушки. От неё же и кожные порезы скрывал, выспрашивая всевозможные снадобья: пускай, дескать, печёт, дёргает, режет, зудит — лишь бы дома свободу вновь не отняли. "Известно ли вам, кого Генрих фон Гольцвальд считал врагом? — на этот вопрос и купцы, и учитель отозвались весьма сконфуженно, притом единодушно: — Генриха многие раздражали, но с яростью отзывался только о матери: злобная ведьма, пардон, враг мой лютый, душит меня повсюду". И вот, снова мать — Маргарета фон Гольцвальд... Всё подозрительно сходилось на этой спятившей даме, сидящей вокруг свечей с детскими костюмами сына. Столь бурно проявляется горе: вполне может быть. И может примешаться раскаяние за ссору и угнетение: отчего бы страшной трагедии не обострить угрызения совести за упущенное? Вот только присуща ли совесть ведьме, как без всякого стеснения называл её сын? Достопочтенная фрайфрау облачена в шелк, бархат и броню своего сословия, притом широко известна невероятной жестокостью к малолетнему Людвигу — хоть бы тот, возможно, родным не приходится, судя по странному для матери поведению. Ладно, допустим, столь же отвратительно поведение Иоахима фон Гольцвальд, отвечающего за прошлое и настоящее, однако его пришлось отбросить. Каким бы ни был мерзавцем этот высокородный сморчок, а столь сложное убийство не одолел бы за хилостью натуры. Плыть по течению, как полудохлая сельдь — единственное, на что способен глава дворянского семейства. При поддержке жены морить малолетнего инвалида голодом и болезнью, отгородившись пятью дверями — да, мог. Но предпринять сговор с бандой убийц, а затем хладнокровно отстаивать непричастность к покушению на потомков, любимейшего из которых только похоронил — не похоже. Служители кильской заставы нашли фамилию фон Гольцвальд в нескольких октябрьских записях: чаще попадался одиночный верховой Генрих, и раз Людвиг, также верховой, но в сопровождении повозки с багажом, что подлежала досмотру. Состояние этих записей означало лишь то, что Уве знал превосходно: на границе города останавливают мужчин, которым нечего скрывать. Желающие проникнуть незамеченными с лёгкостью объезжают ворота окольным путём, а путешествующих в карете дам, стариков и детей в основном пропускают без документов и записей, особенно на рассвете. Затем ответственные за следствие проводили опросы в питейных заведениях, в надежде выйти на следы банды. Тухель не выпускал из своей головы зацепку за особу Маргареты фон Гольцвальд, но вынужденно держался особняком от Дильса и полицаев. К сожалению, несмотря на любопытные сведения от купцов и учителя, бургомистр упорно не собирался рассматривать супругов глубже, чем подозреваемых формально. Пара попыток разговорить на улице повариху и кучера не увенчались успехом: слуги откровенничать о хозяевах с кем попало не решались, а полномочий вызвать на пристрастный допрос не давали, всё по той же вышеуказанной причине. Так протянулись недели до Рождества, следом пришло новое десятилетие 1760х — протоколы допросов накапливались в толстые, пылящиеся папки, а громкое дело так и оставалось нераскрытым. Уве и сам начал сомневаться в прицеле на эту сумасшедшую. В конце февраля его позвали в новый семейный магазин, поприсутствовать для юридической поддержки при найме работниц. Оно-то понятно: бакалейная продажа, воровать легко. На самого Уве возлагалось вскрытие подложных документов и рекомендаций, а опросом занимался старший наследник отца Фридрих. Вообще, тридцатидвухлетний братец для подчинённых прослыл начальником строгим, притом справедливым. Но тон, который он взял для беседы с соискательницами, мог вызвать у них только одно желание: бежать от торгового дома подальше и даже не покупать ничего. Деликатно терпя наигранную строгость брата, Уве молча рассматривал поданные бумаги. Хорошенькая шатенка лет двадцати, с голубыми глазами и ладным станом приглянулась ему сразу, лишь только зашла, пугливо и нерешительно. Возникло ощущение, что это лицо без бледности и обрамления снятого капюшона он видел мельком — но где, когда? Уве начал подозревать, что его интерес к бакалейным товарам может возрасти до небес... Разве что, явный подлог обнаружится: коварные вруньи, мошенницы, даже столь хорошенькие, физически отбивали чувство прекрасного и зов плоти, представляясь в виде скользких жаб. "Фриц, пожалуйста, не спугни её раньше, чем она присядет против меня". Метрическая выписка девицы Доротеи, дочери рыбака Ганса Шмидта из Гаардена, была в полном порядке. Однако, рекомендательное свидетельство о службе отсутствовало. — Нанимаешься впервые? А чем ты занималась в своём посёлке до двадцати лет? Рыбу ловила? За два месяца на случайных заработках Доротее уже реветь хотелось от подобных вопросов. Мачеха отругала за потерянное место в особняке фон Гольцвальд, ещё с таким роскошным предложением от хозяина, которым глупая неумёха не сумела воспользоваться, и сразу же после Богоявления отослала в город искать удачу, хотя проще бы с отцом утопили в проруби. Но толку врать, если несколько лет прослужила в городе: ещё хуже будет, когда знакомые рассекретят. — Я три года работала горничной... Но я не могу принести рекомендательное письмо. На этом ответе её прежде отправляли сходу, не слушая оправданий о том, что свидетельство о службе выдать некому. Но сейчас последовал суровый приказ: — Почему? Хозяева умерли? Отвечай правду! — Внезапно погиб молодой господин, его старший брат никогда не бывает в доме, а их родители... не в себе. Мне пришлось уйти. — дрожащим голосом ответила Доротея. — Ты выдумщица, или бросила своих господ в такую минуту? Как их зовут? — набрежно задал вопрос Фридрих Тухель, пока его родственник воспринимал сказанное: "Молодой господин погиб... его брат не бывает в доме, а родители не в себе..." — Простите... Сейчас мне тоже лучше уйти. — прошептала Доротея, и, еле сдерживая слёзы, подскочила с кресла, обдув младшего Тухеля сквозняком. — Стой!! Подожди! Выскочив следом на улицу, Уве настиг беглянку, ухватив за локоть: вроде бы, старался не грубо, но девушка резко выдернула руку. Напарник злого господина с грубоватым, но симпатичным лицом, так и пожирал Доротею серыми глазами из-под густых бровей. Вот только очередного "роскошного предложения" не хватало! А ещё всё время казалось, что где-то виделись мельком... Воспоминание заставило обомлеть: "О боже! В тот злополучный день, следовал в комнаты за этим развратником. Так они ещё и знакомы... ужас!" — Скажите мне имя бывшего господина? — Вы отведёте меня к нему? — Клянусь, даже мысли таковой не имею. Иоахим фон Гольцвальд? — Да. — она тяжело вздохнула. — Я всего лишь допрашивал его, как свидетеля. Умоляю, нам очень нужно поговорить. И бояться вам здесь нечего. "Разве только моего братика, что надумал в деспота поиграть". Уве приступил к вопросам после того, как разместился с девушкой в отдельном закутке, подав ей стакан молока с хлебом: если вдруг голодна, да ещё в панике — толку её допрашивать. Видимо, угадал: она отпила, потом нерешительно взяла свежую краюху и тут же вгрызлась. — Господа куда-нибудь выезжали осенью? Только честно. Вам ничего не грозит. — Фрайфрау выезжала одна... после того, как сын ушёл из дома. Это было в октябре. — Куда? — Госпожа строго наказала камеристке и кучеру не болтать куда, чтобы не напали в дороге бандиты. По её словам... простите, "срамная девка" одурманила сына и госпоже грозила расправой. А по возвращении госпожа обещала уволить за болтовню. — Так. — Уве сцепил пальцы в узел, испытывая волнение напавшего на след охотника. — Супруг знал о поездке? — Знал, провожал их затемно — видела из окна... А перед этим бурчал, что затея никчемная, не стоит ехать. — Вы видели, при каких обстоятельствах фрайгер Генрих оставил дом? — Я проходила мимо кабинета и услышала, что они с отцом жестоко спорили. Старший фрайгер кричал, дескать, "давний несчастный случай не имеет значения", а сын возмущенно возразил, мол, "его сознательно убить желали". Но госпожа стояла под дверью, а меня отослала прочь. Потом громко хлопали двери, молодой фрайгер зашёл в свою комнату и вскоре удалился с вещами. — "Его сознательно желали убить": так, интересно... Ладно, почему вы, всё таки, покинули дом без рекомендации? Пожалуйста, говорите всё. Волнуясь под пристальным взглядом, Доротея призналась предельно откровенно: как попросили. — Сперва противилась... но отбиться силой не вышло... И я уступила мамоне, о чём бесконечно каюсь и ставлю свечи. Матерь божья уберегла меня от греха, наделив господина немощью... Он запер меня в комнате и наутро снова пытался взять... А потом я бежала... через окно. Только поняв, что выложила не предназначенное для мужских ушей, девушка разревелась: — Я боюсь, он будет меня преследовать, как обещал, если сбегу и разболтаю. — После того, как вы рассказали о нём юристу из магистрата? Иоахим фон Гольцвальд вас не тронет, поверьте. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Возьмите платок. Но даже вытерев слёзы, Доротея продолжала всхлипывать. — Вы просили рассказать всё. Я ведь не только соблазном провинилась... а ещё бежала с ущербом. Тот молодой фрайгер, чья бывшая комната, может сильно разгневаться! И мне вовек не расплатиться! — Фрайгер Людвиг Маттиас? А что случилось-то? — Я стол его красивый сломала... когда через окно вылезала... На верхней раме кусок от приколоченной доски остался. Я всё время так старалась, чтобы ничего не сдвинуть, ни одной статуэтки не повредить... А тут целая полка под ногой треснула! — Ну... х-мм... Вообще, он хороший человек, но в гневе бывает страшен. — Тухель старательно убирал с лица наползающую ухмылку, возвращая серьёзный вид. — Не волнуйтесь, с вашего позволения, я всё ему объясню. В отрочестве обычно ко мне ээ-э... прислушивался. "Ну нет, сообщить барышне, что, согласно порядкам, юный фрайгер чистил мне башмаки — это слишком!" — Ах, вы так добры... Благодарю вас, господин Тухель! Быстро изложив протокол опроса как можно разборчивей и яснее, Уве разобрал для свидетельницы рукописный текст по буквам: дабы внушить ей доверие перед выставляемой подписью, а заодно себе доставить удовольствие совместно склониться над бумагой. Оставив Доротею обождать, юрист подошёл к брату, слегка взволнованный всем одновременно. — Она бежала от бывшего господина после грязного домогательства: поверь, это гнусный тип. И разрешила чрезвычайно важный вопрос в сложнейшем расследовании. Возьми её... на любое место возьми! — Я, конечно, возьму по такому случаю, но... Всё же, помни, что отец велел тебе присматривать избранницу в семьях образованных бюргеров... — Так я честно присматривал! Просто не выходит присмотреть там, где отец велел. Тухель как-то сходу укрепился в верности смелых предположений. Вопрос действительно разрешён — но пока не для общества, а для себя лично. "Нападение бандитов от срамной девки"... Нет, вы только подумайте, какова наглость: обвинять жертву в собственном замысле! Назначила сыну роль тряпичной куклы, довела до смерти, а теперь над костюмчиками воёт, лживая тварь... И что же это за спор про давний несчастный случай накануне тайной поездки, подслушанный Маргаретой? Какой ещё был случай, кроме перелома Людвига? "Сознательно желали убить"? Да, они оба действительно ждали его смерти — потом. Но что имел в виду Генрих, будучи в те годы малолетним придурком? А супруг-то, получается, лжесвидетель и подельник, раз поездку укрыл — ух, лицедей... Правда, его фальшивое слово по-прежнему выше показаний скромной горничной Доротеи Шмидт — но это дело времени. Предстояло вплотную начать поиски в соседних городах — теперь уже точно описывая персону и зная цель: трактиры, постоялые дворы, гостиницы... Однако, перед открытым вмешательством посторонних юрист хотел окончательно прояснить, готов ли к провозглашению истины тот, ради кого истину удалось хотя бы отрыть. Застать фон Гольцвальда на месте считалось удачей даже в студенческую пору, а после затяжного выздоровления плеча это оказалось ещё труднее. Домашний слуга направил искать господина в университете, куда тот направился меньше часа назад заверять приглашение на диспут некоему профессору в Геттинген. Не тут-то было: в ректорской канцелярии его уже след простыл — и Уве направили в контору архитектурной гильдии. Но и здесь неуловимый приятель надолго не задержался — лишь дополнил чертежи, и помчался в скульптурную мастерскую. Там, среди холодного мрамора, под рассеянными лучами, падающими из высоких окон, поиски увенчались успехом. Людвиг, облаченный в фартук и нарукавники поверх сорочки с камзолом, увлечённо возился над спаренным мраморным изваянием в виде двух лебедей, склонивших изящные шеи. Будучи замечен не сразу, Тухель ошарашенно уставился на молоток с зубилом, которые явно побывали уже в ходу, раз монолит обточен до понятной композиции. В его рассудительной голове не слишком укладывалось, как с пожизненным запретом на силовые движения туловища и едва окрепнув после раны, можно справиться с этим каменищем. Но вопросы о здоровье и правосудии сходу пришлось отложить на потом. — Уве, дружище! Как раз собирался тебя искать! Фон Гольцвальд прервался, вытер тряпкой руки от каменной пыли, чтобы из кожаного чехла изъять сложенную вдвое бумагу, отобрав среди подобных. На двух листах, украшенных виньетками и гербом университета, излагались тезисы научного диспута, на котором господин магистр права Уве Тухель, в числе прочих соучеников-магистров, учтивейше приглашался присутствовать и судить. — Ох, здорово!! Диспут через неделю! Быстро время летит! — Ещё бы! Три месяца бездарно потеряны: просто выпали из жизни — фьють и нет их! А нынче время просто взбесилось — едва успеваю! Ладно, ты рассказывай, как поживаешь, а я продолжу... Явно пребывая в запале, будущий виновник торжества заново ухватил шпунт и принялся бороться с несовершенными сколами. Вообще-то, Людвиг умолчал о том, что не только время не летит в виду обилия накопившихся дел, а процесс ваяния движется медленней прежнего. Дельтовидная мышца, как будто, благополучно срослась. При этом, всякий резкий удар по камню пока что отдавал рвущей болью в рубце и внутри оного. С прежними ваятельными способностями давно бы добрался до более творческого: обеспечить плавность переходов, грацию, натуральность перьев и нежное, благодатное настроение. Так нет же: застрял на обтачивании контура. Но нельзя же пренебречь исполнением последней просьбы? Ради того он и право на безвозмездный чертеж будущего приюта выпросил в магистрате. И теперь, став ответственным за архитектурный проект, может разместить там памятник любовной связи Генриха фон Гольцвальда и невесты его, Ирмины, чьи тела похоронили раздельно... Хоть бы даже эта связь по-прежнему кажется роковой блажью наивного, обманутого мальчишки: ну, мало ли, что ему кажется? Чтобы достоверно увековечить, довольно знаний по искусству ваяния. — Рано ты взялся... Только не говори мне, что тебе приятно скрести этой штукой в правой руке. — Генрих на прощанье просил в этом месте поставить памятник, а городская застройка не ждёт. Фредди говорит, что рука осталась рабочей — это главное... Вот же, проклятье! Уве с сочувствием наблюдал за неудачным подходом к зазубринам на голове лебедя, не одобряя старание. Тем более, если этот лебедь отражает образ погибшего — так и нечего исправлять: судя по отзывам, той голове хватало зазубрин. — Что ж, по крайней мере, ты не один, кто озабочен его трагедией, Вигге. Оставь свои трудовые терзания ещё ненадолго. Я пришёл всерьёз поговорить... о виновниках. Уве чётко изложил свои соображения, подкреплённые рассказом Доротеи, пристально следя за штормящим обликом слушателя: губы сузились, щёки покрылись пятнами, а пальцы стиснули рукоятку шпунта, словно меч. Вот тебе и подшутил над перепуганной служанкой: впрочем, та за крушение стола была названа "бедной девушкой". Надо ли говорить, что спор о несчастном случае для Людвига не представлял загадки. Однако, привёл в глубокое потрясение. На истории поломанной полки впору бы снова высмеять "горе-производителя", да уже не до смеха было... Собранные по отрывочным репликам сведения немедленно заняли свои места в общей картине, написанной кровью и грязью. "Генрих не только завёл неугодную родителям связь и обнаружил их тайны — он наивно поделился тайной о материном злодействе с отцом, однако тот не откликнулся и даже не защитил. Зато откликнулась мать. Какое ж будущее предназначалось скорбящему живому брату: заточение в доме под закрытым окном, пока эту тварь не заберёт дьявол? Ух, полоснуть бы сейчас по её злобной роже — чем угодно, да хоть орудием искусства..." Прицелившись, Людвиг дёрнул шпунтом, и вместо уныло вытянутой физиономии мачехи, успешно отбил неподдающийся до сих пор зубец, портивший совершенство лебединой головки. — Надо же, одолел... А ведь хотелось совсем другого... Тухель деловито кашлянул, выводя фон Гольцвальда из мира внутренних мыслей.— Вообщем... Это вроде как, твои родственники — виновница и её пособник. — Только пособник... Хотя он слишком труслив и безразличен для такого дела. А утроба и кровь его супруги не имеет, по счастью, ко мне отношения — но в этом вопросе обещай не копать. — Как скажешь... Но когда я вспоминаю ноябрьский допрос, начинаю думать, что ты вообще нигде не хотел копать. — Нет, Уве... Но, признаюсь, я кое-что скрывал до сих пор. Людвиг положил инструменты, в напряжении прошёлся по комнате и, остановившись, приступил к объяснениям: почему, собственно говоря, ответствовал на допросе не намного честней папаши. Заявлять искреннему защитнику своих прав, что о последней беседе с Генрихом подхалим судья дословно не спрашивал, а ты в недомоганиях желал скорейшего покоя? Частично — да, очень желал, однако, этот жиденький лепет сгодился бы через неделю, а не спустя три месяца. Очевидно, что главная причина молчания заключалась в другом. — Когда мы с Генрихом обнаружили его невесту, он... хотел попрощаться. И обличил свою мать в двух преступлениях: моём падении с лошади и бандитском нападении. У меня не было возможности обдумать сразу — лишь после операции, но мои свежие воспоминания продирались через слабость и хмель. Старое покушение я легко объяснил её ненавистью ко мне, а в причастность к банде отказывался поверить, поскольку Генриха она обожала и берегла. Согласно твоей Constitutio Criminalis Carolina, в доказательстве действует правило "двух свидетелей". У меня тогда был только один, что означает лишь «подозрение». — Спасибо, хоть удосужился признаться сейчас. А я-то гадаю, тот ли самый несчастный случай... — раздражённо отозвался юрист в сторону вещающего профиля, наконец, обратившегося лицом: "Ишь, умничает он о криминальном кодексе, филантроп..." — А теперь позволь нарушить твоё удобное толкование германского права. Тебе, общественно ценному дворянину мужского пола, довольно было сослаться на предсмертные слова брата, чтобы дать основания для проверки. Но нет, зачем? Пускай другие ломают голову, ищут где попало крохи чего попало, а мы тихонько подождём: а вдруг отзовётся второй свидетель? Мало ли, вдруг выживший бандит захочет на виселицу и придёт с повинной? — Мне тогда казалось, что моему рассудку мешает похмельная болезнь и порыв поквитаться с личным врагом. Раздались замедленные аплодисменты. — Браво! Поэтому, ты решил помешать следствию, лишив зацепки даже меня, которому смело мог доверять! Оставь свой красивый слог для диспута, Вигге! Просто честно признай, что решил простить покаранной горем мачехе свою травму... как и всё остальное... И подозреваю, что дело именно в слепом милосердии, а не в чести фамилии, где я ещё условно могу понять. — Неправда, не решал я такого! Ладно, согласен: с травмой решал — поскольку мне противно выносить на всеобщее обсуждение своё увечье... Но только не остальное! Людвиг восклицал, шагая мимо скульптуры, и бурно жестикулируя. Со стороны так выглядело, что вот-вот зацепит своё творение — однако, свойственная ему неуклюжесть обычно проявлялась где угодно, только не в мастерской. — Милосердие не должно обесценивать смерть невинных людей и горе близких — невинных, в отличие от мачехи. Просишь честно признать? Ну так я признаю, что убийца моего брата, его невесты и слуг заслуживает кары по закону. И показания запишу немедля! — Ну, слава богу, что ты не изменил своему справедливому разуму. Тогда я довожу дело до конца.

***

С наступлением нового, 1761 года, почтовый разнорабочий Янсен понял, что уже прирос к своей вымышленной личности. Однажды кого-то поблизости окликнули "Генрих!" — классическим полным именем, а не его простоватым северогерманским диалектом "Хиннерк". И вместо того, чтобы по привычке подумать о себе, он ощутил пустоту. Казалось бы, всего-то другая цифра в конце, и память об утрате режет по-прежнему, однако наступившее новое десятилетие будто отсекло предыдущее, когда его называли "Генрих Иоахим... тьфу... фрайгер фон Гольцвальд". Рождество накануне уставший от обилия почты изгнанник встретил незатейливо — поставил на стол свечу, как символ света Христова и завалился спать под доносившиеся из соседнего дома стройное песнопение Vom Himmel hoch, da komm ich her. На многолюдных службах в городской кирхе не следовало мелькать — а то вдруг кому из случайно знакомых голштинцев припечёт навестить дальнюю родню? Да и, по правде, не очень хотелось: как-то неправильно сложились их отношения со вновь рождённым Иисусом. Детство, самое лучшее время для благоговейного ожидания чуда, теперь вспоминается обилием фальши. Он неизменно получал гору всяких завидных игрушек и ценных полезностей — перед носом старшего на год Вигге, по неизменной причине бесконечных прогрешений удостоенного аккуратной стопки одежды. Тогда гора подарков считалась доказательством любви родительской, а сейчас понятно, что его не столько любили, сколько использовали для ненависти и унижения, как неодушевленный предмет. Лишь год назад рождение сына божьего случилось отметить относительно искренне. Будучи совладельцем мануфактуры, Генрих фон Гольцвальд принял участие в обмене символическими дарами. Потом был Сочельник, разденный один на двоих в ожидании чуда — кажется, именно с того дня и начал незаметно влюбляться... Наверняка, благодаря Ирмине, им обещанные приёмные дети так же искренне познавали бы этот праздник. Однако, вместо чуда случилась беда. Подскажите, если за пару месяцев состарился внешне и внутренне лет на десять, за какой именно дарованный год благодарить Всевышнего? И вот, наступил день отбытия по Везелю в морской порт. С утра забрав из жилища свои пожитки и получив на почте расчёт, Хиннерк сговорился с возницей почтовой кареты, чтобы тот подбросил его до речного парома. В ожидании, пока возница обедал, молодой человек устроился в карете на лавке с кильской газетой — последней из впредь для себя доступных. Цепкому, любопытному взору открылось уже не просто удовольствие от текста про безутешных родителей и запутанное расследование убийства. С первых строчек пока здоровое, но ежедневно сжимаемое тоской сердце двадцатилетнего юноши замерло и часто забилось от волнения. "Магистрат города Киль сообщает почтеннейшей публике, что на месте известного пожарища начато богоугодное возведение приюта для обездоленных." — Ясно, выкупили за бесценок. — читатель попытался язвительно ухмыльнуться, чтобы глаза не щипало предательской влагой: на этом месте мог остаться счастливейший из приютов: для них двоих! "Зодчий городской гильдии, высокородный господин фрайгер фон Гольцвальд, брат погибшего в пожаре, изъявил особое великодушие в безвозмездном изготовлении чертёжа и плана застройки, чем снискал одобрение магистрата и горожан. И с тем дозволено ему, по личному соизволению воздвигнуть у ограды изваяние лебедей, чтобы увековечить память о несчастных влюблённых, погибших в огне. Сей монумент призван служить назиданием потомкам о бренности земного и силе чувств человеческих. Работы уже начаты и ведутся с прилежанием; ожидается, что новое здание станет убежищем для многих нуждающихся." — Исполнил таки, не отмахнулся... пиетист. И опять надо мной возвысился, возложил неоплатный долг, обыграл... Красиво так, на публику, спасение отработал! Но сердечная боль Хиннерка всё не уходила, вопреки злобным, небрежным мыслям. Воображение представило изящество и гармонию лебединых фигурок: очевидно, подобных той маленькой статуэтке. — Любимая, теперь мы с тобой увековечены вместе: два лебедя под одной епитафией. — прошептал он. И размышления приняли иной оборот, превратившись в спор с неким типом — занудным, но коротко удостоившимся настоящего счастья: ведь это именно ему нежно и честно признавались в любви. — Тебя ведь несложно обыграть, завистливую скотину! Просто скажи мысленно в кое веки спасибо. Братец мается с больным плечом над скульптурой, ибо жизнью тебе обязан? А не взаимно ли? Как-никак, твоя душа, хоть и окончательно потемнела, всё ещё куда-то стремится, а не оправдывается на небесах, зачем добровольно умертвила тело. Только ты впридачу вылил на прощанье кучу дерьма, взаимно не соображая в его бытии: кого любит и каким местом. Между тем, оба могли соображать получше, если б сразу послушал Ирми. Она была бы сейчас рядом — уютная, душистая, любящая, а Людвиг вам не памятник ваял, а подписывал свидетельство о венчании... — Ладно, я скотина — не спорю. А что теперь делать-то? Не писать же пустые глупости "ах, благодарю, да прости"? Это ж всё возмездие разрушит, ещё и разлуку с родиной перегрузит: к чему ещё достойный воспоминаний родственник? — Разрушит, перегрузит — только о себе и твердишь. Ты подло не предупредил его о вызове на присягу! Хирург при твоих ушах говорил, что военная служба запрещена даже при самом лучшем исходе! И ведь пойдёт же, дуралей, служить, принципиально пойдёт, лишь бы не признавать себя инвалидом. — Но ведь ничего бы не изменилось, сообщи ему за месяц, два, даже четыре. И, вообще, почему бы не выкрутиться как-то иначе, без инвалидности: например, недавней раной прикрыться? — Да уж, чёрта с два он раной прикроется... — Ну, так пусть пеняет сам на себя. Тряпка слабовольная, пиетист! Проиграв спор, навестивший его зануда испуганно притих. И было от чего испугаться. Двое мужских голосов, один молодой, другой постарше, раздались от дверей почтового склада, к которому карета стояла почти вплотную для скорости переноски. Голос постарше показался знакомым... знакомым из прошлого! С влажнеющими ладонями и холодком в животе Хиннерк замер с газетой в руках, боясь выдать присутствие лишним шорохом. — Ты укромней места не придумал, чем эти горы бумажек? — Бумажки — не люди, а почту после обеда не носят. Так что, подходит сестрёнка? Вся в мамашу свою, а эта красотка лихо отцом крутила, ничего не жалел! — Хм-мм. Ну, с зелёными глазищами окрутить умеют. Но как-то не выглядит на четырнадцать... Детка, у тебя крови давно? — Какие крови? А, это... в феврале начались. — раздался детский голосок. — Но зачем вы спрашиваете? Я грамоту хорошо знаю, в дому убираюсь не хуже взрослых, и одежду аккуратно чиню, и по кухне... В отличие от доверчивой девочки, Хиннерк понял, зачем, припомнив обладателя голоса — конечно же, "хозяин" Ирмины, мошенник-спекулянт, никогда не называемый по имени и с явно поддельной, "говорящей" фамилией. Герр Hofmann — и есть Hofmann, управлял своим "двором", состоящим из четырёх жриц греховного заведения. Выходит, тоже окопался в Бремене, проходимец, новый цветник за бесценок скупает... Пройти мимо? Обычно он не вмешивался в неприятности: не хватало разбираться с патрульными, и уж тем более сейчас, когда опознают. "Ирми. — больно хлестнуло изнутри. — Ведь такой же девчонкой в порту по рукам пошла, как рабыня, а потом ещё и каялась за то, что оказалась жертвой... Порченая — по мнению папаши, и не достойная жить, по мнению мамаши". Беседа продолжалась, изводя затаившегося наблюдателя очевидным призывом вмешаться и расшвырять затейников по углам. То ли схожие обстоятельства, то ли связующий с минувшими сценами голос мошенника, но ему взаправду мерещилось, будто к нему взывает покойница. "— Генри, милый, ну сделай что-нибудь, защити... — Нет! Нет! Я больше не Генри, и не могу отказаться от полноценной мести за твою жизнь из-за какой-то посторонней девчонки!" — Ты нагло врёшь, паршивец. Будет твоя девка у мадам болтаться лишней обузой, а мне расходы одни. Знаешь ли, таких, что на малявок стоячие — один на десятки... — Зато денег, небось, не жалеют. А к четырнадцати опыта наберётся — вон, сколько ещё лет можно доить! — Я не понимаю, Штефан... ты сказал, что отдаёшь в услужение... — раздался голосок. — Да заткнись ты! Надоела! — Ладно уже — в полцены заберу "на вырост". — Штефан, я не хочу к нему! Пожалуйста, не отдавай... Нет! Штефан, не уходи! Послышался звон монет и удаляющиеся шаги так и не увиденного поганца, вероятно, близкого по возрасту. Жертва явно попыталась побежать следом, однако её силой затащили внутрь помещения рассказывать про шелка и дорогие подарки. В ответ раздались тихие всхлипы: нет, не истерика навзрыд, а недетское принятие судьбы и предательства. Ещё пару увещевательных фраз — и живую добычу поволокут в логово, до поры-до времени "болтаться под ногами" мадам. — Ты ведь каялся у алтаря за преступников, которые толкнули Ирми на продажу тела... — оживился опять зануда. — Да причём здесь Ирми?! Ты больше ничего для неё не исправишь, только бездарно воскреснешь... ради чего, в таком случае, затевал отъезд? — обуздывал подлинный мозг. Однако ноги возражения мозга не успели услышать и вынесли из кареты, чтобы ловко подскочить за спину "воспитателя": как и ожидалось, тот стоял в дверях склада задом, перекрывая выход. Удар кулака был нацелен в затылок, полуприкрытый шляпой: чтобы свалить мошенника лицом вперёд, самому укрыться, а девчонке дать возможность бежать. Молодой человек был уверен, что силы вложил изрядно, однако недооценил крепость затылка и животное чутьё опасности, которым обладал противник. Его удалось всего лишь сбить шляпу и больно оглушить, но не свалить. Девчонка вышмыгнула наружу. Упитанное туловище развернулось, и на Хиннерка ошалело уставились выпученные глаза. — Фрайгер? Живой? "Если ударить в середину виска, можно отшибить память на годы!" — хвалился познанием один приятель из заброшенной кильской компании, часто влезавшей в пьяные драки. Тогда восемнадцатилетний Генрих фон Гольцвальд вертелся в таком угаре, что вообще ни во что не вникал, разве что, в рукоприкладстве предпочёл виски не трогать. А всерьёз осваивая оружие, начал избегать простецких кулачных стычек. И только выбираясь из Голштинии в раздумьях, что будет делать при опознании, решил при крайнем случае приёмом воспользоваться, и даже отработал на шляпной вешалке: резко метнуться в сторону и сделать выпад сбоку. Что немедля и предпринял. Взгляд кильского знакомого сразу стал равнодушным, он обмяк, осел на пол, но продолжал рассеянно блуждать взглядом и приподниматься, вяло бормоча: — Что-то со мной не то... голова... Ты кто? Постой, а как я... сюда попал? Хиннерк оттащил тяжелеющего мужчину в глубину сарая, полагая свой удар успешным: раз уж тот перестал узнавать и ещё зрачки отличаются по размеру — наверняка, очухается совсем беспамятным. "С греховным покровительством покончено. Может, мадам возьмёт беднягу полы мести". — подумал он со злорадным удовлетворением, пристраивая тело отлежаться среди газет. Сперва смутила пропажа тёплого духа, что прежде исходил из полуоткрытого рта. Растерявшись, Хиннерк перемял мясистую, широкую шею — и нигде не ощутил биения пульса. Зрачки приняли одинаковый вид — при этом не мигали. Хиннерка охватила паника. Он потряс неподвижное грузное тело, уже будучи согласен привести в чувства, вернуть память, признаться во всех намерениях, а девчонку освободить любым другим способом. Спекулянт был безнадёжно мёртв — не нападая, не угрожая оружием: всего лишь освежил негодование своим промыслом. В ужасе от содеянного молодой человек прикусил зубами костяшки дрожащих пальцев и с ненавистью глянул на проступившую кровь — урождённо злодейскую. "А ты что, идиот, думал: если обучился искусству благородной защиты, смог от своей породы чёрной избавиться?" Дальнейшие действия Хиннерк совершал в тумане, видя впереди лишь одну презренную цель: не опозориться перед всем миром, как достойный наследник безжалостной убийцы — хоть бы даже её преступления пока не раскрыли. Припрятав жертву, опустив через подвальный люк, он выбрался из сарая, зажмурившись от яркого света, и тут же вскочил в полутемный салон почтовой кареты, чтобы немного прийти в себя — у него ходили ходуном все мышцы, включая дыхательные. Не тут-то было! В полутьме светлело незнакомое до сих пор, бледное детское личико с вытаращенными зеленоватыми глазами под темно-русой чёлкой. Первая его реплика прозвучала хрипло и сдавленно, ибо сейчас сильнее всего хотелось поорать в голос, чтобы Ирми с неба услышала, но уж точно не вытирать нос мелким пигалицам. — Ты всё ещё здесь? Он скоро очнётся и тебя заберёт. — Но вы же там бъётесь из-за меня: а вдруг патрульные придут? Мы сейчас вроде отряда: негоже одному удирать, а другому за двоих отвечать. — Как-кой ещё отряд, дура ты малолетняя?! — простонал Хиннерк, взбешённый издевательски рассудительным ответом. — Господин, не ругайте меня. Вы же добрый. "Можно с ума сойти, какой добрый — без угрозы для жизни человека убил. Сгинь уже хоть куда, малявка..." — хватая в бессильном отчаянии ртом воздух, молодой человек смотрел на непрошенную, новоявленную соратницу. — Эй, Янсен, ты на месте? Услышав окрик и шаги кучера, он опомнился, жестом велел девчонке обратно прятаться за мешком, а сам расселся пошире, с интересом уставившись в газету. — А, до сих пор читаешь? Впрочем, как обычно... Хоть бы подкрепиться сходил, а то мощи одни, где только силы берёшь? Ладно, тронули! Девочка сидела всю дорогу, как мышь, внимательно изучая заголовки газет и бережно трогая пальчиками типографскую бумагу. Хиннерк нарочно попросил остановиться в оживлённом месте, напротив лавки, чтобы ей по выходе сразу же смешаться с прохожими. — Так, детка, мне сейчас уезжать. Кого из родных имеешь, кроме этого огрызка? — деловито спросил молодой человек, прежде отведя в сторонку. — Только огрызка, брата по отцу. Родители умерли от тифозной лихорадки, а он меня попрекать начал, будто матушка семью разорила. Хотя сам только деньги клянчил, а учиться и помогать отцу не хотел! Пожалуйста, господин, не отгоняйте! Я хочу с вами! — Да что ты, правда? А ничего, что мне плыть через океан? Серо-зелёные глазки воодушёвленно загорелись и стали похожи на крупные изумруды. — Через океан?! Вот здорово! "Думай, коммерсант, хорошенько думай — только не о том, что в бегах дитё не осилишь, а о заботе насущной. Посреди Бремена сироту не бросить: братец снова продаст, но прежде выяснит, куда девался прежний покупатель. Тогда зачем её отпускать на произвол судьбы, если можно просто увезти куда подальше от полицейских расспросов? Вдобавок, не такая уж она дурёха. В порту меня вряд ли кто узнает в обществе девочки, в плавании одиночество тоже вредно: кто попало в друзья навяжется. Чем не отряд? А в Пенсильвании пристрою порядочной семье под опеку..." — обдумал Хиннерк очередную стратегию и протянул спутнице с высоты роста мозолистую ладонь. — Ладно. Моё имя — Хиннерк Янсен. Поскольку мы не похожи, будешь называть меня дядюшка Хин, будто родная племянница... А история наша такова: твои родители поехали меня провожать и заразились лихорадкой в дороге. Поняла? — Ух ты, меня похоже зовут — Хенрике! Дядюшка Хин, а что отвечать, если спросят: я — дочка старшего брата или сестры? Мне-то уже не на кого беду навлекать. — Хм-м, мне тоже, но... давай, лучше "дочь сестры". По прибытию в морской порт Коксхафен, пассажир сообщил владельцу судна печальную историю и доплатил за малолетнюю сопровождающую. — Дитя в горестном потрясении, герр Ланг, да и я, разумеется... У вас найдётся для нашей семьи отдельная каюта?

***

В то самое время, как Хиннерк Янсен с новоиспеченной племянницей поднимались на борт корабля, писарь в рекрутской канцелярии заполнял печатные уведомления будущим унтер-офицерам явиться к отдаче присяги. Произошло удивительное совпадение: имя на немецком языке, скромно вписанное в стандартный армейский документ, соответствовало тому, что на латыни венчало торжественные университетские объявления о завтрашнем диспуте на степень доктора философии.