Глава 51. Наследник

— Господин фон Гольцвальд, мы право, сожалеем, что явились в неурочное время... да ещё в такой день. Выходящий из дверей хозяин особняка уткнулся в широкую крепкую стену в тёмно-сером кафтане, столь же наглухо закрытом, как и доступ на подъездную дорогу. На пороге стоял личной персоной бургомистр Киля, Иоганн Фридрих Брандес и незнакомый молодой человек с коренастой фигурой и грозно сдвинутыми густыми бровями на грубоватом широком лице. Последний был той самой стеной, в тени которой скромно притаился писарь. Расхваливая по чём свет неоценимо щедрую помощь "Handlung Tuchel & Söhne" магистрату на благо и процветание Киля, градоначальник милостиво предоставил одному из сыновей купца, магистру права, вести большую часть беседы. Тот задавал совершенно нелепые вопросы, то и дело пренебрегая учтивостью, которая с лихвой доставалась Брандесу. При этом сам ответчик почти не имел пауз, чтобы опомниться, разве что, по своему обыкновению затягивал фразы. — Где ваш сын Генрих обучался фехтованию, господин фрайгер? — О, вы затронули самую большую неудачу в его воспитании... Фрайфрау фон Гольцвальд упорно возражала против уроков. Мне и Генриху приходилось уступать женским слезам. Последнее время он готовился поступить в полк... и взял несколько уроков дома... лишь некоторые основные приёмы. — То есть, вы не допускаете, что ваш сын мог один противостоять бандитскому нападению? — О... Я не уверен. То есть, не ожидал... — А кто ещё в известном вам окружении в этом не был уверен? — Полагаю, все... моя жена и слуги. Также некоторые знакомые. Не понимаю, на что вы намекаете? — Ваш старший сын утверждает, что брат владел шпагой великолепно, убил на его глазах несколько нападавших и геройски спас его самого. Слово дворянина, учёного и зодчего неоспоримо, не так ли, господин Брандес? — Совершенно неоспоримо, господин Тухель. — Тем не менее, господин Брандес, я прошу у вас милостивого позволения побеседовать с совладельцами фарфоровой мануфактуры в Рендсбурге, которые, всё же, были духовно ближе покойному, чем родной брат. Согласно показаниям пастора городской общины, Генрих фон Гольцвальд просил их быть поручителями за переход своей невесты к честной жизни. — О, я как раз хотел доверить вам этот опрос... Разумеется, расходы на поездку будут возмещены. — Благодарю вас за доверие, господин бургомистр. Разрешите мне перейти к личности покойной Ирмины Фогель... — В каких отношениях вы, господин фрайгер фон Гольцвальд, и ваша супруга, состояли с невестой вашего сына? — В каких отношениях мы пребывали с падшей женщиной!? — фыркнул брезгливо фрайгер. — А как вы полагаете? Наши родительские сердца томились от дурного предчувствия! Так и случилось, эта грешница погубила Генриха! — Следствие ещё не закончено, господин фон Гольцвальд. Пока что виновные нападения на молодую пару не найдены, и связь могла быть губительна с любой стороны. И всё же, вы встречались с этой молодой женщиной лично? — Я не стал ронять своего достоинства. Госпожа фон Гольцвальд встречалась и пыталась уговорить оставить в покое нашу семью. Но разговор завершился скандалом. — Когда это было, уточните? — Это было в середине октября. И послужило причиной того, что Генрих окончательно ушёл из дома. Моим решением было его отпустить, чтобы спокойно одуматься самому... Вероятно, я совершил трагическую ошибку. — Благодарю вас, господин фон Гольцвальд. — А теперь позвольте поговорить с вашей супругой. Вы можете её пригласить? — вступил в беседу бургомистр, перед этим кивнув на вопрошающий взгляд Тухеля: далеко не всякую настырность молодой юрист решался брать на себя. — Вы действительно этого хотите? Ну что ж, пройдёмте со мной. Я не смею отказывать главе города. Иоахим провёл мужчин на второй этаж, где находилась спальня Маргареты. Вошедшие, ещё в пути недоумевая от необходимости следовать в женские комнаты, стали свидетелями жутковатого зрелища. Некогда изящно разодетая хозяйка сидела на полу босой, всклокоченной, в ночной сорочке с закатанными рукавами перед расставленными по кругу канделябрами и держала над ними ладони, покрытые волдырями ожогов. — Возьми это, мальчик мой... всё возьми, только... — О, Господин фон Гольцвальд... Наконец! — сидевшая рядом Гертруда стремительно подскочила. — Я уж два часа после похорон не могу отсюда выйти, иначе госпожа весь дом спалит... Визитёры, озадаченно переглядываясь, стояли в дверях. — Дорогая... Господин бургомистр желает поговорить... о Генрихе. — Пусть убирается прочь! Прочь, проклятые!! Вы виноваты, все!! Совершенно все! Полуседые, неубранные космы обрамляли повёрнутое к гостям серо-землистое, вытянутое лицо с длинным носом и безумными глазами, что от обилия пламени выглядели совсем жёлтыми. Первым отпрянул градоначальник. Уве ещё топтался в комнате, потрясённо рассматривая, что находилось в середине горящего круга: пара мальчишачьих костюмчиков, детские игрушки и письменный набор. — Вместо нас в будуар госпожи следует пригласить пастора. — поджав губы, заявил бургомистр хозяину. — Идёмте уже вниз, Тухель. Вы слишком молоды, мой друг, чтоб на такое смотреть. Они спустились в гостиную, где писарь снова достал перо с бумагами. — Что прикажете занести в проколол... господин Брандес? — Напишите: госпожа всецело поглощена горем. Полагаю, господин фон Гольцвальд сможет ответить вместо неё. Какой вопрос вы хотели задать, господин Тухель? — Скажите, ваше высоко... господин фрайгер... Где бывала ваша супруга за последнее время? Быть может, совершала поездки по городу? Либо же в пригород? "Гамбург! О, нет!" — Иоахим ощутил сигнал опасности. Долгое время они старались в беседах не упоминать этот город, сообщая всем знакомым о предыдущем житие в провинции. "Ведь ничего не изменится, если я не скажу о бессмысленном посещении могил?" — Юноша, вы слишком глубоко погружаетесь в семейные вопросы... — Я не юноша, а достопочтимый магистр права, господин Уве Тухель. Этот вопрос задан лишь для того, чтобы найти виновников покушения на ваших детей, господин фрайгер. Сделайте одолжение следствию... — Моя жена вообще никуда не ездила, даже в более молодые годы! Последнее время жила затворницей и даже не выходила в свет. — Тогда перехожу к следующему вопросу. Что вам известно об отношениях вашего погибшего сына с братом? — Поверьте, если бы я знал... Их внезапно завязавшееся общение стало для меня полной неожиданностью. — Почему Генрих внезапно пригласил брата в гости только после ссоры с родителями? Вы противились их общению? — Ах, нет, почему же... Не противился, они же родственники... Хотя, это не казалось необходимым. Людвиг Маттиас не показывался дома с поступления в университет. — А знаете, я ведь прекрасно помню эти обстоятельства. Напоминаю вам, господин Брандес, мой младший соученик был доставлен на учебу тяжело больным. По свидетельству очевидца, почтенного профессора Иоганна Кристофа Хеннингса, очень боялся вновь оказаться дома, ибо родители подвергали его чрезвычайно жестокому наказанию, никак не осудили унизительные шутки младшего брата, притом не хотели выпускать, что неминуемо привело бы к смерти от тяжёлого истощения голодом и болезнью. — Причём здесь та история из малолетства? — Иоахим едва не скрежетал зубами, выслушивая Тухеля и посматривая на кивающего головой бургомистра... кивающего, кажется, в явном осуждении: только этого ещё не хватало... — Притом, господин фон Гольцвальд, что поведение вашей четы в той истории и теперь вынуждает меня просить господина Брандеса включить вас в круг враждебных лиц в деле о покушении на преподавателя университета, архитектора городской гильдии! Вы с женой оплакиваете погибшего сына, однако вас никак не беспокоит выживший раненый! Иоахим затрясся от возмущения, предугадав очередной кивок: — Что-о?? Не беспокоит? Меня к нему не допустили из соображений чистоты — а вы видели эту женщину? Её вообще нельзя пускать к раненому! Однако, именно сейчас я собираюсь твёрдо потребовать свидания, чтобы не сходить с ума от тревоги. Какими бы ни были прежние отношения, я весьма беспокоюсь за сына. И ваши подозрения чрезвычайно оскорбительны! Вы намекаете, что я... лично ранил Людвига... и убил Генриха?! Можете меня пыткам подвергнуть, но я никогда не возьму на себя добровольно это безумие! Застрелить собственных сыновей?! Чтобы помешать им общаться, иль вы предложите другие мотивы? — Успокойтесь, господин фон Гольцвальд. Я согласен с моим помощником: нужно соблюсти формальность, однако это вовсе не обвинения! А касаемо раненого, ему давно полегчало и строгое соблюдение правил не требуется. Не смеем задерживать.

***

Ни владелец клиники, ни его пациент, в тот день совершенно не подозревали, что их обиталищу грозит нашествие посерьезней служителей закона. После допроса, оказавшегося сверх утомительным, прошло уже две недели. За это время Людвиг оправился от сильной слабости и с переменным успехом пошёл к выздоровлению. Рана в плече перестала требовать строжайшей чистоты: воспаление улеглось, и хотя закрывающий рубец пока не образовался, внутренний разрыв ткани уже заполнялся здоровой плотью. Если бы дело заключалось только в бодрости в целом, он непременно подскочил бы с постели, и превозмогая сохранившуюся боль в плече, занялся делами. Но увы, впереди ещё предстояло бесконечно тягучее, неопределенное время, когда следом за организмом восстановится правая рука, чтобы далее служить, как положено. Пока что, неловкое орудование грифелем превращало почерк философского докторанта в забавные каракули шестилетки, а бритва устраивала опасный поединок с лицом. Конечно, здесь ещё можно приспособиться, приучить левую неумёху владеть архитектурными инструментами и пером, а о помощи с бритьём попросить слугу. Ах, да можно приспособиться в чём угодно — только не в ваянии, любимом детище: вот где требуется ловкость и чувствительность в обеих руках! Вероятно, если сейчас нарушить сращивание мышцы, то правую конечность постигнет та же участь, что некогда позвоночник: вроде бы сросся и служит — только служит с кучей предосторожностей, а сейчас от долгого лежания затекает и болит, подлец. Вероятность имеется — но насколько велика? А вдруг обойдётся? Жажда деятельности несколько дней боролась в его мыслях с ответственностью за свои ваятельные таланты, пока не вырвалась наружу в споре с Альфредом. — Знаешь, мне скоро будет сниться, как эта пресловутая дельтовидная мышца, заодно с ключицей и рубцом на них, связали меня и держат в заложниках! Я не привык валяться при хорошем самочувствии! И я не смею валяться, потому что моя спина от твоего пресловутого "покоя" превращается в неуклюжее бревно. Пойми, Фредди, я же не прошу о верховой езде! Просто ходить куда-нибудь дальше, чем "тихое место": с лекарствами тебе помочь... прогуляться вокруг дома, в трактир, ну, может, семинар провести... мало ли. Фредди, ты меня слышишь! — Пока ещё необходимо валяться. И скажи спасибо, что вообще разрешаю тебе ходить. — Райх невозмутимо откликнулся на возмущенные реплики Людвига, с королевским видом отвлекшись от замены повязки. — Премного благодарен! Ну, неужели эта мышца столь чуткая, что требует чёртов покой? Только давай без гипотезы, что я упаду на пороге и сверну это несчастное плечо! — Потерпи ещё хоть столько же, Вигге. Нет, если тебе понравилось бриться левой рукой, ходи куда угодно, хоть верхом гуляй! Представляешь, срезаешь ты когда-нибудь свою седую щетину, и твои старческие морщины заливает свежая кровь... — Ладно уж, потерплю. — в ответ на притворно пугающую фразу и "страшные" глаза Людвиг недовольно вздохнул: тлеющая в нём профессиональная ответственность, повстречавшись с напарницей из другой профессии, всё же перевесила зуд. — Однако, в остальном ты допускаешь, что я мог бы ездить верхом, я так понял? — Ну... предположим. — Альфред заподозрил, что угодил в какую-то ловушку. — Тогда почему не прекратить карательные пытки древнеримского правосудия? — Какие ещё пытки? — Твоя Diaeta, Фредди. Ты нарочно держишь меня худым, чтобы юным медикам показать наглядное пособие "скелета после перелома хребта", признавайся? — Кстати, неплохая мысль! А, давай, я ещё твоих философов за компанию позову? — Хорошо издеваться, будучи гением медицины, да? А я схожу с ума без здоровой еды! Ну сколько можно карать меня за эту похмельную болезнь! Надо сказать, что жалобный тон и молящие глаза не нашли бы у Альфреда сострадательный отклик без должных показаний. Он бы перестал "издеваться" ещё неделю назад, просто откладывал тот момент, когда в стенах его клиники начнётся полнейшая кулинарная вакханалия, с попиранием всевозможных медицинских устоев. — Вообще, ты, конечно, прав... стоит подумать... — Если я по-твоему прав, и только рана мешает ездить верхом — так чего там думать? "Осмотреть его для приличия и к чему-нибудь придраться?" — мелькнули у Альфреда сомнения, но по звонку колокольчика из-за стенки уже показался слуга фон Гольцвальда, который то прислуживал в месте излечения, то подготавливал указанные трапезы на своей кухне. — Михель, завтра мне замени варёную курицу на колбасу, а вместо постылой овсяной каши... сейчас скажу... — Простите, а колбасу — телячью белую? — парень уточнил, растерянно посматривая на обоих. Господин весело подмигнул своему медику, что ещё накануне определял его рацион: вот, что вызвало замешательство. — Какую ещё белую — жареную, конечно! А вместо каши — печёный картофель! Ох, целую гору съем, так соскучился! На обед селёдку в маринаде, паштетные пирожки, запеканку по-французски, бульон... только теперь уж понаваристей, и с кнедлями... — Слушаю, господин фрайгер. — слуга почтительно кивнул, и снова покосился на таинственно притихшего лекаря. — Погоди, это же не всё! Потом свиное жаркое с грибами под чесночным соусом... Боже, да я по всему соскучился! Альфред с каменным лицом перехватил воодушёвленно горящий взгляд осчастливленного пациента. — А что не так? Чесночный соус — не самый острый, там перца мало. И да, Михе, прямо сейчас беги за Windbeutel, сливочными! Купи на всех, и для меня штук... пять, нет, семь! — Тебе, конечно, виднее, что называть здоровой едой, Вигге. Но если ты, по-светски выражаясь, лопнешь... — медленно произнёс Райх, когда Михель поспешно удалился идти в кондитерскую. — О, обещаю, я лопну так, чтобы не потревожить плечо!

***

Иоахим с порога осторожно рассматривал молодого человека, указанного, как Людвиг. Черты лица помнились уже с трудом, разве что, цвет глаз. "Ишь, какой смазливый: нежданно для инвалида, ещё и раненого... И, кажется, стал больше похож на мать... так, а здесь как быть? Если до сих пор не предъявил претензий — значит, сам не раскопал ничего. Надеюсь, что так." "Надобно сперва поздороваться и сообщить, с чем пожаловал!" — одёрнул себя посетитель, продвинулся на середину комнаты и кивнул, продолжая судорожно раздумывать, чего не успел сделать в дороге, как и заготовить правильные слова. Этот проклятый допрос совершенно вывел из равновесия, мысли сбивались в кучу. Правила хорошего тона призывали справиться о самочувствии: допустим. А если вдруг ответит подробней — как изъявить дальнейшее беспокойство, чтобы вышло правдоподобно? — Господин фон Гольцвальд? Не ожидал вас увидеть. — Людвиг воззрился на родителя, что упорно продолжал молчать. — Я не мог не прийти... Ты ранен, и тревога о твоём самочувствии призвала меня отставить нашу многолетнюю размолвку... — тот забубнил, постепенно углубляясь в высокопарность. — Меня ранили три недели назад. Всё уже хорошо. — поспешно заверил Людвиг, "успокаивая" тревогу, явно фальшивую. "Странный визит и дурацкая ситуация... За восемь лет тревога не проявлялась, хотя, если честно — взаимно. Сейчас-то, разумеется, о моём ранении ему давно сообщили, однако... гибель Генриха. Я должен быть снисходителен к отцовскому горю. Понять бы, с чем господин родственник пожаловал? Выяснить, что я знаю про выходку жены? Рассказать, что я внебрачный? Или просто вспомнил как запасного?" — М-да... Я хотел раньше, но... такое горе. Я совершенно лишился сил... Это ужасное известие, опознание, похороны, ещё и унизительные допросы... Как же мучительно, ужасно переносить потерю! Людвигу показалось, что несчастное выражение лица всё же соответствует сути сказанного — немыслимо, чтобы не соответствовало. Судя по речам Генри, их общий родитель находился где-то отдельно от его вражды с матерью: брат о нём упоминал вскользь. Трудно сказать, как бы удалось выразить соболезнования мачехе, тая страшные подозрения, но здесь оно пришло непроизвольно: в конце концов, перед настигшей трагедией все непричастные равны. — Я вам очень соболезную... и также скорблю по Генриху. К сожалению, мы с ним были далеки при жизни, но... оказались рядом в тот вечер, он спас мне жизнь, отведя кинжал. Я успел порадоваться его победе в неравной битве, удержал от отчаянного поступка и два дня надеялся увидеть живым... Меня тяжело потрясла его гибель. — О, я не могу поверить... Несчастный мальчик с детства безуспешно мечтал осваивать искусство боя. И надо же, победил со шпагой в неравной битве! Неужели он был настолько талантлив, что не нуждался в уроках? — К сожалению, я в обучении бою совершенно не разбираюсь. Но способности Генриха драться бесспорны даже для меня, не владеющего оружием. Внутренние рассуждения сорвались с губ расслабленного поддержкой Иоахима как-то случайно. Ему вдруг показалось, что всё сказанное и предложенное будет великодушно принято, а прошлое забыто, и даже вечный страх одиночества найдёт утешение. — Да, поразительно... ты, со своим увечьем, не умея владеть оружием, всюду выжил... А Генрих, сильный и ловкий... спас тебя, а сам погиб. Как же это нелепо! — Нелепо то, что я выжил вместо него? Генриху не стоило меня спасать? — Людвиг облизал внезапно пересохшие губы. Обида кольнула куда-то в солнечное сплетение и растеклась ядом по телу. — О, ты неверно понял... сынок. Я бесконечно рад, что с тобою всё хорошо... — Я бесконечно верю в вашу радость. — В твоих словах звучит ирония, непозволительная для обращения сына к своему забытому отцу, переживающему горе страшной утраты. Однако, принимая во внимание твои манеры в отрочестве и сложный характер, я не стану обращать на это внимание. — Господин фон Гольцвальд, мне уже двадцать один год и я в состоянии говорить по делу. Будьте так любезны, давайте перейдём к цели вашего визита. — Да... разумеется. — Иоахим оттянул узел на шарфе и свободно поводил подбородком. — Именно о достижении совершеннолетия я и хотел поговорить. Мне приходится напомнить о твоих обязанностях в связи с управлением нашим фамильным имуществом, как наследника-ожидателя... — Вы имеете право распоряжаться имуществом на своё усмотрение, как и прежде. Я ожидатель формально, и не стану препятствовать залогу или продаже, если вы когда либо испытаете нужду. Это всё? — Прискорбно, что после университетского обучения мой сын путает обязанности с правами... Между тем, ты, как совершеннолетний, обязан! Обязан заботиться о своем наследном имуществе, на которое будешь претендовать! И не только! Первый зевок остался нерасслышан и тирада продолжилась: — Я же, в свою очередь, возлагаю на себя обязанности доложить о состоянии дел. Так вот, довожу до твоего сведения, что строение весьма обветшало. И ещё более прискорбно, что мой наследник, заимевший, оказывается, репутацию перспективного архитектора, заставляет меня краснеть перед обществом за плачевное состояние фамильных владений... Расслышав зевание более сладкое и громкое, докладчик застыл в возмущении. Нет, конечно, будучи в возрасте двадцати одного года, сам он также не рассматривал голштинское наследство папеньки, как будущее обиталище и задумывался о продаже — но вечно было не до того: так и затянул, пока не пришлось въезжать. От нынешнего претендента тоже не ожидалось страстного внимания к стенам, которые покинул в незрелые тринадцать. Стоит признать, скромность этого разобиженного до сих пор оказывалась весьма кстати: содержания положенного не требовал, в происхождении своём неудобном не копошился, об ущемлении попранных прав не заикался. Но сейчас-то, после смерти отстранявшего, наперекор всем германским законам, младшего соперника, прямо в руки летит! Неужели нельзя как-то благодарнее да поживее интерес проявить? А что мы видим? Единственный и бесспорный наследник открыто зевает со скучающим, равнодушным лицом, увлёкшись расправлением своих примятых волнистых локонов. Проявление живости таки состоялось. Пряди, наконец, соединились на левом плече, бледные, ввалившиеся щёки раненого оживились румянцем, да и выражение скуки сменилось на издевательски блаженную улыбку: — Мне взаимно не хотелось бы краснеть перед обществом за вас, господин фон Гольцвальд. А строение обветшало в те времена, когда я даже не был подмастерьем. И ещё уточню: я не претендую на этот дом. У меня есть земля в Берлине. — Ах, вот как! Отчим домом брезгуешь ради Берлина? — невероятным усилием Иоахим прикрыл захлестнувшую зависть. Пространное упоминание Лаурой о благодарной милости Фридриха I к своему папеньке, что воплотилась в дарении столичной земли, впридачу к остальным материальным благам согревало душу в период ухаживания. Какого же было разочарование, когда эта королевская "милость" оказалась пшиком: земля не только отсутствовала в завещании подопечному младенцу, а даже в исходном наследном имуществе самой Лауры: какой-то хитроумный был рескрипт, негодный для передаче потомку-девке, оттого даже внуку не достался. — Вообразите, да. Уж простите за столь неудобный намёк на мои хронические хрипы в лёгких, но берлинский климат много предпочтительней кильского. — Это всё гордыня твоя!! Из-за гордыни и лёгкими тогда заболел! — внезапно вскрикнул Иоахим и назидательно протянул палец в сторону собеседника, а потом возвёл к потолку. — Помнится, я тебе ещё в детстве пытался втолковать христианские истины! Но ты, конечно, меня не слушал, дурака валял... Слегка подзабытое на берегах Шпрее угнетение свободы грудного вдоха — вот, что взаправду начал ощущать Людвиг после очередной воспитальной тирады родителя. Хотя физически не имел причин: Фредди и навещавший иногда Струве его прослушивали спереди, сзади, вдоль и поперёк, панически опасаясь застоя. "Быть может, не столько сырость заливных болот виновата, как витающий в воздухе смрад его лицемерных назиданий и близость проклятого дома давит? О, господь всемогущий, дай мне выдержки и терпения!" — Пожалуй, я продолжу дурака валять, чтоб ещё истины с грехами не спутать. — Теперь не выйдет! Рявкать малопривычному взрослому юноше у старшего фрайгера обидно не получалось, и сердитые выпады потешно растягивались нараспев, напоминая короткие высокопарные оды. — Так и быть, проживать можешь там, где климат устраивает... Но это ещё все обязанности! Иоахим добрался до самого щекотливого вопроса, но, потерпев неудачу на предыдущем, замялся перед выжидательно распахнутыми синими глазами, и начал объясняться, в волнении почесывая парик. — Видишь ли... в иных обстоятельствах я мог бы тебе позволить пренебречь не только особняком, а также дворянским долгом. Но Генрих ещё до смерти обрушил совершенно все мои возложенные на него надежды... из-за этой своей... хм-м. Но ничего, теперь я уж лично займусь выбором родственницы! — Мне кажется, осуждение недопустимо в горести о погибшем сыне. Однако, остальное не вполне понимаю... Как связан мой дворянский долг с Генрихом? И какую родственницу вы собираетесь выбирать? — Не смей меня укорять, я сам знаю, что есть допустимо! Я... я очень любил Генри! Верил в него! Но им овладели нездоровые искушения! Иоахим в раздражении воспрял и заходил вдоль кровати взад и вперёд. — И теперь, как единственный живой наследник, ты обязан продолжить родословную фон Гольцвальд. В ближайшее время, будь любезен, изволь определиться с невестой, из списка девушек, которых я подберу. Бежевый папашин кафтан мелькал перед глазами, как маятник: три шага вперёд и три назад, действуя укачивающе. — Я вынужден вас огорчить: это совершенно невозможно! Наконец-то, маятник остановился и на Людвига уставился задумчиво-сочувственный взгляд. — Хм-м-м... Жениться мешает то самое несчастье? И ты... ты никак не можешь...? — Вступать в семейные отношения? Да, вообразите, весьма мешает и никак не могу. А вы как думаете? — О боже, да... да, это весьма печально... печальная, роковая судьба... Хотя, я немного подозревал, что хирург тогда излишне обнадёживал прогнозами на полноценную жизнь... И сейчас, признаюсь, предусмотрел кое-что... гм-м. Смущаясь от вопросительно уставленных на свою персону глаз и слабо шевелящихся губ (чёрт, ямочка-то, как у Лауры — как же, всё таки, выкручиваться, коль о матери речь зайдёт, ведь невозможно бесконечно скрывать, кто родил?), Иоахим снова замялся в паузе. — Итак, послушай меня, дорогой сын... Тебе достаточно заключить брак для соблюдения формальностей. Производство наследника я возьму на себя. Невольно расслабляя в первом потрясении нижнюю челюсть, отчего рот оказался не по-светски приоткрыт, Людвиг вдумался в суть, и глянув на потрёпанного, озабоченного "производителя", громко прыснул в довершение со смеху, словно малолетка. "Нет, ну сам же виноват: нужно учитывать умственные понятия слушателя. Господин Людвиг фон Гольцвальд изьяснился нечётко: так бы справедливо укорил меня писарь следственного судьи." — Не паясничай! Усилием воли хохот удалось погасить, но начало фразы вышло немного "жёваным": — Мг-м-м. Я обещаю избранной жертве её беречь и любить — и сразу же отдаю. Причём отдаю вам: грех, тройной грех! А как воспримет Всевышний, вы не предусмотрели? Где же христианские истины? — Тройной... почему тройной? Я понимаю, это не совсем... гм-м... благочестиво. Однако в нас течёт одна кровь... И мы обязаны выполнить наш дворянский долг... — Взаимопонимания не видать... ох. Всё же выпустив необузданный хохот наружу, Людвиг обулся в домашние туфли, предварительно завернувшись в одеяло, чтобы прикрыть своё несолидное обличье в сорочке с открытыми ногами и слишком явным искривлением торса. Подъем произошёл с такой скоростью, словно проспал важную встречу — во всяком случае, так быстро после ранения вскакивать с постели не приходилось. Нет, а как ещё выставить — колокольчиком созывать на помощь? И продолжая смеяться, молодой человек направился к двери. — Что здесь смешного? — Вы сами смешны, господин "производитель"... У вас уже было двое детей. Моя мать от меня отказалась — и вы зачем-то забрали, чтоб угробить здоровье. Генри вообще сбежал из дому на свою погибель! Ну, не удаётся вам эта мануфактура — так куда ещё третьего "брать на себя"? И хватит мне тыкать, я давно вас не считаю своим отцом. — Вы... ты... ты ещё пожалеешь, щенок увечный! — Ого! Мне угрожает мелкий, бесполезный дворянчик, покрывающий преступления своей жёнушки? Даже будучи объявлен бастардом, я отправлю её на виселицу, а мужа-пособника — за решётку. Права на особняк заберу и передам его магистрату. И пока не перешёл к делу — закройте рот и идите к чёрту! Зрение, и так не прекрасное, туманилось уже на первых быстрых шагах, а когда распахивал дверь, дёргая за рукоядку, в ушах заложило, перед глазами поплыли яркие и чёрные пятна: это что-то новое, накануне ведь бесхлопотно вставал, ходил и смотрел в окно! Пришлось навалиться левым боком на дверную грань: благо, в этом доме всё держится устойчиво. — Ха-ха-ха! Вы с братом, вижу, не дослушали сказок — сами насочиняли. Сочиняй себе дальше, евнух! — выпалил Иоахим в лицо, заливаемое густым румянцем. Разглядев через головокружение очертания стремительно удаляющейся папашиной фигуры, Людвиг поспешил аккуратно сползти вдоль косяка на пол. Из соседней комнатки приблизился узнаваемый силуэт Альфреда и обеспокоенно склонился. — Что произошло? Это дико, но я заподозрил неладное, услышав твой смех, а потом уже половицы. А-ну-ка, давай запястье. — Гипотезу проверял. Упал таки на пороге, но свернул не плечо, а мозг. — пробормотал Людвиг, вяло ухмыльнувшись. — Ты б видел обличье своего мозга... И в сосудах давит. Так, поднимаемся и медленно идём в кресло. Сейчас схожу за каплями и голову тебе остужу. Оказав необходимую помощь, Альфред проследил за постепенно светлеющими щеками. — Вигге, я понимаю, что он свернул тебе мозг! Но ты мог бы лёжа позвать меня, чтобы вышвырнуть "гостя" взашей, пусть он трижды престарелый фрайгер! Я позволял тебе спокойно перемещаться, а не носиться в бешенстве после болезни, рискуя ударом. Кровопускания захотел? Было б из-за кого! Райх отдавал себе отчёт, что plethora сейчас возможна у них обоих, до того кипел злостью на вынужденно допущенного визитёра, просто в здоровом состоянии легче перенести. Также понимал, что сейчас, по всем медицинским заповедям, не станет обсуждать разговор, хоть бы и просто увещевать не "портить нервы" — наивно. — Да, очень хочу! Очень! Вылей из меня давящую кровь папашину, чтоб до последней капли. Можешь так? Недовольство лишь одной половиной крови кольнуло, но всё по тем же заповедям, да из тактичности, по которой не стал подслушивать беседу, Альфред опять промолчал. "Нечего лезть к титулованному другу с любопытством о внебрачном происхождении". — Кровь восполнится заново таким же родством... весьма условным. Слушай, не дури. Ты б ещё выдумал себе фамилию изменить, которую все кильские сословия узнали, как архитектора, и лишь кучка дворян — как фрайгера. Пей-пей... Стоя против сидящего под окном друга, Альфред рассматривал улицу, по которой к подъезду спешил их посланец с картонной коробкой. Слуга обошёл стоящую карету, в которую уже четверть часа никак не мог загрузиться старший фрайгер фон Гольцвальд, растерянно озираясь. — Вон, Михель уже готов тебя подлечить кое-чем получше кровопусканий... Конечно, полное издевательство над наукой... Ты уж хотя бы помни, что обещал!

***

Последовательно миновав двух молодых людей, первый из которых — не иначе, лекарь, смерил его угрожающе-неодобрительным взглядом, Иоахим поспешил выйти на улицу, но куда податься, совершенно не знал. Возвращение в обветшалый дом, окутанный запахом валерианы, застывшим в пыльном воздухе горем, хотелось отодвинуть. Будущее, осознавалось ещё острее и пустыннее: порвалась последняя намеченная запасная дорога. А что в ней запасного-то было, ну что? Единственный и законный первенец переполнен злобными претензиями и глумится над истинами. Всё это ещё можно перетерпеть: однако ради чего? Не наследник, а бездарно рождённая пустышка, не дождаться ни внуков, ни обеспеченной старости. И вот это — запасное будущее? Хорошо хоть, сразу всё выяснилось. Иоахим застыл перед каретой, рассматривая проходящих мимо женщин: некоторые слегка усмехались, при виде него, растерянного, другие скромно отводили взор. Раньше, до первой женитьбы, он обожал вот так переглядываться с молодыми девицами, и даже прослыл бы ловеласом, если бы умел сражать словами, как умели всякие остряки. Маргарету его многозначительное молчание вполне устроило, да и начитанную Лауру, как ни странно, тоже: поскольку та немного смущалась светского общества. Барышень, кто встречался ещё до знакомства с Маргаретой, молодой, статный и привлекательный блондин предпочитал добиваться посредством внезапных нежностей, хотя не всем это пришлось по душе. В пору короткой военной службы несколько девиц из разных сословий всё же уступили свою честь напору двадцатилетнего фельдфебеля с титулом, наивно видя в мужской страсти намерение немедля жениться. Одна из фрейлейн по досадной случайности оказалась не только слишком строга, но ещё и дальней племянницей их капитана: расцарапала лицо, завопила на всю округу, нажаловалась дядюшке. Вдове фон Гольцвальд неимоверной дипломатией удалось разрешить скандал без дуэли с братом девицы, и незадачливого распустника тихо вышвырнули в отставку. "Но сейчас-то, как непозволительно долго я, ещё молодой и сильный мужчина, застрял под этими стареющими юбками! А ведь щекотливое предложение Людвигу можно использовать единолично, и послать его к чёрту взаимно, заодно с претензиями!" Приосанившись, фрайгер причмокнул при виде очередной проходящей дамы, и наконец, отправился в обратный путь, попросив кучера повозить его по городу как можно дольше. — Мужеские сорок семь — что за годы, ещё не поздно завести себе здоровую женщину: родит новых, здоровых наследников, да телом усладит. Иные дворяне в такие годы совсем молодых девок в жены берут! Одна лишь напасть: куда пристроить старую, неродящую истеричку, чтобы не путалась? Да сколько я вообще буду ощущать себя с нею связанным? — раздумывал пассажир кареты, поглядывая в мутное окно. "На бракоразводном процессе я полностью приму вашу сторону, отец." — Да, мой дерзкий, непокорный мальчик! Это было бы дельным предложением, хоть бы и нелепой выдумкой от своей любезной, нахватавшейся историй с конюшни. Ты был очень оскорблён, и, верно, не понимал, почему я так слепо защищаю мать, которая не даёт тебе жизни. Только вот как-то укоренилась привычка — всюду принимать её сторону, как и положено супругу... А, точнее, подельнику в подлоге церковных и государственных документов — пфу, какой же позор... "9 октября 1739 года у высокоблагородия г-на фрайгера Иоахима фон Гольцвальд и его супруги, высокородной фрайфрау Лауры фон Гольцвальд, урождённой баронессой фон Шеллендорф, родился сын, и 12 числа того же месяца в кирхе св. Петера города Гамбурга был крещён, получив имя Людвиг Маттиас" — гласила метрика, развезенная в грязи придорожной канавы узким носком дамского башмачка. С выпиской из записей о втором браке обошлись немного попроще: подвели чернилами девятку к восьмёрке, и просто ляпнули туда из лужи водой. Изобретательность и расторопность его молодой жены просто восхищали! Она учла даже длинные языки прислуги: избрала для сложного переезда лишь глухонемого кучера и горничную отца, в детских хлопотах прозевавшей все их дорожные проделки. Однако, по прибытии обоих отослала домой, и наняла незнакомых слуг. Новую метрику вообще справляли, как настоящие театральные лицедеи! Маргарета приняла двухмесячного младенца из рук новой няньки прямо у входа в магистрат, и вовсю изображая нежную матушку, что никак не может оставить "свою крошку" даже при визите в контору. И хотя сюсюканье выглядело весьма артистично, "крошка" едва не погубил всю затею: мало того, что от самых похорон был плаксив, на внезапные нежности вообще откликнулся возмущенным воплем. Повезло им, что добродушный старичок писарь был столь растроган своим умением справляться с детьми с помощью блестящих канцелярских приборов, что немедля пустил их в дело, помогая молодой семье решить маленькое дорожное недоразумение. Подлог брачного и родильного документов, а заодно — украденное наследство постепенно связало их сильнее церковных обетов — хотя, конечно, любовью неразрывную связь называть было гораздо приятней. К тому же, Маргарета всегда умела успокоить в то и дело возникающих страхах... На очередном размытом ухабе карету тряхнуло, доставив новую порцию воспоминаний. — Любимая, я всё же сомневаюсь... Мальчишка растёт излишне пытливым... А Гамбург совсем у него под носом, иль доложит кто, или сам разнюхает. Может, рассказать ему правду, пока сам не... — Да что он там узнает в кадетском корпусе? Ты ведь не собираешься уступать его прихотям? — У тебя превратное понятие о жизни кадетов, Марго. Это казарма, но не темница! — Там видно будет, не печалься. Кстати, о кадетском корпусе... Не пора ли обучать наших мальчиков верховой езде посолидней? Я имею ввиду прыжки на барьерах. Конечно, Генри не стоит брать высоко, он слишком хрупкий... Ухабы участились, конским навозом потянуло сильнее, чем обычно в дороге... И фрайгер выглянул в окно: так и есть: те самые конюшни с роковой площадкой для верховой езды... — Изобретательна? Нет... нет, ерунда... Как бы она в своих пышных юбках полезла в стойло? И что можно было незаметно сделать с той лошадью? Наверняка, Генри просто сам выдумал, чтобы досадить. О нет, дьявол! Генри мог сколь угодно дебоширить и глупо шутить, но назвать породившую его особу грязной детоубийцей?! А, если это не сказка, то его старший брат не превратился бы в ущербного, озлобленного инвалида, а вырос полноценным... "Я никогда не возьму на себя добровольно это безумие! Убить собственных сыновей?" — Да, это безумие... Людвиг Маттиас может быть сейчас каким угодно испорченным, но тогда был здоровым ребёнком и ничего дурного не успел натворить... И тогда я, всё же, больше хотел гордиться им взрослым, чем бояться правды о воровстве наследства. Да, я сам указал чёртову перекладину, усадил его на больную лошадь, потом не хотел возиться с калекой и запустил воспаление, но никогда бы... никогда бы не повредил, не уничтожил нарочно то изумительно совершенное создание, каковым он был до проклятой травмы! Допустим, но с кем тогда я связался и прожил двадцать лет, и с кем растил общего сына? Иоахим помотал головой, отгоняя переживания о прошлом. Опять это копание — хватит!!! Поздно копаться в причинах, когда следствием выставили за дверь! Просто стереть неудачное отцовство и начать всё заново: будет третий, четвертый, пятый, что бы там не умничал первый! — Но позвольте, куда, всё таки, девать неродящую истеричку? Вдобавок, может, детоубийцу? — Там видно будет, не печалься.— успокоил он сам себя, подъезжая к своему дому.

***

Расправившись со своими обязанностями горничной, двадцатилетняя Доротея приступила к устройству личных покоев, что внезапно достались по странной хозяйской милости. Так называемую, "бывшую комнату старшего сына" обходили стороной и открывали для поверхностной уборки на Рождество, а, поскольку близилось новое, накопленные слои пыли щедро покрывали книги и тетради по наукам, причудливый деревянный стол из разных секций, чертежи и глиняные фигурки. Интерьер дышал разносторонними подростковыми увлечениями, вся эта заброшенность, заколоченное окно и расположение в хозяйственном крыле намекала на трагические иль зловещие тайны, по поводу которых всезнающая Гертруда морщилась, но продолжала хранить молчание. — Бедный мальчик сошёл с ума и умер? — сходу предположила девушка самое очевидное. — Фрайгер Людвиг Маттиас давно уехал учиться и живёт отдельно, просто его здесь не принято обсуждать. — пресекла пожилая домоправительница дальнейшее любопытство: почему по комнате гуляют призраки, а родственники даже не упоминают имя главного наследника в молитвах. Обстановка была совсем не господской, под стать её должности, но слишком уж много лишнего содержала, как для бытия малообразованной, деревенской девицы: разве что, на изваяния любоваться. Но убирать что либо, или даже сдвигать, при уборке Доротея не решилась. Если молодой наследник всё таки посетит особняк, ожидаемо выскажет недовольство, а уж она как-нибудь уживётся в этом чужеродном пространстве, пока не найдётся место работы менее мрачное. И за то спасибо его отцу, что заменил кровать с периной и велел ставни расколотить. Провозившись до вечерней молитвы, отмыв с пальцев и передника пыль, девушка уже собиралась ложиться спать, когда дверь её нового жилища внезапно открылась ключом снаружи. На пороге предстал собственной персоной хозяин: на удивление, поверх сорочки и кюлот одетый в один шлафрок, хотя прежде не показывался без светского платья никому, кроме камердинера. Иоахим фон Гольцвальд потрепал Доротею по румяной щеке, приподняв светло-каштановую прядь волос. — Мне нужно утешение в горестях... Ты ведь не откажешь своему господину, Дорте? — Но вы... женатый мужчина, господин фрайгер фон Гольцвальд. И фрайфрау, она же... — девушка, вовсю распахнув голубые глаза, отступала вслепую в угол между соединёнными столешницами. — Был женатым... Родишь мне нового сына — и станешь новой фрайфрау. Какая ж ты сладкая... — прошептал ей на ушко Иоахим, заключая в объятия: именно так, как поступал в молодости — без лишних предисловий. — Но... Я честная лютеранка... Дорте испуганно принялась вырываться. На защитном порыве правая рука без всякого христианской благости потянулась к самой ближней статуэтке в виде сторожевого пса, но длины не хватило и пальцы скользнули мимо. А её ладное, дышащее теплом бело-розовой кожи тело, обхваченное поперёк талии, рывком было притиснуто к пологу кровати. — Я, что, не видел, как ты строила глазки моему сыну? Почему бы не построить их отцу? — нагло усмехнулся Иоахим. Он пригвоздил горничную коленом и правой рукой, а левой возился в полах шлафрока со своим гульфиком. — Но это разное.. И вы, господин, ещё не разведены, а до брака... грешно. — Доротея выдала основной довод, умалчивая о том, что стареющему, лысоватому типу с безликим увядающим телом, как-то убого ревновать к пригожим юношам с играющими под сорочкой мышцами. — Именно так, мы — разные! — пафосно раздалось в подтверждение её мыслей. — Я с бесплодными не связываюсь! Ты сперва понеси, а я уж похлопочу о браке. Требовательный влажный рот всосал кожу на её шее, юбки задрались вверх, открывая ножки, слишком стройные для потёртых шерстяных чулок. "Это всё отвратительно, совсем не моё: от хамства до престарелой внешности... Но я — бесправная, нищая девчонка, что копит месяц на кружево для корсажа и эти самые чулки, с жалкими надеждами на союз с каким-нибудь работягой, могу по счастливой удаче стать хозяйкой целого дома..." — метались мысли по девичьей головке, подводя к принятию странного поворота судьбы. Её пальцы больше не искали тяжёлых предметов — они принялись неловко поглаживать припавшего к высокому гладкокожему бюсту хозяина по плечам и спине. Спустя пару часов бестолковых усилий вспотевшего и пыхтящего господина, чья природа упорно не желала удовлетворить его намерения, девушка тряхнула полураспущенной косой. — Господин, вы, наверное, устали... может, день тяжёлый? — Ничего, будет лёгкий! — злобно процедил хозяин, в раздражении одеваясь. — завтра продолжим. Неожиданно для своего характера, Иоахим фон Гольцвальд впервые поставил цель, к которой готов был стремиться во что бы то ни стало, щедро тратясь и терпя унизительные неудачи. Да всё, что угодно, лишь бы не те неудачи, что ему остались от жизни! Однако, получить надежду на зачатие третьего наследника не вышло ни днём , ни вечером следующего дня. А на второе утро юная Дорте уже замаливала несовершенный грех и соблазнение корыстью на литургии в городской кирхе, держа на спине дорожный заплечный мешок с вещами и жалкими грошенами, оставшимися с прошлого месяца. Она слишком устала погружать себя против зова сердца в липкую грязь, чтобы дальше бороться за производство наследника и титул фрайфрау.