Часть 9

Сознание возвращалось к Миюки не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Оно плыло из бездны, где не было ни звуков, ни света, лишь ощущение леденящего холода и абсолютной пустоты. Первым, что она ощутила, была боль. Не острая, пронзительная, а глухая, разлитая по всему телу, будто её переехал каток. Каждая кость, каждый мускул ныли тупым, изматывающим гулом. Затем до неё донеслись звуки. Приглушённые, доносящиеся словно сквозь толщу воды, но оттого ещё более зловещие. Глухие, тяжёлые удары, от которых содрогалась сама земля. Рев — тот самый, низкий и полный ненависти, что принадлежал Фишу. И металлический лязг, отрывистые, чёткие звуки ударов, которые она с рациональной частью своего мозга идентифицировала как столкновение вибраниума с плотью. Она лежала в темноте, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к этой симфонии разрушения. И сквозь гул боли и далёкие звуки боя, в самой глубине её разума, прозвучал Голос. Не её собственный. Не тот насмешливый, дерзкий внутренний комментатор, что обычно сопровождал её мысли. Это был Голос, от которого застывала кровь. Он был тихим, как шелест высохших листьев, и в то же время безгранично древним, как скрип земли. В нём не было ни тепла, ни сострадания. Лишь холодная, безличная констатация факта. — Встань. Ты позволила застать себя врасплох. Из-за глупой гордости. Из-за того, что захотелось похвастаться перед этим солдатом. Теперь лежишь здесь, бесполезная ноша, пока он пытается хоть как-то тебя уберечь. — Мысль была чужеродной, вклинившейся в её сознание, как лезвие. Она не хотела вставать. Она хотела остаться в этой тёмной, тихой пустоте, где не было боли. — Он не устоит. Плоть слаба. Воля — тоже. Ты нужна. — В Голосе прозвучала не просьба, не приказ, а неизбежность. И вместе с этими словами в её тело влилось нечто. Не сила в привычном понимании — не прилив адреналина, не всплеск энергии. Это было похоже на то, как если бы в её уставшие, разбитые сосуды влили расплавленный металл. Жгучий, чужой, невыносимый. Он не исцелял боль, а прожигал её, выжигал дотла, оставляя после себя не здоровые ткани, а некую иную субстанцию — холодную, прочную и безжизненную. Её веки с трудом приподнялись. Мир плыл перед глазами, как в густом тумане. Очертания ящиков, ржавых стен — всё расплывалось, накладывалось друг на друга, искривлялось. Она попыталась сфокусироваться, но единственным результатом стала тошнотворная волна головокружения. С трудом повернув голову, она увидела свою катану, лежащую рядом. Её пальцы, онемевшие и непослушные, с трудом нашли рукоять. Опираясь на клинок, как на костыль, она попыталась встать. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, её тело содрогнулось от нового приступа боли. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук, и она почувствовала, как по её подбородку тёк тёплый, солёный поток. Она плюнула на пол, и в тусклом свете, пробивавшемся из-под двери, увидела на бетоне тёмное, алое пятно. Кровь. Её кровь. Собрав всю свою волю, всё своё упрямство, она снова поднялась. На этот раз ей удалось устоять. Дыша прерывисто и хрипло, она сделала шаг, потом второй, двигаясь к единственному выходу — к той самой металлической двери. Она потянула за ручку. Ничего. Дёрнула сильнее, до хруста в плече. Дверь не поддавалась. Она была заблокирована. Заперта. И тогда её накрыла волна бессильной ярости. — Роджерс, ты тупой... идиот... долбанный... козёл в обтягивающем трико! — выдохнула она хрипло, её голос был слабым и сорванным. — Запер меня! Считает меня... инвалидом? Беспомощной куклой, которую нужно спрятать в коробку?! — прохрипела она, её голос был слабым и сорванным. — Добропорядочный... долбанный... герой! Она ударила кулаком по холодному металлу, но это было жалко, как удар мотылька о стекло. Эта дверь была не преградой. Она была символом. Символом его старомодного, непоколебимого рыцарского кодекса. Защити слабого. Прикрой отступление. Пожертвуй собой. Он запер её здесь, как ценность, которую нужно уберечь, как беспомощную девицу в башне, пока сам он сражался с драконом. Ярость кипела в ней, отравленная той чужеродной силой, что пульсировала в её жилах. Она ненавидела его в этот миг. Ненавидела за его праведность, за его готовность быть щитом, за то, что он видел в ней слабость, которую нужно защищать. Но затем, сквозь туман боли и гнева, до неё снова донесся оглушительный грохот и яростный рёв Фиша. И следом — чёткий, металлический звук удара щита. И ещё один. Стив не убегал. Он не искал спасения. Он водил монстра по кругу, как матадор быка. Он отвлекал его. От неё. Её гнев начал оседать, уступая место холодному, неприятному осознанию. Чёрт возьми. Он был прав. В её нынешнем состоянии, шатающейся и истекающей кровью, она была бы не помощником, а обузой. Её тело, даже усиленное этой чужеродной силой, было сломано. Её сознание затуманено. Выйти сейчас — значило попасть под первую же атаку Фиша и умереть, отвлекая Стива и обрекая их обоих. Она не признавала этого вслух. Не произносила этого даже в мыслях. Но где-то в глубине, под наслоениями дерзости и показного безразличия, шевельнулось крошечное, неохотное понимание. Он поступил правильно. По-своему, по-идиотски, но правильно. Ярость сменилась леденящей концентрацией. Она откинула голову, чувствуя, как лепестки сакуры осыпаются с её шеи, и сделала глубокий, болезненный вдох. «Включи мозг, Миюки, — прошептала она сама себе, и её голос уже звучал твёрже. — Не силу. Мозг.» Её глаза, всё ещё затуманенные, сфокусировались на двери. Она была массивной, из цельного листа стали, видимо, взятой от какого-то старого сейфа. — Думай, — приказала она себе, уже своим голосом, но с той же железной интонацией, что и у внутреннего Голоса. Она упёрлась взглядом в деформированный косяк. Её сознание, затуманенное болью, начало медленно, с трудом, как заржавленный механизм, прокручивать варианты. Силой её не открыть. Даже в её лучшей форме. Нужно было иначе. Точка опоры? В кладовке не было ничего, что можно было бы использовать как лом. Её взгляд упал на клинок катаны. Вставить лезвие в щель и попытаться отжать? Рисковать своим главным оружием, сломать его? Глупость. Потом взгляд скользнул по стенам, по потолку. Кладовка была тесной, набитой хламом. Воздуховоды? Слишком узкие. Вентиляция? Забита. Потолок? Цельный бетон. И тогда она заметила кое-что ещё. Верхние петли. Дверь открывалась наружу. Удар, который нанёс Стив, пришёлся на сторону замка и косяк. Но петли... петли остались нетронутыми. Старые, заржавленные, но целые. Слабая, почти нечитаемая улыбка тронула её окровавленные губы. Она не стала тратить силы на лобовое решение. Она нашла слабое звено. Опираясь на катану, она подошла к двери. Подняла клинок. Но не для того, чтобы рубить. Она уперлась изогнутым концом ножен в основание верхней петли, создав точку опоры. Всей своей оставшейся силой, подпитанной чужим, ледяным даром, она налегла на рукоять катаны, используя её как гигантский рычаг. Металл заскрипел. Ржавчина посыпалась мелкими хлопьями. В её теле всё кричало от протеста, раны горели огнём. Зрение снова поплыло, и она зажмурилась, сосредоточившись только на давлении в руках, на этом единственном, скрипящем звуке. С глухим, удовлетворяющим хрустом штыри петель выскочили из гнезда и дверь с глухим звуком упала. Она сделала шаг вперёд, из своего укрытия, обратно в ад. Её тело было сломано, разум затуманен, но в глазах, сквозь боль и мутную пелену, горел холодный, ясный огонь древней, безжалостной воли. Игра была далека от завершения.