Часть 16

Лесная тишина, нарушенная недавним столкновением, снова медленно опустилась на заснеженную поляну, словно тяжёлое, белое одеяло. Воздух был холодным и колким, каждый вдох обжигал лёгкие. Миюки стояла над поверженным юношей, и её тёмный силуэт казался иероглифом, начертанным на безупречном листе зимнего пергамента. Острие её катаны, всё ещё обнажённое, мерцало тусклым стальным светом, почти касаясь его горла. Он лежал, зарывшись пальцами в снег, его грудь судорожно вздымалась, а в широко раскрытых глазах бушевала буря из шока, ярости и животного страха. Она медленно, почти задумчиво, опустилась на корточки, приведя свои глаза на один уровень с его. Её взгляд был не торжествующим и не злобным. Он был аналитическим, изучающим, словно она рассматривала редкий, но не опасный экземпляр насекомого. — Это твоя первая жизнь, — произнесла она тихо, и её голос был ровным, без единой нотки осуждения или насмешки. Это была констатация факта, безжалостная в своей простоте. — Только время зря потратила. С этими словами она плавно поднялась, и с тихим, окончательным щёлком клинок скрылся в ножнах. Звук этот прозвучал громче любого выстрела в оглушённой тишине леса. Но для юноши её уход был не окончанием унижения, а его кульминацией. Боль в лодыжке была тупой, горячей пульсацией, отголоском того молниеносного, невидимого удара. Но она меркла, тонула в огненном приливе, что пылал у него в груди. Унижение. Гнев. Неверие. Он, для которого мир всегда замедлялся до ползания улитки, для которого люди были застывшими статуями, теперь лежал в снегу, побеждённый. Побеждённый одним-единственным ударом клинка, который он даже не успел рассмотреть — лишь ощутил его ледяное прикосновение, а затем — обжигающую боль и предательскую слабость в ноге. Его пальцы с такой силой впились в ледяную корку, что ногти побелели. Ярость, дикая, слепая, первобытная, требовала реванша. Она кричала в нём, заглушая голос разума. «Хотя бы дотянуться! Хотя бы сбить её с ног, доказать, что я не беспомощен! Хоть на миг!» — мысленно прокричал он сам себе, пытаясь разжечь в себе тлеющие угольки своей силы, своего дара. Собрав всю свою волю в кулак, он с хриплым стоном оттолкнулся руками от земли, пытаясь подняться на одну, здоровую ногу. Мышцы напряглись, готовые к последнему, отчаянному рывку. Он был готов рвануться вперёд, даже если бы это движение стало его последним. Даже если бы он тут же умер, он должен был доказать... что-то. Ей. Себе. Всему миру. — Я бы не советовала, — раздался её голос. Он не видел, чтобы она оборачивалась. Она просто остановилась, всё так же стоя к нему спиной, в десяти шагах от него. Но её слова, тихие и спокойные, прозвучали с такой ледяной, безразличной уверенностью, что его тело застыло по собственной воле, парализованное не физической силой, а силой её тона. В нём не было угрозы. Была простая, неоспоримая истина. — Твой первый шаг станет твоим последним, — продолжила она, и теперь он услышал, как Миюки медленно поворачивается, её подошвы мягко хрустят на снегу. — Сейчас я перерезала только сухожилие, — её голос был ровным, бесстрастным, словно она читала лекцию по анатомии, а не обсуждала потенциальное увечье. — Оно срастётся. Будешь хромать пару дней, скажи спасибо что ты мутант, если бы был обычным то заживало бы несколько месяцев, но бегать сможешь. Она сделала паузу, давая ему осознать это. А затем продолжила, и её слова упали, как ледяные глыбы: — Если сделаешь хоть одно движение в мою сторону, следующий удар будет не по мягким тканям. Я рассеку кость. Надвое. Ты останешься жив. Но твоя нога... она уже никогда не будет прежней. Ты станешь калекой. Бывшей молнией. Думаешь, это того стоит? — Её слова ударили его с большей силой, чем любое физическое воздействие. Они вонзились не в тело, а прямо в душу, в самое его нутро. Он замер, его тело, готовое было к рывку, вдруг обмякло, лишившись всей энергии и он снова свалился с мягкий снег под собой. Она не угрожала смертью. Смерть была бы проще, понятнее, почти милосердной. Она угрожала чем-то гораздо более страшным для него — лишением его сути. Его дара. Его «я». Она предлагала ему выбор: остаться в живых, но перестать быть тем, кем он был, или сохранить свою природу ценой жизни в теле калеки. Это был выбор между физическим существованием и экзистенциальной смертью. — Почему? — выдохнул он, и его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, теперь звучал сломанно и юношески громко. — Почему ты не убила меня?! — Миюки смотрела на него, и на её лице снова появилась улыбка. Но на этот раз в ней не было ни охотничьего азарта, ни древней отстранённости. В ней была странная, почти материнская снисходительность, смешанная с лёгкой, утомлённой насмешкой. — Убить? Тебя? — она рассмеялась, и этот звук был похож на звон хрустальных колокольчиков, несущихся по зимнему лесу — красивый, но холодный. — Малыш, ты живой, — просто сказала она, как будто это объясняло всё. — Молодой. И от тебя не воняет мертвечиной. Ты не мой клиент. Он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Малыш? Они выглядели почти ровесниками! Ей, наверное, было лет девятнадцать, не больше! Но она смотрела на него так, будто ей было пятьсот, и она видала тысячи таких, как он — горячих, яростных, уверенных в своей правоте и обречённых на гибель из-за этой самоуверенности. И то, как она говорила... «Клиент». Для него это было странное, чужеродное слово, не из его лексикона. Оно пахло профессионализмом, холодным ремеслом, а не идеологией. — Но... мы же враги, — пробормотал он, чувствуя, как глупо и по-детски это звучит. — Враги? — она снова мягко рассмеялась. — Милый, ты для врага слишком... неопытный. Скачешь, как щенок, который только что обнаружил, что у него есть лапы. Ты даже не понимаешь, против чего играешь. Мне не хочется брать на душу грех, зарезав неразумного ребёнка, пусть и быстрого. Он не нашёл, что ответить. Все его убеждения, вся его ярость, вся правота их с сестрой борьбы против тиранов из «Щ.И.Т.а» — всё это рассыпалось в прах перед этой девушкой, которая говорила с ним не как с противником, а как с заблудшим, несмышлёным ребёнком. Она не видела в нём угрозы. Она видела неудобство. И это было унизительнее любого поражения. И тогда она сделала нечто совершенно немыслимое, окончательно сокрушив все его представления о происходящем. Она подошла к нему. Не с угрозой. Не с оружием наготове. Она просто подошла и, не обращая ни малейшего внимания на ледяной снег, мягко опустилась перед ним на колени, а затем села по-турецки, прямо в сугроб. Её голые ноги, защищённые лишь тонкой тканью шорт и полами юкаты, погрузились в снег, но она, казалось, не чувствовала холода. Её улыбка стала другой — не холодной, а... почти что тёплой. Снисходительной, но по-своему искренней. — Да и вообще, — её улыбка стала вдруг по-настоящему тёплой, почти нежной, и в её глазах, таких древних и пустых, на мгновение вспыхнул какой-то странный, мимолётный огонёк. Она протянула руку, и прежде чем он успел среагировать, отпрянуть, её пальцы коснулись его взъерошенных, испачканных снегом волос. Она не погладила его. Она... потрепала. С тем же видом, с каким гладят расшалившегося, но бесконечно симпатичного щенка. Её прикосновение было лёгким, почти мимолётным, но от него по всему его телу разошлась странная, смешанная волна — жгучий стыд, яростное возмущение и... какое-то необъяснимое, детское, забытое утешение. — У тебя мордашка милая, — тихо и почти ласково сказала она, глядя прямо в его глаза. — Жалко такую портить. Оставайся жив, малыш. Вырасти. Поумней. Может, когда-нибудь мы ещё встретимся, и ты не будешь так глупо бросаться под клинок. — Она встала, отряхнула снег со своих шорт и босых ног с таким видом, будто это была обычная комнатная пыль, и, не оглядываясь, пошла прочь. Её фигура быстро растворилась между тёмными стволами деревьев, поглощённая белизной и тишиной. Он сидел в снегу, ощущая на своей голове призрачное, унизительное и в то же время тревожащее тепло её прикосновения. Боль в ноге, жгучее унижение, ярость от бессилия — всё это смешалось в нём с абсолютным, всепоглощающим потрясением. Его мир, чёрно-белый, простой и понятный мир борьбы добра и зла, только что был перевёрнут с ног на голову существом, которое не было ни добром, ни злом. Оно было чем-то третьим. Чем-то древним, безразличным и бесконечно опасным в своей непредсказуемости. И от этого осознания ему стало по-настоящему, до дрожи в коленях и сжавшегося в комок желудка, страшно. Он остался один. Не с врагом, а с пустотой, которая смотрела на него глазами улыбающейся девушки. И это было страшнее любой битвы.