Часть 18

Вечеринка в пентхаусе Старка была в самом разгаре, достигнув той золотой середины, когда усталость от боя окончательно растворяется в ощущении товарищества и лёгкого алкогольного угара. Воздух гудел низкочастотным гудением безупречной акустической системы, смешиваясь со смехом, звоном бокалов и ритмичными щелчками бильярдных шаров. Роуди и Клинт, склонившись над зелёным сукном, вели ожесточённый, но добродушный спор о правилах какой-то забытой игры, известной только им двоим. Наташа, прислонившись к барной стойке и слегка прихрамывая на перебинтованную ногу, с лёгкой, непринуждённой улыбкой что-то объясняла Брюсу, который, в свою очередь, впервые за вечер выглядел по-настоящему расслабленным. А сам Тони, как истинный вулкан энергии и сарказма, парил над этим микрокосмосом, подливая напитки, вставляя свои пять центов в каждую беседу и излучая удовлетворение удачно проведённой «работой с клиентом». Стив, стоя у массивной, от пола до потолка, панорамной стены, за которой простирался усыпанный огнями ночной Нью-Йорк, беседовал с Тором. Бог грома, размахивая огромной, дубовой кружкой с элем, с жаром и громовым смехом рассказывал о каком-то легендарном пире в Вальгалле, где медовые реки лились прямо в пасти героев, а жареные вепри сами шли в руки. Стив, кивая, невольно улыбался. В такие моменты, несмотря на всю невероятную разницу в их происхождении, эпохах и даже биологии, он чувствовал себя частью этой странной, дикой, но невероятно сплочённой семьи. Его взгляд, блуждая по залу, отмечая сцены мирного отдыха своих товарищей, случайно наткнулся на дальний угол гостиной, погружённый в мягкую, уютную тень. Там, в самом его сердце, на низком бархатном пуфике цвета тёмной вишни, забившись в идеальное, уединённое гнёздышко, сидела Миюки. Она была не просто другим человеком в комнате. Она была совершенно отдельным миром, живущим по своим, неведомым никому законам. На ней были её неизменные, вызывающе короткие шорты и просторная толстовка с капюшоном, на этот раз глубокого тёмно-синего цвета, почти чёрного. На ногах — пёстрые, пёстро-радужные носки с забавно искажёнными мордочками единорогов. В руках она держала потрёпанный, зачитанный до дыр том манги, погружённая в чтение с таким сосредоточенным выражением лица, что, казалось, всё вокруг для неё перестало существовать. Рядом на полу, образуя идеальный треугольник с её ногами, стояла высокая, блестящая банка какого-то ядовито-зелёного газированного напитка — очевидно, та самая «Старк-Кола с ноотропиками», которую Тони великодушно предложил ей в качестве замены запретному пиву. В этом освещении, с книгой в руках, она казалась такой мирной, такой увлечённой, почти... безобидной. Картинка идиллического, слегка странного подростка. Именно в этот момент, словно почувствовав на себе тяжесть его изучающего взгляда, она подняла голову от книги. Её глаза, тёмные, глубокие и невероятно выразительные, встретились с его. На её лице не было ни злости за недавнее поражение, ни привычной насмешки. Сначала — лишь лёгкое, почти машинное осознание: «Ага, он тут. Смотрит». А затем её губы, не спеша, с почти кинематографической медлительностью, начали растягиваться в самой ехидной, самой ядовитой и самой до краёв довольной улыбке, которую Стив когда-либо видел за всю свою долгую и насыщенную жизнь. Это была не улыбка человека. Это была улыбка кошки, которая только что стащила со стола кусок самого дорогого лосося, съела его, умылась и теперь, улёгшись на своём любимом кресле, наблюдает за беспомощным хозяином, пытающимся понять, куда же подевалась его закуска. И, не меняя этого леденящего душу выражения, не отрывая от него своего тёмного, не моргающего взгляда, она медленно, с преувеличенной, почти театральной плавностью, подняла руку. Её кисть была расслаблена, но средний палец, с облупившимся чёрным лаком, плавно и недвусмысленно выпрямился, направленный прямиком в его сторону, как снайперская винтовка. Это был не жест спонтанной ярости или истерики. Это был жест холодного, отточенного, почти философского презрения. Мол, «Смотри-смотри, старомодный герой. Наслаждайся своим уставным пивком и общением с божеством. Пока можешь. Я тебя вижу. Я тебя насквозь вижу. И я ничего. Слышал, ничего не забыла». Стив замер на секунду, ощущая, как эта немая сцена врезается в него острее любого крика. И тогда, совершенно неожиданно для самого себя, с его губ сорвалась тихая, непроизвольная усмешка. Не злая, не мстительная. Скорее... уважительная. В конце концов, это он сам начал эту странную, мелодраматическую дуэль. И он не мог не ценить в своём противнике столь безупречное, стильное парирование. Он медленно, с той же театральностью, поднял свою тяжелую глиняную кружку с тем самым, выстраданным пивом, которое стало яблоком раздора, и с той же самой, чуть насмешливой, подчёркнутой вежливостью, произнёс достаточно громко, чтобы это было отчётливо заметно по движению губ, но совершенно не слышно в общем гуле вечеринки: — За ваше здоровье, мисс Танака. И за... неукоснительное соблюдение законов штата Нью-Йорк. Он сделал небольшой, но выразительный глоток, не отрывая от неё своего ясного, синего взора. Эффект был мгновенным, сногсшибательным и абсолютно блестящим. Вся её показная, ехидная расслабленность слетела, как дешёвая маска. Улыбка испарилась, оставив после себя лишь холодный, гладкий овал лица. Глаза, широко распахнутые секунду назад в притворной невинности, сузились до двух тонких, блестящих, опасных щёлочек. В их глубине вспыхнул и загорелся зелёный огонёк чистейшей, неразбавленной, первозданной ярости. Она не двинулась с места, не издала ни звука, но всё её тело, каждая его струна, казалось, сжалось в тугую, смертоносную пружину. Она сидела, уставившись на него через всю комнату, и в её застывшей позе, в едва уловимом наклоне головы, в белых от напряжения костяшках пальцев, всё ещё сжимавших мангу, читалось одно-единственное, более чем красноречивое послание, затмевающее любые слова или жесты: «Ты мой. Ты только что собственноручно подписал себе приговор. Ты, старый солдат, даже не представляешь, какие глубины ада я для тебя припасла». Она была похожа на маленькую, но смертельно ядовитую кошку, которую только что дразнили самой лакомой мышкой, запертой за небьющимся стеклом. И теперь она всем своим существом, каждой порой, обещала, что стекло это — всего лишь иллюзия, и оно вот-вот разобьётся в мелкие осколки. Стив, всё ещё с лёгкой, задумчивой улыбкой, развернулся к Тору, чтобы продолжить прерванную беседу о достоинствах эля перед медовухой. Но где-то на самых задворках сознания, в том уголке, где прячется солдатская интуиция, он отчётливо, с предельной ясностью, понял: его маленькая, милая, тактическая победа в салоне квинджета была всего лишь выигранным мелким стыком. А стратегически, этим своим глотком пива и вежливым тостом, он, возможно, только что развязал полномасштабную войну на истощение, последствия которой ему предстояло расхлёбывать очень, очень долго. И почему-то, абсолютно иррационально, эта трезвая, пугающая мысль не вызывала в нём ничего, кроме странного, щекочущего нервы предвкушения. Игра была далека от завершения. Напротив, она только начиналась.