Часть 20

Шум вечеринки постепенно стихал, растворяясь в усталом, но довольном гуле голосов, которые теперь переговаривались скорее по инерции, чем по настоящему желанию. Клинт и Роуди, наконец, закончили свою эпическую партию в бильярд, оставив кии прислонёнными к стене как памятник мужской дружбе, скреплённой здоровым соперничеством. Тор, всё ещё слегка озадаченный, но философски смирившийся с капризами смертных и их напитков, вполголоса обсуждал с Брюсом вероятные квантовые свойства Мьёльнира, в то время как учёный кивал с задумчивым видом, временами поправляя очки. Наташа, примостившись на самом удобном барном стуле, с полузакрытыми глазами и блаженной усталостью во всём теле, лишь изредка кивала, слушая, как Тони с неподражаемым пафосом описывал революционную систему вентиляции для своего следующего костюма, жестикулируя так, будто это вопрос национальной безопасности. Общее веселье, достигнув своего пика, плавно перешло в стадию спокойной, почти интимной рефлексии, когда каждый наслаждался обществом друг друга без необходимости что-то доказывать. Миюки, торжественно осушив свою заслуженную, божественно одобренную пинту пива, с видом заправского пирата, вернувшегося с удачным набегом, аккуратно отнесла пустую, тяжёлую кружку за барную стойку и поставила её с тихим, но значимым стуком. Вместо того чтобы вернуться в свой тёмный, уютный угол, она ловко, почти по-кошачьи, взобралась на высокий барный стул рядом, свесив ноги в тех самых пёстрых носках-единорогах, которые беззаботно раскачивались в воздухе. Она сидела, подперев голову рукой, и её затуманенный взгляд скользил по разноцветным, замысловатым бутылкам на полках, отражаясь в их глянцевых боках. Щёки её порозовели от одного-единственного, но такого значимого бокала, а в глазах, обычно таких острых и насмешливых, играла усталая, но безмерно довольная повинуха. В этот момент она была похожа на маленького, сытого котёнка, который наконец-то добрался до вожделенной сметаны, и сидел комочком облизывался, переваривая не столько угощение, сколько само ощущение победы, и теперь осмысливает произошедшее с философским спокойствием. Именно в этот момент, словно тень из её самых дерзких кошмаров, к стойке плавно и бесшумно подошёл Стив. Он поставил свою собственную, почти полную кружку на полированную столешницу с таким видом, будто водружает знамя на только что завоёванной, но почему-то безрадостной территории. Он стоял рядом, его мощная, атлетическая фигура казалась ещё более массивной и солидной в приглушённом полумраке барной зоны, контрастируя с её лёгкой, почти невесомой позой. Он молчал несколько долгих секунд, уставившись взглядом куда-то в точку на стене позади бутылок, собираясь с мыслями, а затем, не поворачивая к ней головы, произнёс низким, намеренно спокойным голосом, предназначенным только для её ушей: — Нам нужно поговорить, — начал он, опуская голос ещё сильнее, чтобы их не слышали остальные, затерявшиеся в просторной гостиной. — То, что происходит между нами... это не просто отсутствие партнёрства. Это даже не здоровое, продуктивное соперничество. Это... детская, бессмысленная войнушка на уничтожение. Мы ведём себя как два упрямых школьника, которые яростно делят одну парту, а не как коллеги, профессионалы, от согласованных действий которых может зависеть безопасность целого мира. Он наконец повернул голову и посмотрел на неё, ожидая привычной, отточенной колкости, ехидной ухмылки, нового остроумного прозвища или даже очередного поджопника — словесного или, чего доброго, физического, ведь от неё, как он уже понял, можно было ожидать абсолютно всего. Он мысленно собрал все свои аргументы, выстроил линию обороны и приготовился к словесной дуэли, на которую был настроен более чем серьёзно. Но Миюки ответила не сразу. Она медленно, будто сквозь лёгкий туман, подняла на него глаза. Её взгляд, обычно такой острый, пронзительный и насмешливый, был сейчас немного затуманенным, расплывчатым, словно она видела не его, а его призрачный образ. Она смотрела на него так, словно видела впервые, с неподдельным, почти наивным любопытством. Её взгляд скользнул по его чётко очерченной, сильной челюсти, по прямым, уверенным плечам, по ясным, пронзительно голубым глазам, в которых обычно читалась лишь стальная решимость. И затем её губы, всё ещё влажные от пива, растянулись в ленивую, совсем не злую, а скорее... задумчивую улыбку. — А ты... красивый, — тихо, беззвучно, почти шёпотом и без всякого злого умысла произнесла она. Её голос прозвучал немного сипло от выпитого, но при этом поразительно искренне, без тени насмешки или игры. Эффект был сравним с ударом Мьёльнира Тора прямо в солнечное сплетение. Стив буквально отшатнулся на своём стуле, словно его ошпарили кипятком или ударили током. Все его тщательно выстроенные, праведные аргументы, вся его решимость «поговорить по-взрослому» и «расставить все точки над i» разлетелись в прах, как карточный домик под порывом урагана. Его глаза расширились до невозможного, челюсть отвисла, и он почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая, предательская, совершенно неуместная волна краски. За всю свою долгую жизнь, за все годы службы, за все встречи с самыми разными людьми — от солдат до президентов, от агентов «Щ.И.Т.а» до инопланетян — никто и никогда так просто, так прямо и так абсолютно оглушительно не огорошивал его подобным комплиментом, да ещё и в такой момент. — Что? — выдавил он наконец, и его собственный, обычно такой уверенный голос прозвучал хрипло, глупо и потерянно. — Красивый, — повторила Миюки с тем же задумчивым, слегка отрешённым видом, делая небольшой, чисто рефлекторный глоток из своей уже пустой кружки, словно надеясь найти на дне ещё одну каплю волшебного эля, способную продлить это состояние. — Ну, знаешь... лицо. Симметричное. Классическое. И глаза... ясные. Прямые. Как горные озёра на Аляске, которые ты, наверное, в своих походах видел. Только... живее. В них есть... глубина. Стив пришёл в себя с усилием, как после нокаута. Солдатская дисциплина и годами выработанный, железный самоконтроль сработали быстрее, чем смятение и смущение. Его лицо снова стало строгим, даже суровым, маска командира опустилась, скрывая бурю внутри. — Мисс Танака, — его голос зазвенел холодной, отполированной сталью, обрётшей наконец почву под ногами. — Вы... вы явно переоценили свои силы и выпили лишнего. Этот разговор не имеет смысла и считается оконченным. И с этого момента... — он указал на неё пальцем с такой категоричностью, будто подписывал указ, — ...вы больше не прикасаетесь к алкоголю на всех последующих совместных мероприятиях. Это не просьба. Это приказ. Он ожидал немедленного возмущения. Ожидал, что она начнёт горячо спорить, кричать, что он не её командир, что она может делать что хочет. Но вместо этого Миюки... рассмеялась. Это был не её обычный, ядовитый, колкий смешок, а настоящий, чистый, почти детский, идущий от самого сердца смех. Она откинула голову назад и залилась так искренне и громко, что на её глазах выступили слёзы, а её плечи слегка вздрагивали. — О, Боже... Твоя... твоя реакция! — выдохнула она, давясь от смеха и хватая себя за грудь. — Это... это было просто бесценно! Ты аж подпрыгнул на месте! Я думала, у тебя там, в груди, сработала аварийная сигнализация или встроенный моральный компас взорвался! Она с усилием вытерла глаза и посмотрела на него, её взгляд снова стал острым, ясным и насмешливым, несмотря на лёгкое опьянение, окрашивавшее её щёки. — Расслабься, солдатик. Я трезвее, чем ты на своём утреннем построении в лучшие годы. Я просто... хотела провести небольшой полевой эксперимент. Увидеть, что будет, если ткнуть заострённой палочкой в это идеальное, вышколенное, кристально честное существо под названием Капитан Америка. И знаешь что? — она снова наклонилась к нему через стойку, и её улыбка приобрела знакомый дьявольский, торжествующий блеск. — Даже под целым... нет, под двумя целыми ящиками этого божественного пивасика, я бы никогда, ты меня слышишь, НИКОГДА такого не сказала по-настоящему, от чистого сердца. Это было чистейшее, прицельное, психологическое оружие массового поражения. И, судя по твоему поминальному лицу и этой благородной краске стыда, оно сработало безотказно, с первого же выстрела. Стив сидел, чувствуя себя абсолютно и бесповоротно уничтоженным, разбитым в пух и прах. Он понял, что его снова, в который уже раз, абсолютно и блестяще обыграли. Он пытался вести серьёзный, взрослый разговор о профессиональных отношениях и ответственности, а она, не моргнув глазом, провела над ним изощрённый психологический эксперимент, используя его же собственную, предсказуемую порядочность и скромность как главный рычаг для давления. Он чувствовал себя глупой лабораторной крысой, которой только что устроили самый заковыристый и унизительный в мире тест, и которая с треском его провалила. Он молча, с каменным лицом, поднялся со стула. Его лицо было непроницаемой маской стоика, но по напряжённым, побелевшим костяшкам его сжатых кулаков и неестественно прямой, одеревеневшей спине было ясно, что внутри у него бушует настоящий ураган из ярости, смущения, досады и какого-то странного, нелепого, непроизвольного уважения к безграничной изобретательности этого маленького, но такого опасного бесёнка. — Я... пойду проверю периметр, — глухо, почти механически произнёс он, и эта фраза в условиях сверхзащищённого пентхауса Старка на сотом этаже небоскрёба звучала настолько абсурдно и неуместно, что могла бы вызвать новый приступ смеха. Миюки, всё ещё тихо похихикивая про себя, помахала ему вслед своей пустой, но такой символичной кружкой. —Конечно, Стиви. Иди. Проверяй. Сомневаюсь, что к нам в гости собираются Читаури, но кто знает... А я тут пока... подумаю, над каким ещё видом оружия массового психологического поражения мне стоит поработать в следующий раз. Может, стоит отметить, что у тебя... ну, очень милые уши? Или что твоя челюсть могла бы служить эталоном для скульпторов? Стив, уже почти добравшись до выхода из гостиной, застыл на мгновение, его плечи дёрнулись в едва заметном, судорожном спазме. Он не обернулся, не сказал ни слова в ответ. Он лишь резко, почти бегом, ускорил шаг и исчез в тёмном проёме соседней комнаты с таким видом, будто бежит не от девчонки с пустой кружкой, а от самого что ни на есть тактического ядерного удара, который она только что нанесла по его самообладанию. Миюки же, оставшись одна у барной стойки, с глубоким, блаженным вздохом удовлетворения провертела в руке свою трофейную кружку. Она посмотрела на отражение потухающих огней Нью-Йорка в тёмном стекле окна и тихо улыбнулась. Вечеринка, определённо, удалась на славу.