Часть 21

Шум вечеринки окончательно угас, превратившись в редкие перешёптывания и мерное дыхание спящих в самых неожиданных позах. В башне Старка воцарилась та особая, глубокая тишина, что наступает после бури, когда усталость берёт верх над всеми — даже над богами и суперсолдатами. Миюки, всё ещё сидевшая на высоком барном стуле, медленно клевала носом. Её голова опускалась всё ниже, пока подбородок не упёрся в грудь. Она ненавидела сон. Для неё это была не отдых, а русская рулетка. Час, от силы два — иначе за порогом сознания начинало шевелиться прошлое. Её прошлое. Когда она не знала и не задумывалась о том, кем была в прошлой жизни. И сегодня, ослабленная алкоголем, усталостью и эмоциональной бурей, она переступила этот роковой порог. Её сон не был чёрной пустотой. Он был резким, болезненным погружением в память, которая принадлежала девятнадцатилетней девушке. Перед её внутренним взором проплыли образы, выцветшие от времени, но оттого не менее острые. Япония. Не та, что знакома ей сейчас, а другая — древняя, патриархальная, душная от неписаных правил и долга. Она снова была маленькой. Очень маленькой. Её мир ограничивался высокими деревянными стенами родового поместья, пахнущего лаком, татами и неслышным, но вездесущим разочарованием. Она — Миюки, первенец в семье потомственных самураев, чей род вёл свою историю от великих воинов эпохи Сэнгоку. Её отец, суровый и непреклонный мужчина с лицом, высеченным из гранита, был главой самой уважаемой фехтовальной школы в регионе. И она была его самым большим, самым горьким разочарованием. В её памяти всплывали обрывочные, но жгуче-стыдные сцены. Тренировочный зал, полный мальчишек — её младших братьев, учеников отца. В семь лет её брат Kэнта уже мог выполнить «каэси-вадза» - контратаку после парирования с грацией молодого ястреба. В девять - Ичиро оттачивал сложнейшие связки, его клинок свистел в воздухе, сливаясь с дыханием. А она, в свои десять... она не могла сделать ни одного приличного, чистого взмаха катаной. Её руки, казалось, были созданы не для тяжести стали, а для чего-то иного, хрупкого и бесполезного. Клинок в её ладонях становился непослушным, тяжёлым, неуклюжим. Он не пел, как у других, а лишь глухо, укоризненно звякал. — Позор, — произнёс отец, не повышая голоса. В этом слове не было злобы. Была констатация факта, от которой становилось ещё больнее. — Твои братья в твоём возрасте уже осваивали второй уровень. Ты же не можешь удержать меч. Она была первенцем. На неё возлагались надежды. Она должна была стать наследницей, продолжательницей традиций, живым воплощением духа их рода самураев. Но стала пустым местом. В девятнадцать лет она была лишь тенью, бесшумно скользящей по коридорам старого дома. Слуги почтительно кланялись ей, но в их глазах читается жалость. Ученики отца, ловя её взгляд, спешно отводили глаза. Её младшие братья, обычно резвые и болтливые, замолкали в её присутствии, не зная, что сказать сестре-неудачнице. За ужином её место было в самом конце стола. Отец не обращался к ней. Мать, добрая, но бессильная женщина, украдкой подкладывала ей в миску кусочки рыбы, но даже её любовь не может растопить лёд отчуждения. — Мастеру Акире из клана Кавамура понравилась Миюки, — как-то раз за ужином сказал отец, разговаривая с матерью так, будто самой девочки не существовало. — Его третий сын. Брак будет выгодным. Её… присутствие здесь лишь отвлекает учеников. У него был план. Единственный способ, как эта бесполезная дочь могла послужить семье. Её красота. Слухи о ней разнеслись далеко за пределы их провинции. «Дочь мастера Kайдо... она как луна в ночи», — шептались люди. У неё была фарфоровая, безупречная кожа, на которую зачарованно смотрелись капли дождя. Густые, смоляные волосы, ниспадавшие до колен волной, в которой, казалось, тонул свет. Большие, широко посаженные глаза цвета тёмного мёда, полные невысказанной грусти. И идеально круглое, нежное, как шёлк, личико, которое сравнивали с самой луной, плывущей во тьме. — Но...отец, моя цель же была быть воином — проговорила Миюки поставив миску на стол и проглотив слезы. — Дочь, — впервые за все время отец посмотрел на нее, пусть и сурово, — твой удел - выйти замуж. Укрепить союз с другим кланом. О боевых искусствах лучше забыть. Разговор окончен. Наша школа не может ассоциироваться со слабостью. Забыть. Как будто это была дурная привычка, а не воздух, которым дышала её семья. Но в Миюки, под слоями покорности и боли, тлела искра. Искра упрямства. Она не хотела быть монетой. Она хотела быть мечом. Днями и ночами, пока все спали, она пробиралась в пустой тренировочный зал. Она повторяла стойки, отрабатывала удары до кровавых мозолей на ладонях, до боли в мышцах, заставляя своё тело делать то, на что оно, казалось, не было способно. Но результат был всегда один и тот же — неуклюжий взмах, сбитое дыхание, падение. Она билась о невидимую стену, отделявшую её от мира воинов, и разбивалась об неё снова и снова. Отчаяние — тихое, ноющее, как больной зуб, — стало её постоянным спутником. И именно отчаяние привело её к старой легенде, которую шептались самые впечатлительные ученики в самых тёмных углах додзё. Легенде о клинке, хранящемся в Зачарованном лесу. Клинке, способном пробудить душу из прошлой жизни и с ней — силу, скрытую глубоко внутри. Она не разбиралась в тонкостях. Она была человеком, загнанным в угол. Для неё это был последний шанс. Единственный луч света в абсолютно тёмном тоннеле её жизни. Она ушла ночью. Она знала — её не будут искать. Исчезновение неудачливой дочери, возможно, даже станет облегчением. Лес встретил её не гостеприимной прохладой, а враждебным, давящим мраком. Деревья сплетались ветвями, словно пытаясь преградить ей путь. Она шла три дня. Три бесконечных дня, наполненных страхом, голодом и жаждой. Она шла ощупывая путь в темноте, питаясь ягодами, о которых не знала, ядовиты ли они, и запивая водой из случайных ручьёв. Страх сменялся оцепенением, оцепенение — новой волной отчаянной решимости. Её ноги были исцарапаны до крови, одежда висела лохмотьями. На исходе третьего дня силы окончательно оставили её. Ноги подкосились, и она рухнула на колени в сырую, холодную листву. Слёзы, которых она не позволяла себе все эти годы, хлынули потоком. Всё было напрасно. Она была ничем. Всего лишь жалкой девочкой, заблудившейся в лесу, о которой никто не будет горевать. Именно тогда, подняв заплаканные глаза, она увидела его. Вход в пещеру. Неприметный, почти скрытый завесами мха и корней. Казалось, самая тьма сгустилась и отвердела, образовав этот проём. Внутри пахло сыростью, пылью и вековым одиночеством. В центре пещеры, на каменном алтаре, лежал он. Кинжал. Небольшой, с изогнутым, как ятаган, лезвием и ажурной рукоятью в виде розы. Он казался живым, будто пульсировал в такт её собственному, учащённому сердцебиению. И тогда она увидела слова. Они не были высечены. Они будто были выжжены на самом воздухе над алтарём, светясь тусклым, зловещим светом. Древние иероглифы, которые она, к своему ужасу, поняла. «Да воззовёт клинок к душам, что были до тебя. Да воссоединится сила прошлая с силой нынешней. Но знай, идущий этим путём: плата за возрождение — возрождение самого себя. Каждый раз, дабы призвать древний дух, ты должен отдать свою жизнь на волю случая. Ибо не ведаешь ты, кем был в прошлом. Был ли ты героем, чья слава гремела в веках? Был ли ты мудрецом, что видел суть мироздания? Или же ты был чудовищем, пожирающим сердца детей? А может, твоя душа и вовсе не найдёт пристанища в этом мире, и ты канешь в небытие навеки. Выбор твой — отчаяние. Награда твоя — неизвестность». Лотерея. Чистейшая, бесчеловечная лотерея, где ставкой была её душа. Миюки отшатнулась. Её сердце сжалось от леденящего ужаса. Она хотела бросить этот проклятый кинжал, убежать прочь из этого леса, вернуться к своей несчастной, но предсказуемой жизни. Но тут в её памяти всплыли образы. Холодный, пустой взгляд отца. Снисходительные усмешки братьев. Шёпот слуг. Слово «позор», висевшее на ней тяжелее любых оков. Там, в мире людей, у неё не было жизни. Там её ждала лишь роль товара для обмена. А здесь... здесь был шанс. Пусть один из тысячи. Путь в миллион раз опасный. Но это был её выбор. Её путь. Она глубоко, судорожно вдохнула. Воздух пещеры показался ей сладким, как свобода. Она поставила кинжал обратно на алтарь, желая уйти. Но её ноги не двигались. Она поняла, что уже сделала выбор. — Лучше быть чудовищем, чем никем, — прошептала она, и её голосок, тонкий и сорванный, эхом разнёсся по пещере. Она схватила кинжал. Лезвие было холодным, как лёд. Она прижала его остриё к своему горлу. Глаза её были широко открыты, в них не было страха. Лишь решимость. Решимость уйти из одной жизни, чтобы получить шанс на другую. Какую — она не знала. И это было страшнее всего. Она провела лезвием по горлу. Быстро. Точно. Без колебаний. Острая, жгучая боль. Тёплая струйка крови, побежавшая по шее. Темнота, наступающая на края зрения. И последняя, пронзительная мысль Миюки, стоящей на пороге между жизнью и смертью, между прошлым и будущим: «Хоть бы мне повезло...» Тишина в пещере была абсолютной, давящей, как сама смерть. Последнее, что ощутила Миюки, — это леденящий холод лезвия на своей коже и теплый поток, хлынувший из перерезанного горла. Свет в её глазах померк, сознание поплыло в бездну. Но тьма не продлилась и мгновения. Острый, сладковатый запах крови заполнил её ноздри. Не её крови — тёплой и живой, а старой, затхлой, пахнущей пылью и смертью. Но было и другое ощущение — холодная, вселенская пустота, а затем... стремительное, неудержимое заполнение. Сознание Миюки не проснулось. Оно было сметено, отброшено в самый тёмный угол её существа, как щепка в водовороте. Её тело вздрогнуло, выгнулось в неестественной судороге, и её глаза распахнулись. Но это были уже не глаза девушки. Взгляд был тяжёлым, острым, как отточенная сталь, и видел он сквозь мрак пещеры с ясностью, недоступной смертным. Её юное тело вздрогнуло, сотрясаемое чужеродной силой. Она подняла руку, посмотрела на тонкие, беспомощные пальцы, и из её груди вырвался низкий, хриплый смех, который никогда не мог принадлежать десятилетней девочке. — Интересно, — промелькнула мысль, чужая, древняя. Новый сосуд. Хрупкий. Но... податливый, — прошептал голос, грубый, привыкший отдавать приказы. Голос, который знал вкус победы и горечь поражения на сотнях полей сражений. Маленькая рука снова сжала рукоять Кинжала Пробуждения. Теперь её хватка была твёрдой, уверенной, хваткой мастера, держащего своё оружие. Никакой дрожи. Только решимость. Он заставил тело подняться. Оно было слабым, нетренированным, но послушным. Каждое движение теперь было выверено, экономно и наполнено скрытой силой. Миюки вышла из пещеры. Её движения были неуклюжими в этом новом, слабом теле, но в них уже угадывалась тень будущей, сокрушительной грации, новый, острый взгляд, взгляд духа окинул знакомый пейзаж. Япония. Его Япония. Но какая-то... другая. Воздух пах иначе. Ему не нужно было спрашивать дорогу. Знание, перешедшее по крови, как смутная память, вело его. Он шёл несколько дней, не чувствуя усталости, голода или жажды. Его ноги, казалось, сами несли его к месту, где покоилась его плоть. К могиле Миямото Мусаси. Усыпальница великого ронина, основателя Ниторю - Школы Двух Мечей, человека-легенды. Место паломничества для тысяч самураев. Он подошёл к ней, и на губах Миюки появилась улыбка. Не радостная. Горькая, ироничная. — Так вот чем я стал, — подумал он, глядя на каменный памятник. — Прахом и почитанием. Они построили храм вокруг того, кем я был, забыв, кем я стал. Судьба, в своей чёрной иронии, подарила Миюки не просто сильную душу. Она вручила ей легенду. Пробудился дух Вечного Странника, Непобеждённого Мечника, человека-мифа, чьи принципы фехтования легли в основу всего, что ныне известно о пути меча. И чьи самые сокровенные, самые смертоносные техники канули в Лету, ибо не нашлось достойного ученика, кто бы смог их постичь. Усыпальница Миямото Мусаси. Скромное, как и подобало ронину, место. Несколько стражей в простой одежде лениво несли свою службу. Они охраняли память, а не сокровища. Он вошёл внутрь. В воздухе витал запах ладана и старого дерева. В центре зала, под балдахином, в стеклянном саркофаге, лежали останки. Кости, обёрнутые в истлевшее кимоно. И на стене, над ним, висели две катаны. Его катаны. Одна из них, более длинная, была его верным спутником в десятках поединков. Стражники, два молодых самурая, почтительно склонившие головы у входа, наконец заметили её. — Девушка! — один из них сделал шаг вперёд, его лицо выражало недоумение и тревогу. — Это священное место! Ты не можешь здесь находиться! Уходи! Мусаси не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован к мечу. Он протянул руку. — Стой! — закричал второй стражник, обнажая свой меч. — Это национальное достояние! Ты оскверняешь память великого ронина! В этот момент его пальцы коснулись рукояти катаны. И случилось чудо. Там, где была ржавчина и потускневшая сталь, металл вдруг засверкал. Ржавчина осыпалась, как сухая кожа, обнажив идеальный, полированный клинок, сияющий холодным, смертоносным блеском. Он словно проснулся после долгого сна. Первый стражник, видя это кощунство, с рёвом бросился вперёд, занося свой меч для удара. —Умри, осквернительница! Его атака была быстрой и точной. Для любого обычного человека — смертельной. Но человек, смотревший сейчас глазами Миюки, был не обычным. Он даже не взглянул на нападавшего. Его рука с катаной описала короткую, невероятно точную дугу. Не было слышно звона стали. Лишь лёгкий, рассекающий воздух звук и влажный чавк. Стражник замер, его глаза остекленели. Затем он рухнул на пол, его тело было рассечено от плеча до бедра с такой чудовищной точностью, что внутренности вывалились наружу, прежде чем он успел издать звук. Второй стражник, увидев это, остолбенел от ужаса. Он видел не девушку. Он видел демона в облике небесной красавицы. Он попятился, его меч дрожал в руках. — Ч-что ты за демон?... Ответом был второй удар. Ещё более быстрый, ещё более непостижимый. Катана прошла через его горло, и его голова отлетела от тела, покатившись по каменному полу с глухим стуком. Тишина. Лишь запах свежей крови смешался с ароматом ладана. Мусаси стоял, глядя на свой клинок. На чистейшую сталь, с которой стекали алые капли. Он чувствовал его вес, его баланс. Он был как продолжение его воли. — Прочен, как и прежде, — мысленно констатировал он. Затем он закрыл глаза и обратился внутрь. К воспоминаниям сосуда. К памяти Миюки. Он увидел её жизнь. Унижения. Боль. Холодное безразличие отца. Насмешки. Её тихие, одинокие тренировки в ночи. Её отчаяние. Её решение умереть, лишь бы не жить никем. В его древнем, повидавшем всё сердце, что-то дрогнуло. Не жалость. Скорее... понимание. Он тоже был изгоем. Он шёл своим путём, и этот путь был одиноким. Хорошо, девочка, — мысленно произнёс он, обращаясь к заточённому в глубине сознанию Миюки. Ты хотела доказать, что ты не отребье? Что ты чего-то стоишь? Я покажу. Я использую твои руки, чтобы преподать твоему миру последний урок. Он развернулся и вышел из усыпальницы, оставив за собой двух мёртвых стражников и вечную тайну осквернённой гробницы. Он шёл по дороге, ведущей к поместью Танака. Его походка была твёрдой и уверенной. Одежда Миюки была залита кровью стражников. Тонкая струйка крови с лепестками сакуры всё ещё сочилась из разреза на её шее, создавая сюрреалистический, пугающий образ. Люди в деревне, мимо которой он проходил, в ужасе шарахались в стороны, закрывая лица. Они видели Дитя Луны, прекрасную Миюки, но в её глазах горел огонь давно умершего демона-мечника, а с её шеи сыпались лепестки, словно сама смерть решила украсить себя цветами. Он подошёл к воротам поместья Танака. Стража, узнав дочь хозяина, но увидев её окровавленный вид, остолбенела. —Госпожа Миюки? Что случилось?... Он не ответил. Он просто прошёл мимо них, и они не посмели его остановить. Ауфера, исходившая от него, была такой плотной и опасной, что парализовала волю. Он вошёл в главный зал. Как раз в это время её отец, Кенджи Танака, пил чай с теми самыми старейшинами, обсуждая её будущий брак. Разговор оборвался, когда они увидели её. Кенджи вскочил, его лицо исказилось от гнева и недоумения. —Миюки! Что это за вид?! Где ты была?! И это... это кровь?! Она остановилась в центре зала. Её медовые глаза, теперь полные леденящей пустоты, обвели присутствующих. Она подняла окровавленную катану Мусаси. — Ты говорил, — голос Миюки прозвучал, но это был не её голос. Он был ниже, грубее, пронизан тысячелетней усталостью и безграничной властью. — Ты говорил, что твоя дочь — отребье. Что она не стоит клинка. Что её удел — быть проданной, как безделушка. Она сделала шаг вперёд. Лепесток сакуры упал с её шеи и медленно опустился на идеально отполированный пол. — Сегодня, — продолжил голос, и в нём зазвенела сталь, — я пришёл, чтобы показать тебе... чьё отребье сейчас стоит перед тобой.