Часть 22

Воздух в главном зале поместья Танака застыл, став густым и тяжёлым, как свинец. Запах старого дерева, лака и зелёного чая был теперь перебит едким, медным духом свежей крови, что источала одежда Миюки и сочилась с её шеи, смешиваясь с нежным ароматом лепестков сакуры. Зрелище было настолько сюрреалистичным и пугающим, что даже видавшие виды старейшины замерли с чашками в руках, их лица вытянулись от недоумения и зарождающегося страха. Кенджи Танака, патриарх клана, чьё лицо было картой непоколебимой воли и многовековых традиций, смотрел на свою дочь, и в его глазах бушевала буря из гнева, стыда и чего-то ещё — животного, инстинктивного ужаса. Он видел тело своей дочери. Её черты. Её фарфоровую кожу, теперь забрызганную алыми брызгами. Но глаза... её прекрасные, медовые глаза были чужими. В них плескалась бездна — холодная, безразличная, древняя. Это был взгляд хищника, оценивающего добычу. Его рука инстинктивно потянулась к рукояти собственной катаны, висевшей на поясе, но пальцы сомкнулись в пустоте. Он не мог. Это была его дочь. Позор его рода, да, но его плоть и кровь. Поднять на неё меч... это было выше него. Вместо этого его лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой смеси ужаса, гнева и отцовского смятения. — Миюки... — его голос, обычно властный и ровный, дрогнул. Он сделал шаг вперёд, но не как воин, а как растерянный отец. — Что... что ты натворила? Что с тобой случилось? Я не вижу в тебе своей дочери! Мусаси, обитавший в теле Миюки, усмехнулся её устами. Это был тихий, беззвучный смех, от которого по спине у присутствующих пробежали ледяные мурашки. — Случилось? — голос Миюки прозвучал, но он был искажён, как эхо из глубокого колодца. Он приобрёл низкие, вибрирующие обертона, несвойственные девушке. — Со мной ничего не «случилось», старик. Со мной наконец-то... прояснилось. Он сделал шаг вперёд. Его движение было не стремительным, а неумолимым, как движение ледника. Каждый его шаг отдавался гулким стуком по полированному полу, хотя на ногах у него были лишь лёгкие дзори. — Ты, — он остановился в нескольких футах от отца, и его чужой взгляд впился в него, словно буравчик. — Ты, который должен был быть её опорой. Её учителем. Ты видел в ней лишь лишний рот. Обузу. Пятно на чести великого рода Танака. Кенджи попытался сохранить достоинство, выпрямив спину. —Я делал то, что должен был! Она не имела дара! Никакого таланта к пути меча! — Талант?! — слово прозвучало как удар хлыста. Мусаси заставил тело Миюки рассмеяться, и этот звук был леденящим душу. — Ты, жалкий ремесленник, осмеливаешься рассуждать о таланте? Ты, который видит лишь то, что у него под носом? Ты не пытался раскрыть её талант. Ты даже не искал его. Ты просто... сдался. Потому что её сила была не такой, как у тебя. Не такой, как у твоих сыновей. Она была иной. Глубокой. Спящей. И для того, чтобы разбудить её, потребовалась не твоя дисциплина, а её отчаяние. Ты пытался вогнать её в свои убогие, заскорузлые формы. А когда она в них не вписалась, ты решил спихнуть её, как бракованный товар. Сдать в чужие руки, чтобы она стала украшением в доме какого-нибудь старого или же юного дурака. Ты не отец. Ты — торговец живым товаром. И твой товар... — он указал катаной на себя, — ...сегодня вернулся с жалобой. Ярость и унижение заставили кровь прилить к лицу Кенджи. Его пальцы сжались в бессильные кулаки. —Замолчи! Я... я не буду поднимать меч на собственную дочь! — Трусость, — отрезал Мусаси с ледяным презрением. — Прячешься за отцовские чувства, которых у тебя никогда и не было. Ты боишься. Боишься того, что видишь в её глазах. Боишься признать, что ты ошибался. Оголи меч! — его голос прогремел, наполнив зал такой сокрушительной силой, что одна из чашек с зелёным чаем упала со стола и разбилась с хрустальным звоном. — Возьми его и защити свою честь, которую ты так лелеешь! Докажи, что ты воин, а не торгаш! Покажи мне, чему ты учишь своих учеников! Покажи мне силу, которая позволила тебе смотреть на собственную дочь сверху вниз! Сразись с тем, кого ты считал мусором! Или ты предпочитаешь умереть, стоя на коленях и склонив голову? Напряжение достигло пика. И именно в этот момент один из его старших учеников, молодой, горячий и преданный своему сенсею до мозга костей, не выдержал. Он видел, как его учителя унижают, как какая-то обезумевшая девчонка, пусть и дочь хозяина, но она говорила с ним пренебрежительно. В его глазах вспыхнул огонь ярости. — Не смей так говорить с сенсеем! — крикнул он, выскакивая вперёд. Он не обнажил меч. В его планах было просто обезоружить и обездвижить её, положить на лопатки, показать ей её место. Он ринулся вперёд, его руки были готовы для захвата, его стойка была безупречна для дзюдо. Это была его последняя ошибка в жизни. Он даже не успел понять, что произошло. Не было никакого предупреждения. Не было замаха. Мусаси, даже не повернув к нему головы, просто качнул запястьем. Катана в его руке описала в воздухе короткую, ослепительно быструю серебристую дугу. Она не задела ученика. Она прошла сквозь него. Молодой человек замер на полном ходу. Его тело по инерции сделало ещё полшага, а затем его верхняя часть, от пояса и выше, медленно, почти величаво, съехала с нижней и рухнула на пол с мягким, ужасающим стуком. Его ноги ещё секунду простояли на месте, прежде чем тоже сложились. Внутренности, тёплые и дымящиеся, вывалились на полированные доски. Голова откатилась в сторону, её глаза были широко раскрыты от шока, в них навеки застыло непонимание. В зале кто-то вскрикнул. Кто-то упал в обморок. Старейшины в ужасе отползли к стенам. Кенджи Танака смотрел на окровавленные останки своего лучшего ученика, а затем перевёл взгляд на свою дочь. На клинок в её руке, с которого медленно, густо стекала алая кровь. На её лицо, абсолютно спокойное, будто она только что не рассекла человека пополам, а подняла с пола упавшее перо. И тогда он всё понял. Это была не его дочь. Это было нечто, вселившееся в неё. Нечто бесконечно древнее и смертоносное. И все слова, которые он слышал, были не бредом, а страшной, неумолимой правдой, облечённой в плоть и сталь. Мусаси медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ни злорадства, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное ожидание. — Вот видишь, — произнёс он тем же ровным, леденящим тоном. — Твой ученик был храбрее тебя. По крайней мере, он взял в руки оружие. А ты? Ты всё ещё прячешься. Готов ли ты теперь признать, что был слеп? Или тебе нужна ещё одна... наглядная демонстрация?