Часть 23

Воздух в зале стал леденящим, густым от запаха свежей крови, страха и несбывшейся ярости. Кенджи Танака, видя рассеченное тело своего ученика, почувствовал, как последние остатки отцовской жалости и смятения сгорают в горниле праведного гнева и долга самурая. Его дочь была осквернена, его дом осквернён, его авторитет растоптан. Теперь это был не семейный разговор. Это была война. С глухим, животным рычанием он выхватил свою катану. Лезвие, столетиями передававшееся в роду, сверкнуло в тусклом свете зала. Его стойка была безупречна — низкая, устойчивая, годами выверенная в сотнях спаррингов и нескольких настоящих боях. Он был мастером. Одним из лучших в регионе. И сейчас он смотрел на существо в облике дочери не как на родную кровь, а как на демона, которого нужно изгнать, пусть даже ценой её жизни. — Кто бы ты ни был... демон, дух или наваждение... — его голос был хриплым, но в нём снова зазвучала сталь. — Ты осквернил моё имя, мой дом и мою кровь. Я, Кенджи Танака, последний из своей линии, вызываю тебя на поединок. Мусаси в теле Миюки лишь слегка склонил голову. В его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. Уважение к формальности, к ритуалу. Но не к противнику. — Наконец-то, — произнёс он тем же чужим голосом. — Несколько слов, достойных самурая. Жаль, что прозвучали они так поздно. И начался танец. Или то, что снаружи выглядело как бой, а изнутри было изощрённым, жестоким унижением. Кенджи атаковал. Его техника была безупречной. Выверенные до миллиметра выпады, мощные рубящие удары, молниеносные подрезы — всё то, чему он учил своих учеников, всё, что делало школу Танака уважаемой. Он был великолепен. Для любого смертного самурая он стал бы смертельным противником. Но его противником был не смертный. Его противником был 500 летний мастер и основатель всего что знал сам старик. Дух легендарного ронина не парировал удары. Он ускользал от них. Его тело, движимое не мышечной памятью, а самой сутью боя, смещалось на сантиметр в сторону, наклонялось под немыслимым углом, отступало на полшага ровно в тот момент, когда клинок отца был уже неотвратим. Катана Мусаси не сталкивалась с катаной Кенджи. Она скользила рядом, касалась, дразнила, оставляла тонкие, неглубокие порезы на его одежде, на руках, на щеках. Кровь сочилась мелкими каплями, как будто его резала не сталь, а сам воздух. Это была игра. Ужасающая, бесчеловечная игра кошки с мышкой, кошка, которая уже поймала добычу, но выпускает её на шаг, чтобы насладиться последним, отчаянным броском к свободе, прежде чем накрыть лапой. Мусаси поддавался. Он позволял отцу выстраивать комбинации, заходить с фланга, пытаться заманить в ловушку. И каждый раз в последний момент, когда казалось, что удар вот-вот достигнет цели, он растворялся, оставляя Кенджи биться с пустотой. Зал замер. Оставшиеся в сознании ученики и старейшины смотрели на это с открытыми ртами. Они видели не бой, а ритуал разрушения. Разрушения духа своего учителя. С каждой неудачной атакой, с каждым новым мелким порезом Кенджи Танака, гордый патриарх, превращался в измученного, окровавленного старика, отчаянно пытающегося дотянуться до призрака. И вот, после очередной изматывающей серии, Мусаси позволил себе «ошибку». Он слишком широко занес свою катану для ответного удара, на мгновение открыв корпус. Кенджи, увидев шанс, рванул вперёд со всем, что у него осталось. Его меч, сверкнув, направился прямо в сердце дочери. Это был удар, от которого нет спасения. Наконец, Мусаси решил, что игра зашла достаточно далеко. Его тело, до этого двигавшееся с преувеличенной, почти ленивой грацией, превратилось в размытую тень. Он не отступил. Он сделал микроскопический шаг вперёд и в сторону, и клинок Кенджи прошёл в миллиметре от её груди, разрезав лишь ткань кимоно. Его катана описала короткую, незаметную дугу, перехватила клинок отца у самой гарды, и ловким, невероятно точным движением выбила его из ослабевших пальцев. Меч с грохотом упал на пол. В следующее мгновение Мусаси оказался за спиной Кенджи. Лёгкий удар ногой под колено — и старый самурай с тяжёлым стуком рухнул на спину, беспомощно раскинув руки. Миямото стоял над ним, его тень накрывала отца Миюки. Острие его катаны, всё ещё чистое, несмотря на недавнее убийство ученика, медленно опустилось и упёрлось в горло Кенджи, прямо над пульсирующей артерией. В глазах Кенджи не было страха. Было лишь пустое, леденящее осознание полного поражения. Не только в бою. Во всём. Мусаси занёс катану для последнего, решительного удара. Его взгляд был безразличен, как у мясника. И именно в этот миг случилось нечто. Голова Миюки — нет, её голова — дёрнулась. Острая, режущая боль, словно раскалённый гвоздь, вонзилась ей в висок. Из её носа хлынула тёплая, алая струйка крови, залившая её губы и подбородок. Её тело, до этого момента послушное и точное, вдруг зашаталось. Рука с катаной дрогнула, острие отклонилось от цели. Мусаси внутри неё на мгновение потерял контроль, вынужденный бороться не с врагом, а с самим сосудом. И из самой глубины, из того тёмного угла, куда было отброшено её сознание, донёсся слабый, едва уловимый, полный отчаяния и мольбы шёпот. Не голос. Мысль. Ощущение. «Пожалуйста... не надо... это же... отец...» Мусаси замер. Не из-за слабости. Из-за удивления. Сосуд сопротивлялся. Воля этой девочки, которую все считали никем, оказалась сильнее, чем он предполагал. Она просила пощады для человека, который не дал ей ни капли милости. На её губах — медленно расплылась улыбка. Не злая. Сложная. Полная горькой иронии и... странного одобрения. Он опустил катану. Отвёл её от горла Кенджи. — Смотри, старик, — прошипел он, глядя на лежащего под ним отца. — Ты настолько жалок, что даже смерти не заслуживаешь. Твоя собственная дочь, та, кого ты презирал, просит за тебя. Её душа, которую ты пытался похоронить заживо, оказалась милосерднее твоего самурайского кодекса. Он отступил на шаг, затем на другой. Он оглядел зал, полный испуганных лиц. Потом его взгляд упал на длинные, смоляные, невероятно красивые волосы Миюки лежащие на плечах — её гордость, символ её принадлежности к клану, знак того, что она — незамужняя дочь Танака. Мусаси поднял свободную руку и медленно, почти нежно, распустил сложную причёску вытащив шпильку в виде медного дракона. Тяжёлые, шелковистые пряди рассыпались по её спине водопадом. Он намотал их в одну толстую прядь у себя на ладони, любуясь их тяжестью и блеском. — Ты отрёкся от неё, — сказал Мусаси, глядя прямо в глаза Кенджи. — Теперь она отрекается от тебя. И быстрым, резким движением он натянул волосы и... взмахнул катаной. Раздался странный, шелковисто-хрустящий звук. Тяжёлая масса волос была отсечена чуть ниже затылка. Несколько длинных прядей, символ её связи с семьёй, упали на пол безжизненным чёрным змеем. Теперь на её голове остался лишь короткий, неровный чёрный маллет, острый и дерзкий, как вызов. Мусаси поднял отрезанную толстую прядь. Он подошёл к лежащему отцу и, глядя ему прямо в глаза, бросил этот тёмный веер волос ему на грудь. — Вот твоё наследие, Кенджи Танака. Всё, что от неё осталось для тебя. Прах и память о позоре, который ты сам себе создал. Сказав это, он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Его шаги были твёрдыми. За его спиной оставался мёртвый ученик, униженный отец, ошпаренные страхом старейшины и тишина, гуще любой тьмы. Он вышел из дома Танака, из мира, который отверг Миюки, и ушёл в ночь, унося с собой не только меч легенды, но и душу девушки, которая только что ценой невообразимой боли обрела свободу. И лепестки сакуры, смешанные с кровью, продолжали падать с её шеи, отмечая каждый её шаг по пути, который отныне принадлежал только ей — и древнему духу, что стал её проклятием и спасением. Сознание Миюки возвращалось из тёмных вод прошлого медленно и болезненно, словно она выныривала со дна глубокого, ледяного озера. Сначала лишь смутные образы: отблеск стали, тяжесть отрезанных волос в руке, лицо отца, искажённое не гневом, а полным, абсолютным крушением. Потом — физические ощущения. Голова раскалывалась, будто её тисками сжимали, в висках стучало. В глазах плыло, и мир вокруг медленно собирался из мозаики цветных пятен и теней. Она почувствовала движение. Не своё. Её тело плавно качалось, будто на волнах. И ещё — тепло. Надёжное, крепкое тепло, которое обнимало её спину и под коленями. Она поняла, что её несут. Сильные, уверенные руки. Где я? — промелькнула первая спутанная мысль. Опять тот сон? Нет... слишком... настоящее. Она попыталась приоткрыть глаза, но веки были свинцовыми. Сквозь щёлочки она увидела размытые очертания. Не японские стены с бумажными перегородками. Современные, гладкие поверхности, приглушённое светодиодное освещение. Башня Старка. Вечеринка. Она заснула. И тут же, как холодный душ, на неё обрушилась волна воспоминаний, уже не снов, а её собственных, прожитых лет. Сто лет. Сто долгих, одиноких, странных лет с тех пор, как она, с короткими волосами, залитая кровью и лепестками сакуры, навсегда покинула ворота поместья Танака. Она никогда не оглядывалась. Никто не искал её — или, может, искали, но тропа обрывалась в мистическом тумане, окружавшем Зачарованный лес и её новую, страшную сущность. Что стало с отцом? Сошёл ли он с ума от позора? Умер ли в бесславии? А её братья? Выросли ли они в таких же холодных, бездушных воинов, каким был их отец? Может, у них появились свои семьи, свои ученики, и легенда о «Демонической дочери Танака» передавалась из поколения в поколение как страшная сказка, чтобы пугать непослушных детей. А может, о ней стёрли все упоминания, как стирают позорное клеймо. Она не знала. И, что страннее всего, её это больше не волновало. Они стали для неё призраками из другой жизни, тенями на стене её долгой, бесконечной ночи. Её мысли прервало осознание рук, что держали её. Они были... слишком правильными. Слишком аккуратными в своём захвате. Без лишней фамильярности, но и без отстранённости. Это были руки того, кто привык нести ответственность. За щиты, за людей, за мир. Именно в этот момент её взгляд, затуманенный сном и головной болью, сфокусировался на лице человека, который её нёс. Твёрдый подбородок, прямая линия носа, знакомые, слишком серьёзные черты, освещённые мягким светом ночных ламп коридора. Стив Роджерс. Он. Добропорядочный, правильный, вечно всё контролирующий Капитан Америка. И он несёт её, спящую, на руках, как... как какую-то беспомощную хрупкую безделушку. Как принцессу из тех дурацких диснеевских мультиков. Желание сделать доброе дело, проявить джентльменство. Эта мысль, смешавшись с остатками ужаса от сна и вековым, глубинным отвращением к тому, чтобы быть чьей-то обузой, кем-то, кого нужно нести, взорвалась в ней чистейшей, белой яростью. Её реакция была мгновенной и абсолютно животной. Как кошка, неожиданно ошпаренная кипятком, она дёрнулась всем телом, выгнулась и выскользнула из его рук с такой силой и неожиданностью, что он, застигнутый врасплох, едва удержал равновесие. Она шлёпнулась на пол, но её ноги, работая на чистом рефлексе, тут же нашли опору. Она вскочила, её короткие чёрные волосы взъерошились, глаза горели в полумраке коридора двумя медовыми угольками. Стив, застигнутый врасплох этим внезапным пробуждением и побегом, стоял с пустыми руками, его лицо выражало полное недоумение. Он даже не успел ничего сказать. Стив, застигнутый врасплох этим внезапным пробуждением и побегом, стоял с пустыми руками, его лицо выражало полное недоумение. Он даже не успел ничего сказать. А Миюки уже действовала. Она развернулась к нему, её нога, обутая в носок с единорогом, описала короткую, хлёсткую дугу и со всего размаху прилетела ему по заднице. Удар был не сильным — она была ослаблена после сна и воспоминаний, — но невероятно, кричаще оскорбительным по своему смыслу и точности. — Ах ты ж... — зашипела она, её голос был хриплым от недавнего сна. — Ты чего это, герой, распустил руки?! Кто тебе разрешил меня трогать?! Лапать тут вздумал, пока я сплю?! Чтобы я больше НИКОГДА не видела тебя в радиусе пяти метров с вытянутыми в мою сторону руками! Понял?! Она ткнула в него пальцем, её взгляд мог бы испепелить титан. — Ах ты ж... — зашипела она, её голос был хриплым от недавнего сна. — Ты чего это, герой, распустил руки?! Кто тебе разрешил меня трогать?! Лапать тут вздумал, пока я сплю?! Чтобы я больше НИКОГДА не видела тебя в радиусе пяти метров с вытянутыми в мою сторону руками! Понял?! Я тебе что, инвалид? Или твоя личная кукла для спасения? Засунь своё рыцарство туда, куда солнце не заглядывает, Стефани! — Она ткнула в него пальцем, её взгляд мог бы испепелить титан. Стив стоял, как громом поражённый. Его лицо прошло через целую гамму эмоций: от изумления через мгновенное раскаяние к возмущению, а затем к полной, беспомощной конфузии. Он хотел сделать доброе дело! Проявить заботу! Он видел, что она спит в неудобной позе, и подумал... Он просто подумал... — Я... я только хотел помочь, — наконец выдавил он, и в его голосе звучала неподдельная, чистая растерянность. — Ты бы могла простудиться, или... или упасть. — Помочь?! — Миюки фыркнула с таким презрением, что, казалось, воздух вокруг неё закипел. — Мне твоя помощь как мёртвому транквилизатор! Лучше бы ты мне пива налил, а не таскал как девочку-принцессочку! И вообще, я сама по себе! Я не какая-нибудь хрупкая дамочка из твоих старых фильмов, которую нужно на руках носить! С этими словами она резко развернулась и, всё ещё немного пошатываясь, но с гордо поднятой головой, заковыляла в сторону гостевых комнат, оставляя за собой шлейф негодования и запаха энергетика с нотами пива. Стив остался стоять один поснее опустевшего, залитого мягким светом зала. Он медленно опустил руки. Он посмотрел на свою ладонь, которая всего секунду назад поддерживала её спину, потом на ту дверь, в которую она скрылась. На его лице застыло выражение человека, который только что попытался накормить бездомного котёнка, а тот в ответ оцарапал ему лицо, укусил за палец и украл сосиску. Он вздохнул. Глубоко, от самой диафрагмы. Этот звук был полон такого недоумения, усталости и философского принятия абсурдности бытия, что мог бы стать саундтреком ко всей его жизни, начиная с момента, когда он вытащил эту девчонку из-под обломков в Заковии. «Хотел сделать доброе дело, — мысленно констатировал он, потирая то место, куда она его лягнула. — А получил только сильнее». И тогда в его голове, обычно занятой тактикой, стратегией и моральными дилеммами, созрела мысль. Маленькая. Детская. Но на редкость соблазнительная. Раз уж она так яростно против того, чтобы её несли «как принцессу»... может, стоит попробовать другой способ? Он не стал долго раздумывать. Его ноги, обладающие сверхчеловеческой скоростью, за несколько секунд нагнали удаляющуюся Миюки. Она услышала его шаги, обернулась, её лицо исказила новая гримаса готовящейся тирады. Но Стив был уже рядом. И он действовал без предупреждения. Он не стал обнимать её или подхватывать на руки. Нет. Он просто наклонился, просовал плечо ей под живот, и одним мощным, плавным движением перекинул её через себя, как мешок с картофелем или, в его армейском прошлом, как раненого товарища в экстренной ситуации. Она оказалась лежащей животом на его плече, её ноги болтались у него за спиной, а голова и руки свисали вниз, прямо у его поясницы. — РОДЖЕРС! — завизжала она, и этот звук был полон такого чистого, неразбавленного возмущения, что, казалось, мог разбить стекло. — СУКА! ПОСТАВЬ МЕНЯ! СЕЙЧАС ЖЕ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! РАЗРЕЖУ НА ЛЕНТОЧКИ И ПУЩУ НА БАНОЧКИ! Она начала дрыгаться, бить его кулаками по спине, по боку. Но её положение было крайне неудобным для нанесения серьёзных ударов. И тогда она увидела прямо перед своим лицом… его задницу. Ту самую, в которую она только что лягнула. Без тени сомнения, она начала лупить его по ней своими маленькими, но цепкими кулачищами. Тук-тук-тук-тук. Это было похоже на барабанную дробь рассерженной белки. Стив, не обращая внимания на эти жалкие попытки возмездия, твёрдым шагом понёс её дальше по коридору. В его душе странным образом улеглась досада. Да, это было по-детски. Да, это было мелочно. Но чёрт возьми, это было справедливо. И, признаться, довольно забавно — чувствовать, как эта маленькая фурия беспомощно болтается у него на плече и колотит его по заднице. — Успокойтесь, мисс Танака, — сказал он ровным, почти преподавательским тоном, каким мог бы делать замечание нерадивому рекруту. — Я просто обеспечиваю вашу безопасную транспортировку к месту назначения. В соответствии с... альтернативным протоколом. Она ответила лишь новым потоком нецензурной лексики на японском и английском, перемешанной с угрозами отправить его душу в самый дальний круг ада. Он донёс её таким образом до двери её апартаментов. Биометрический замок считал её отпечаток руки свисающий вниз, и дверь с шипением открылась. Только тогда, уже на пороге её личного пространства, он аккуратно, почти что бережно, опустил её на ноги, как выгружают ценный, но неспокойный груз. Миюки, едва коснувшись пола, отпрыгнула от него на два метра, как от прокажённого. Она стояла, тяжело дыша, её волосы были в полном беспорядке, лицо раскраснелось от ярости и неестественного положения вниз головой, а глаза метали молнии. Она была похожа на разъярённого, мокрого котёнка, которого только что вытащили из лужи. — Ты... ты... — она трясла пальцем в его сторону, не в силах подобрать слов, достаточно ёмких для описания его подлости. Стив, стоя в дверном проёме, позволил себе маленькую, едва заметную улыбку. Улыбку победителя, одержавшего тактическую, но сладкую победу. —Доброй ночи, мисс Танака. Спите хорошо. И... постарайтесь не падать со стульев. И прежде чем она успела найти свой кинжал или что-то потяжелее, он развернулся и ушёл, оставив её одну в её апартаментах, кипящую от бессильной злости. Он шёл по коридору, и в его душе царил необычный покой. Вечер, начавшийся с её триумфа над пивом и закончившийся этой сюрреалистичной сценой, наконец-то обрёл симметрию. Война продолжалась, но баланс сил был ненадолго восстановлен.