Часть 25

Тишина в горном ущелье после бегства Стива была абсолютной и блаженной. Она обволакивала Миюки, как второе, прохладное одеяло, контрастирующее с горячей водой источника. Давление атмосферы, стресс от постоянной готовности к бою, тот невидимый, но вездесущий гул ожидания опасности, знакомый каждому агенту «Щ.И.Т.а», — всё это растворилось в непроглядной, бархатной черноте горной ночи. Лишь редкий плеск воды, когда Миюки шевелилась, нарушал это безмолвие, и тогда звук, чистый и серебристый, казалось, жил собственной жизнью, прежде чем угаснуть в бездонной тишине. Пар от горячего источника поднимался плотными, пушистыми клубами, похожими на призраков, танцующих медленный, ритуальный танец. Они растворялись в прохладном, колючем от запаха хвои и влажного камня ночном воздухе, создавая вокруг неё уютный, приватный мирок, отгороженный от всего мира стенами скал и пеленой тумана. Всё напряжение последних дней — миссия в Заковии, где пахло гарью и страхом, схватки с живыми трупами, чьё молчаливое упорство было страшнее ей интересно, вечные стычки со Стивом, эти бесконечные словесные дуэли,— понемногу растворялось в этой целительной воде, уносясь вверх вместе с парами. Мускулы, зажатые в тисках постоянной готовности, наконец-то отпустили. Она наконец-то могла расслабиться, по-настоящему, без оглядки на дверь или на спину товарища. Она откинула голову на гладкий, отполированный тысячами струй и спин камень у края источника, ощутив приятный контраст теплой кожи и прохладной поверхности. Закрыла глаза и позволила мыслям блуждать где угодно, без руля и ветрил, как щепке в этом тёплом потоке. Сначала они поплыли по знакомым, безопасным каналам, туда, где не было щитов, зомби или морализирующих суперсолдат. Она вспоминала последние тома манги, которые проглатывала на досуге, прячась от всего мира в своём углу с чашкой чая. Яркие, сочные образы проносились перед её внутренним взором, сменяя друг друга, как кадры на экране. Вот эпичная сага о космических самураях, где драки были красивее балета — мечи вспыхивали, как неоновые молнии на фоне туманностей, а философские тирады героев о бренности бытия и долге воина занимали по пол-главы, но читались на одном дыхании. Потом сентиментальная романтика о школьнице и загадочном однокласснике-полудемоне — клише, конечно, но чертовски мило и с душевными персонажами, чьи неловкие улыбки заставляли что-то ёкать внутри. Она мысленно улыбнулась, вспомнив трогательную сцену признания под дождём, где героиня, промокшая до нитки, кричала сквозь шум ливня о своих чувствах. Потом история о девушке-пекаре и её молчаливом, но преданном телохранителе, который ел её эклеры с каменным лицом, но ночами крушил целые банды, покусившиеся на её покой — мило, предсказуемо, но приятно для фона, как тёплый плед. Потом что-то посложнее, психологический триллер с элементами сверхъестественного, где злодеем оказывалось собственное отражение главной героини в зеркале, — уже интереснее, закрученный сюжет заставлял мозг шевелиться, пытаясь угадать развязку. А потом... потом её мозг, словно предатель, уставший от высокого штиля, плавно и почти неприлично переключился на другую, потаённую полку её внутренней библиотеки. На ту самую, с сомнительными, но невероятно угарными хентай-мангами, которые она читала из чистого любопытства, научного интереса и потому, что некоторые сюжеты были настолько абсурдны, что вызывали искренний, животный смех, от которого приходилось зарываться лицом в подушку, чтобы не привлечь внимание соседей. Особенно та, что она купила чисто из любопытства, прикрывшись внушительной стопкой респектабельных историй на кассе, и которую читала тайком в своей комнате при свете настольной лампы, как подросток. Упоротая, абсурдная, до неприличия откровенная и при этом до слёз смешная хентай-комедия о девушке-ниндзя, которая по ошибке заключает контракт с демоном-соблазнителем, крайне неумелым, но невероятно настойчивым. Глупые, преувеличенные ситуации — демон, пытающийся соблазнить её с помощью заклинания, вызывающего... гигантскую редиску; героиня, сражающаяся с орками в откровенном облачении, потому что «броня мешает движениям»; гипертрофированные реакции персонажей, полное отсутствие логики, но какое-то животное, неприличное обаяние в этой прямоте и идиотизме... Уголки её губ дрогнули в улыбке под водой, превратившись в цепочку мелких пузырьков, уплывших к поверхности. Глупость — идеальный, беспроигрышный способ отключить мозг, выжечь его паяльной лампой абсурда. Никаких сложных чувств, никаких миссий, никакого Капитана Америка с его вечными «надо» и «должен». И именно в этот момент, словно по какому-то дьявольскому, ироничному закону подлости, картинки из этих самых хентай-манг начали... меняться. Происходило это плавно, почти незаметно, как смена декораций в плохом театре. Стилизованные, гротескные фигуры мужчин с анатомией, позаимствованной у греческих богов, если бы те были культуристами на стероидах, вдруг стали обретать знакомые, куда более реальные и солидные черты. Контуры демона-недотепы, этого тощего, рогатого неудачника с несчастными глазками, стали расплываться, таять, и вместо него в её воображении возникла мощная, атлетическая фигура в простой тёмной, почти чёрной футболке, насквозь промокшей и оттого отчаянно обтягивающей торс, с плечами, которым мог бы позавидовать любой профессиональный борец или, скажем, грузовой козёл. Лицо демона стёрлось, и на его месте стало чётким, скульптурным, вырезанным из гранита — с твёрдой, упрямой линией подбородка, прямым, словно по линейке проведённым носом и этими слишком ясными, слишком пронзительными голубыми глазами, которые обычно смотрели на неё с раздражением, холодной оценкой или, в лучшем случае, с терпеливым недоумением, как на неисправимо хулиганящего ребёнка. «...красивый...» — пронеслось в её голове её же собственное недавнее пьяное, разухабистое замечание, брошенное ему в лицо в баре. Но теперь оно звучало без намёка на насмешку, без алкогольной бравады. Просто сухая, неудобная констатация факта, которая тут же обросла нежелательными, пышными подробностями. Высокий. На голову выше её, будто он специально так вырос, чтобы ей было неудобно ему дерзить. Накачанный, но без уродливой перекачанности — сила была естественной, функциональной, заработанной честным трудом, а не шприцем. Та самая сила, что позволяла ему метать свой звездно-полосатый щит с пушечной силой, вгоняя его в броню танков, и в то же время носить её, как мешок с картошкой, но при этом умудряясь не причинить боли, через всё крыло базы после того, как она «случайно» наступила на экспериментальную мину-липучку. Её воображение, подогретое горячей водой, полным расслаблением и полным отключением внутреннего цензора, нарисовало отчётливую, почти осязаемую картину: тот самый торс, облитый не просто водой, а ледяной водой горного ручья, с играющими под кожей, как живые существа, мышцами при каждом движении... эти руки, широкие в кисти, с выступающими венами, способные сокрушать технику Гидры одним ударом, но только что так неуклюже, почти по-детски неловко державшие её за талию, когда он оттаскивал её от края обрыва... эта челюсть, квадратная, упрямая, которую она в шутку предлагала скульпторам в качестве эталона для статуй «Идеальный Солдат» или «Воплощённое Непонимание Женской Логики»... И тут, как будто картинка в её голове получила звуковое сопровождение, она вдруг с жуткой ясностью вспомнила его голос. Не тот командный, стальной баритон, которым он отдавал приказы. А другой. Сдавленный, смущённый, когда она, свесившись с верхней полки в арсенале, «случайно» задела его щекой, поправляя каску. Он тогда отпрянул, как от раскалённого железа, и пробормотал что-то невнятное. И его уши... О боги, его уши тогда покраснели. Как два сигнальных фонарика. У Капитана Америка. Покраснели. Миюки резко открыла глаза. Широко. Настолько широко, что в них отразились все звёзды Млечного Пути, холодные и насмешливые. Её собственная щека, которую она машинально, почти рефлекторно хлопнула ладонью, отозвалась звонким, хлёстким шлепком, эхом разнёсшимся по ущелью и вернувшимся бумерангом, словно природа смеялась над ней. — Тьфу! Тьфу-тьфу-тьфу! — зашипела она, отплевываясь в воду с таким остервенением, будто проглотила не муху, а целый рой пчел, да ещё и вприкуску с его моральными кодексами. — Что за чушь! Мозг, а ну-ка прекрати! Ты сдурел совсем? Съел слишком много онгири с тунцом? Перегрелся? Она с силой похлопала себя по щекам ещё несколько раз, да так, что по коже пошли красные следы, пытаясь выбить из головы навязчивый, как рекламный джингл, образ. Вода вокруг неё забулькала, заплескалась, возмущённая её резкими движениями. — Это всё из-за этих дурацких манг! — провозгласила она в ночную тишину, словно оправдываясь перед невидимым судьёй, которым, скорее всего, была её же совесть в образе строгой бабушки с веером. — Перечитала всякого дерьма, вот и поехала крыша! Реальных мужиков начала представлять в... в таких контекстах! — с ужасом констатировала она про себя, снова погружаясь в воду по нос. Да ещё кого! Самого непробиваемого, правильного, вечно ноющего, пахнущего старомодным одеколоном и чистой совестью Капитана Америка! Это конец. Это полный и окончательный закат здравомыслия. Пора записываться к психологу «Щ.И.Т.а». Или, что вероятнее, в сумасшедший дом. Он же... он же Стив! Он раздражает! Он читает нотации, которые звучат так, будто их писали на пергаменте гусиным пером! Он портит всю малину своими законами, приказами и этим взглядом, полным разочарования, когда она очередной раз взрывает что-нибудь, не по инструкции! Да он же при виде ее голого плеча чуть в обморок не упал, будто увидел не плечо, а открытый шлюз в другое измерение! Он, блин, от предложения искупаться вместе убежал, как от орды зомби, да ещё и споткнулся на ровном месте, умудрившись сохранить при этом достоинство! Но даже этот внутренний, яростный монолог звучал как-то неубедительно, фальшиво, как плохо сыгранная роль. Потому что в нём, сквозь привычное раздражение и желание эпатировать, вдруг начали проглядывать, как сорняки сквозь асфальт, другие детали. Его решимость, глупая, почти самоубийственная, с которой он бросался в бой, прикрывая других, подставляя свой щит и спину. Его неловкая, искренняя, лишённая всякого подтекста попытка быть джентльменом — подать руку, придержать дверь, — даже когда она выставляла его на посмешище, корча рожицы за его спиной. Та самая предательская, неконтролируемая краска на его лице и ушах, когда она доводила его до белого каления каким-нибудь особенно изощрённым комментарием о его морали или костюме... в этом было что-то... живое. Настоящее. Неприкрытое. Не такое, как в её прошлой, скучной и жестокой жизни в Японии, где маски были частью лица, а слова — обоюдоострым оружием. Он был... простым. Сложно устроенным, но простым в своей основе. Как этот горячий источник — просто вода и тепло, но как чертовски приятно. Она фыркнула, пытаясь вернуть себе привычное, натренированное презрение, отряхиваясь от этих мыслей, как собака от воды. — Да ну нафиг. Просто спать хочу. И мозги отключаются. Завтра всё забуду. Как тот сон про летающих спагетти-монстров. Или про то, как Фьюри танцует балет. — Она снова погрузилась в воду по самые уши, выпуская сердитые, большие пузыри, которые лопались на поверхности с недовольным бульканьем. Но образ, однажды всплыв, не желал тонуть. Он висел где-то на периферии сознания, дразнящий, чёткий и совершенно неуместный, как граната с выдернутой чекой, забытая на столе. — Ладно, — строго, почти по-командирски сказала она сама себе, вылезая из источника. Вода с неё стекала ручьями, и ночной воздух тут же обдал её холодом, заставив вздрогнуть. Она заворачивалась в огромное, пушистое, невероятно мягкое полотенце, которое было похоже на облако. — С этого дня — детокс. Жёсткий. Никакого хентая. Никаких романтических драм с мужественными героями, которые спасают мир и девушек одним взглядом. Только боевики, только хардкор! Киберпанк, апокалипсис, бесконечные схватки на мечах, роботы, монстры! Чтобы никаких намёков на... на это! Никаких полуобнажённых торсов, никаких смущённых взглядов, никаких... квадратных челюстей! Она решительно, с силой кивнула своему отражению в тёмной, почти чёрной воде источника, где звёзды плясали на ряби. Но где-то в глубине души, под всеми этими гневными тирадами и клятвами, пряталась крошечная, смущённая и от того ещё более раздражённая мысль. Мысль о том, что проблема, возможно, была не только в манге. Что корень зла — не в бумажных страницах, а в реальности, которая вдруг оказалась населена кем-то, кто не вписывался ни в одну из её привычных схем. И что образ «вечного девственника» в мокрой, обтягивающей футболке, спасающегося от неё бегством, но при этом успевшего обжечь её память, был почему-то гораздо живее, объёмнее и интереснее любого выдуманного супермена из её комиксов, любого демона-недотепы из хентая. И эта мысль злила её больше всего на свете, потому что была неконтролируемой и глупой, как он сам. С фырканьем и недовольным ворчанием, больше похожим на рычание маленькой, но злой собачки, она собрала свои вещи — одежду, полотенце, фляжку с саке — и направилась к выходу из ущелья, твёрдо намереваясь забить свой мозг до отказа тактическими схемами, воспоминаниями о самых кровавых своих боях и ментальным повторением всех известных ей ката. Но даже прохладный, свежий ночной ветер, игравший с её влажными волосами, казалось, шептал ей на ухо на языке шелеста листьев и журчания ручья: «Накачанный... красивый... высокий... и уши краснеют...». И от этого она только сильнее злилась, шагала быстрее и громче ворчала, обещая себе утром пробежать десять километров в гору, лишь бы вышибить эту дурь из головы. Но дурь, как оказалось, была очень цепкой. Спустя уже неделю, солнечные лучи едва начали золотить шпили небоскрёбов Нью-Йорка, окрашивая стеклянные фасады в нежные, персиковые тона, когда Стив Роджерс, уже закончивший свою собственную двадцатикилометровую пробежку по спящим улицам и силовую тренировку в пустом, пахнущем потом и металлом зале, стоял перед дверью в жилые апартаменты Миюки. В его душе, обычно такой ясной и прямой, как линия горизонта над океаном, кипела редкая для него, но оттого ещё более сладостная, мелкая, почти детская жажда мести. Чистой, справедливой, основанной на принципе «око за око». Её выходки у горячего источника, её провокации, её абсолютное, вызывающее пренебрежение субординацией и правилами — всё это за неделю не потускнело в памяти, а, напротив, отшлифовалось, как галька, превратившись в идеально гладкий камень, готовый полететь в её огород. И у него созрел идеальный, с его точки зрения, план. Он, под предлогом шефства над младшими и заботы о командной спайке, аккуратно выведал у Фьюри, что Миюки почти не спит, ограничиваясь одним жалким часом в сутки из-за проблем со снами, кошмарами, о которых директор не стал распространяться, но выразился так, что Стиву всё стало понятно. И он также знал, что она ненавидела физические нагрузки по утрам с той же страстью, с какой он любил дисциплину, порядок и утреннюю зарядку под радиопередачу. Его план был прост, элегантен и безупречен с моральной точки зрения: ворваться к ней в шесть утра — время, когда любой уважающий себя солдат уже должен быть на ногах, — поднять на обязательную, по его мнению, утреннюю пробежку и наблюдать, как этот маленький демон, этот сгусток энергии и сарказма, корчится от нежелания двигаться, зевает и пытается вернуться в постель. Симметричное возмездие. Она нарушила его покой у источника — он нарушит её утреннюю спячку. Всё честно. Он ввёл код доступа, который Фьюри, к его вечному сожалению и недоумению, выдал всем ключевым сотрудникам на случай экстренной эвакуации со словами: «Представь, Роджерс, она застрянет в лифте, а ты будешь ломиться в дверь. Практичность превыше приватности», и бесшумно, с лёгкостью, которую давали годы тренировок, вошёл внутрь. Тишина. И полумрак, нарушаемый лишь синеватой, фосфоресцирующей подсветкой огромного аквариума с какими-то экзотическими, явно неземными рыбками в углу. Они медленно плавали среди искусственных водорослей, и их мерцающие тела отбрасывали на стены и потолок призрачные, танцующие блики. Воздух пах ладаном, чёрным чаем с нотками жасмина и... старой бумагой, пылью архивов и чернилами. Его взгляд, привыкший мгновенно оценивать обстановку, скользнул по комнате. Не было беспорядка в привычном, солдатском понимании — разбросанной одежды, грязной посуды или хаотично валяющегося оружия. Но это был хаос иного, более высокого порядка. Стены были густо увешаны постерами из манг, где розоволосые девочки с огромными глазами соседствовали с мрачными самураями, и гравюрами укиё-э с воинами и гейшами, рядом с которыми на специальных подставках висели настоящие, отточенные катаны и сюрикены, поблёскивая в синем свете. Книги по квантовой физике, трактаты по ниндзюцу, тома манг вперемешку с высокотехнологичными гаджетами «Щ.И.Т.а» лежали аккуратными, ровными стопками на полу, образуя подобие лабиринта или системы баррикад. На рабочем столе рядом с мощным, ультратонким ноутбуком «Щ.И.Т.а» стояла фарфоровая чашка с остатками лапши рамен, пара палочек и фигурка какого-то розововолосого аниме-персонажа с мечом размером с него самого. На мониторе застыла скринсейвером анимированная картинка — танцующий кактус в сомбреро. Но самое странное ждало его в центре комнаты. Там не было кровати. Ни кровати, ни дивана, ни даже гамака. Вместо неё на полу лежал тонкий, но явно качественный, дорогой японский татами-матрас в тёмной ткани, а на нём — груда одеял, пледов и подушек самых невероятных форм и расцветок, включая одну в виде гигантского суши. И в самом центре этого гнезда, свернувшись калачиком, как рыжая кошка, спала Миюки. Из-под одеяла торчали только макушка с растрёпанными чёрными волосами и кончик носа. Стив на мгновение отвлёкся от своей миссии, озадаченный. Спать на полу? Почему? Неужели так влияет японское происхождение? Или это какая-то техника боевых искусств — спать в состоянии готовности? Но затем его лицо, смягчённое недоумением, снова стало решительным, собранным. Неважно. Её странности, её «культурные особенности» — не оправдание для нарушения субординации, издевательств над старшим по званию и морального разложения команды своим поведением. Пора наводить порядок. В прямом и переносном смысле. Он подошёл к матрасу, возвышаясь над маленькой, спящей фигуркой, чувствуя себя немного неловко от такого вторжения, но тут же подавил это чувство долгом. Он достал из кармана штанов маленький, но невероятно мощный будильник, который он «одолжил» у Брюса для экспериментов со звуковыми волнами. Тот предупредил, что устройство может разбудить даже Халка, но Стив решил, что для Миюки сойдёт. Он поставил его на пол рядом с её головой, точно нацелился, как на мишень, и нажал на кнопку. Оглушительный, металлический, рвущий барабанные перепонки, пронизывающий до костей треск заполнил комнату. Звук был настолько архаичным, яростным и физически ощутимым, что даже Стив, с его выдержкой, на секунду поморщился и инстинктивно отвел голову. Казалось, проснутся не только Миюки, но и все соседи по этажу, включая Тони Старка в своей броне на два этажа ниже. Одеяло дёрнулось. Резко, как от удара током. Из-под него раздался нечленоразделенный, хриплый, гортанный звук, полный чистейшей, концентрированной ненависти ко всему живому, и особенно к источникам шума, утрам и, вероятно, конкретно к Стиву Роджерсу. Одеяло натянулось выше, энергично, с силой, полностью накрыв голову, образовав бесформенный, но решительный бугорок, из которого доносилось лишь яростное сопение. Стив, удовлетворённо ухмыльнувшись в душе, на деле улыбка не прорвалась, но уголок рта дёрнулся, потянулся, чтобы стянуть одеяло. «Вставай, солдат, день начинается! Пора приводить себя в порядок и укреплять дисциплину!» — мысленно, с пафосом прорепетировал он. Его пальцы, большие и сильные, ухватились за край одеяла. Он потянул. Одеяло поддавалось с неожиданным, упрямым сопротивлением. Из-под него послышалось бормотание, сонное, но чёткое: «...убью... растерзаю... похороню в безымянной могиле... придурок... чокнутый... моральный урод...». Стив потянул сильнее, уже почти применяя силу. В какой-то момент сопротивление внезапно исчезло, как будто она отпустила край, и одеяло, соскользнув, слетело на пол с лёгким шуршащим звуком. И Стив замер. Совершенно. Непроизвольно затаил дыхание. Миюки лежала на боку, свернувшись калачиком, но теперь её поза была полностью открыта. На ней был старый, растянутый, явно любимый чёрный топик с выцветшим, потрескавшимся принтом какой-то японской рок-группы, который сполз с одного плеча, обнажив гладкую, белоснежную, почти фарфоровую кожу и изящную, хрупкую ключицу. Её мини-шорты были такие же короткие, как всегда, оставляя бóльшую часть длинных, стройных ног на виду. Её тело, расслабленное во сне, лишённое привычной агрессии и напряжения, казалось, было вылеплено рукой гениального, вдумчивого скульптора — длинные, изящные ноги с тонкими, изысканными лодыжками, плавный, соблазнительный изгиб талии, округлая, но нежная линия бедра. Это была не грубая, мускулистая мощь, как у него, или змеиная, грациозная сила Наташи. Это была какая-то иная, хрупкая и отточенная эстетика — совершенная в своей естественности, как клинок катаны: с виду изящный, но несущий в себе смерть. Даже во сне её поза была грациозной, по-кошачьи гибкой, полной неосознанного изящества. Она потянулась. Медленно, лениво, с тихим, довольным мычанием, совершенно не похожим на те звуки, что она издавала минуту назад. Её руки вытянулись над головой, топик приподнялся ещё на опасные сантиметры, обнажив плоский, подтянутый живот, нижний край рёбер и начало изгиба груди. Она выгнула спину, как это делают коты, когда им хорошо, а затем снова свернулась, уже на спине, и бессознательно, сонно провела рукой по лицу, смахивая несуществующие пряди волос. Её губы слегка приоткрылись. Она хмуро, недовольно сморщила нос, не открывая глаз, и прошипела в подушку голосом, полным сонной ярости, хрипоты и абсолютной, безоговорочной уверенности в своей правоте: — Уйди на хуй, Стефани... Столько мяты и снотворного выпила... чтобы хоть раз выспаться... без этих чёртовых снов... а ты... как назойливая, тупая муха... вечно жужжишь... будишь... Она оборвала себя на полуслове, снова засопела, её дыхание выровнялось, и, кажется, она мгновенно, как по волшебству, провалилась обратно в сон, повернувшись на бок и снова свернувшись в тот самый уютный калачик. Её дыхание стало ровным, глубоким, грудь плавно поднималась и опускалась. Её лицо, обычно искажённое гримасой насмешки, сосредоточенности или злорадства, сейчас было абсолютно безмятежным. Длинные, густые ресницы отбрасывали на щёки лёгкие, дрожащие тени. Губы, слегка приоткрытые, были мягкими, розовыми, без привычной язвительной улыбки. Она выглядела... молодо. Уязвимо. Совершенно беззащитной. Совершенно непохоже на того адского бесёнка, который днём издевался над ним, подставляла под удар, взрывала вещи и сыпала сарказмом, как из пулемёта. Стив стоял, словно вкопанный, его тень падала на неё. Его праведный гнев, его жажда мести, его планы о дисциплине — всё это испарилось без следа, уступив место чему-то совершенно иному, незнакомому и оттого ещё более смущающему. Он почувствовал, как по его шее и щекам, медленно, но неотвратимо, разливается знакомое, предательское тепло, будто кто-то внутри него включил обогреватель. Его сердце, обычно бьющееся с выверенной, тренированной частотой ровного метронома, вдруг сделало несколько нерегулярных, громких, пугающих ударов, отозвавшихся глухим стуком где-то в висках. Он смотрел на неё, и его мозг, отточенный для тактики, стратегии, анализа угроз и планирования операций, полностью отказался работать. Мысли распались на обрывки. Единственная, простая и идиотская мысль, которая навязчиво крутилась в голове: «Она... она спит... Она... красивая... Она... уязвимая... И я... я здесь... как идиот...». Стив пришёл в себя с усилием, будто пробиваясь сквозь толщу воды. Он медленно, очень осторожно, как сапёр, приближающийся к неразорвавшейся, капризной бомбе, наклонился. Его спина заныла от неудобной позы. Он поднял с пола одеяло, его пальцы были неожиданно непослушными, почти одеревеневшими. Он накинул его на неё, стараясь не прикасаться к ней, не дышать на неё, боясь разбудить. Сначала прикрыл ноги, затем торс, поправляя топик на плече чисто рефлекторно, и, наконец, аккуратно накрыл её с головой, оставив лишь кончик носа на поверхности для дыхания. Он сделал это с такой бережностью, такой нежностью, будто укутывал новорождённого или накрывал боевого товарища, погибшего на поле боя, отдавая последние почести. Он отступил на шаг, потом на другой, пятясь, как от алтаря. Он смотрел на этот тёмный, безмолвный, теперь уже аккуратный комок под одеялом, из которого доносилось лишь ровное, безмятежное посапывание. Все его планы о мести, о пробежке, о дисциплине, о том, как он будет смотреть, как она корчится, — всё это казалось сейчас нелепым, грубым, варварским и абсолютно неуместным. Он не мститель. Он... подглядывающий. И это было в тысячу раз хуже. Он развернулся, стараясь не ступить громко, и вышел из комнаты, закрыв дверь с тихим, почти бесшумным щелчком, каким закрывают двери в палатах реанимации. После прислонился к прохладной, бетонной стене в пустом, освещённом тусклыми светодиодами коридоре, провёл большой, грубой рукой по лицу, чувствуя, как его ладонь горит от прикосновения к собственной пылающей коже. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть контроль над дыханием, как учили при панических атаках, которых у него-то толком не было, но инструкции он помнил. — И-ик... Он замер, глаза расширились от непонимания. Что?! Откуда?! Он не икал с тех самых пор, как был щуплым, вечно простуженным пацаном из Бруклина! И то тогда только от переел мороженого! Это было... смехотворно! Нелепо! Противоестественно для суперсолдата! — И-ик... Чёрт побери, — прошептал он, и от звука собственного голоса, такого хриплого и сдавленного, ему стало ещё хуже. Он попытался задержать дыхание, как его учила старая соседка миссис МакГилликади. Считал до десяти, до двадцати. Не помогало. Икота, глупая, нервная, предательская, вырывалась наружу с упрямой регулярностью, отдаваясь коротким, стыдным эхом в пустом коридоре. «Ик» — и эхо: «...ик...». Будто здание смеялось над ним. Он пошёл прочь от её двери, почти побежал, по направлению к тренажёрному залу, пытаясь подавить эти дурацкие спазмы диафрагмы силой воли. Но воля, казалось, сдала. Его план мести, такой идеальный, обернулся полным, сокрушительным фиаско. Он не только не восстановил дисциплину, не только не отомстил, но и, кажется, проиграл какую-то гораздо более важную, необъявленную, внутреннюю битву. С самим собой. Со своими принципами. С чем-то ещё, что он боялся назвать. А Миюки, тем временем, мирно спала дальше в своём гнёздышке, даже не подозревая, что только что, не сделав ни одного сознательного движения, не выпустив ни одной язвительной шутки, одержала самую сокрушительную, самую унизительную победу за всю историю их противостояния. И оставила Капитана Америка икать в пустом коридоре, как школьника, которого только что отчитала первая учительница. Он прошёл по коридору несколько шагов, остановился, прислонился лбом к прохладной, почти ледяной поверхности стены, пытаясь остудить не только лоб, но и весь свой перегретый мозг. И издал странный, сдавленный звук, что-то среднее между вздохом полного поражения и... очередной икотой смущения. Его уши горели так, будто их поднесли к паяльной лампе. Его разум был в полном, безумном хаосе, где обрывки уставов «Щ.И.Т.а» смешивались с образом её обнажённого плеча, а тактические схемы — с мягким изгибом её талии. Он пришёл мстить, как солдат, а ушёл, чувствуя себя так, будто подсмотрел что-то личное, сокровенное, абсолютно приватное, чего видеть не был должен. И самое ужасное — ему почему-то очень не хотелось это забывать. Прошёл час. Целый, мучительный час, который Стив потратил на то, чтобы силой воли, подобной титановой, подавить в себе странную смесь смущения, вины, растерянности и навязчивого, яркого образа спящей Миюки. Час на то, чтобы снова собрать в кулак свою солдатскую решимость, вернуться к первоначальному, праведному плану мести и доказать себе, что он всё ещё капитан, а не смущённый юнец. Дисциплина, в конце концов, была его верной, неизменной спутницей всю жизнь. И она требовала завершить начатое, не отступать перед трудностями, какими бы... смущающими они ни были. Он снова вошёл в её комнату, на этот раз без будильника, но с непоколебимым, каменным, командирским видом, который он отрепетировал перед зеркалом в раздевалке. Одеяло по-прежнему накрывало её с головой, образовывая тот же безмятежный комок. — Миюки, — сказал он твёрдым, низким, не терпящим возражений голосом, каким отдавал приказы перед штурмом. — Пора. Утренняя физическая активность обязательна для поддержания оперативной готовности и здоровья. Это не просьба. Это приказ. Подъём. Из-под одеяла донёсся лишь недовольный, протяжный стон, больше похожий на рычание медведя, потревоженного в берлоге. Он подошёл и, не церемонясь, стащил одеяло одним решительным движением. На этот раз Миюки уже была в полусидячей позе, подперев голову рукой, но её взгляд, направленный на него, был мрачным, непроглядным взглядом хищника, которого разбудили во время зимней спячки, да ещё и отняли последнюю кость. Она была похожа на сову, внезапно вытащенную на яркий, неоновый свет дискотеки, — вся её сущность, от взъерошенных волос до сведённых бровей, выражала глубочайшее, философское неприятие происходящего, утра как явления и Стива Роджерса как его олицетворения. Она фыркала, как раздражённый, шипящий кот, дулась, отворачивалась, пыхтела и сыпала такими изощрёнными, многослойными проклятиями на смеси японского, английского и, возможно, какого-то инопланетного наречия, что даже у Стива, повидавшего виды и слышавшего ругань сержанта Барнса в самые тяжёлые моменты, слегка дёргался глаз. Глаза её были узкими, злыми щелочками, из которых, казалось, сейчас брызнет пламя, волосы торчали в разные стороны, создавая эффект ореола безумия, а на лице было написано одно-единственное, кристально чистое желание — совершить несколько актов жестокого, изобретательного насилия во всех смыслах этого слова, начиная с морального и заканчивая самым что ни на есть физическим. — Ты... — начала она хриплым, почти прокуренным, хоть она и не курила, от сна голосом, но Стив, вспомнив свою тактику не дать противнику инициативу, перебил её. — Это не обсуждается. Десять минут на сборы. Спортивная форма, кроссовки. Встречаемся у главного входа в тренажёрный комплекс. Опоздание — дополнительные два круга по периметру базы. — Он выдержал паузу, давая словам впитаться, и развернулся к выходу. Он вышел, оставив её сидеть посередине матраса в позе разъярённой, обманутой совы, у которой украли мышь. И, к его величайшему удивлению и внутренней, маленькой победе, она действительно появилась ровно через десять минут. Не в спортивной форме «Щ.И.Т.а», конечно, а в своих обычных, вызывающе коротких шортах и растянутой майке с изображением улыбающегося покемона, с наушниками в ушах, из которых доносилось нечто агрессивно-электронное, и с выражением лица, сулящим скорый, огненный апокалипсис, в котором именно он, Стив Роджерс, будет играть роль главной жертвы. Стив, вдохновлённый этой маленькой, но значимой победой над её утренним ступирем, с почти боевым энтузиазмом принялся за свою обычную, выверенную до мелочей рутину, полагая, что своим безупречным примером дисциплины и физического совершенства сможет если не заразить, то хотя бы немного пристыдить своего нерадивого, строптивого подопечного. Он начал с динамической разминки, его движения были чёткими, мощными, идеально выверенными, будто отмеренными циркулем и линейкой: махи руками, наклоны, выпады, вращения суставов. Каждое упражнение он выполнял с сосредоточенным видом человека, возводящего храм собственному телу. Миюки же делала всё это с таким видом, будто её пытали средневековыми орудиями, да ещё и под аккомпанемент плохой музыки. Её наклоны были вялыми, приседания — неохотными и мелкими, словно она боялась вспотеть, а бег на месте она и вовсе заменила на ленивое, едва заметное переминание с ноги на ногу, уставившись при этом в белую стену зала с выражением глубочайшей, экзистенциальной тоски, обычно свойственной философам, размышляющим о бренности бытия в четыре часа утра. Однако, стоило им перейти к более серьёзным упражнениям, её тактика изменилась с поразительной скоростью. Ярость, казалось, куда-то испарилась, как утренний туман под солнцем, сменившись странной, пристальной, почти научной наблюдательностью. Она перестала дуться и начала… смотреть. На него. Не так, как смотрят на инструктора. А так, как смотрят на интересный, сложный экспонат в музее. Или на новый тип оружия, которое нужно оценить. Сначала Стив не обратил внимания, погружённый в свой ритм. Потом он заметил, что она замерла с бутылкой воды в руках, не пьёт, а просто стоит, и её взгляд, обычно такой острый, быстрый и насмешливый, был прикован к его спине, к тому, как под кожей играют и перекатываются широчайшие мышцы во время подтягиваний на турнике. Он закончил подход из пятидесяти раз, легко спрыгнул на пол, повернулся к ней, и она, будто спохватившись, резко отпила большой глоток и поперхнулась, закашлявшись так искренне и бурно, что слёзы брызнули из её глаз, и она чуть не уронила бутылку. — Всё в порядке? — спросил он, слегка озадаченный, подходя на шаг ближе. — Ничего, — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони и упорно не глядя на него. — Вода. Не в то горло. Плохая вода. Ваша американская вода… странная. — Она бросила на бутылку обвиняющий взгляд, как будто это была не Evian, а какой-то инопланетный кисель. Он пожал плечами, решив не углубляться в дебаты о качестве питьевых ресурсов, и перешёл к тяжёлой боксёрской груше, висящей на цепи. Его удары были сокрушительными, ритмичными, каждый удар отдавался по залу глухим, мощным, удовлетворяющим эхом, будто он вбивал гвозди в стену реальности. Он был поглощён процессом, концентрируясь на технике, на дыхании, на точности – левый прямой, правый кросс, левый хук, серия из трёх… И снова почувствовал на себе её взгляд. На этот раз – прицельный, изучающий. Он шёл не по его спине, а по его рукам, по бицепсам и трицепсам, напрягавшимся и бугрившимся при каждом ударе, по венам, выступавшим на предплечьях, как рельеф на карте. Он краем глаза, между ударами, увидел, как она «случайно» уронила свою бутылку. Она наклонилась её поднимать, но её движения были неестественно медленными, плавными, почти томными, а взгляд, вместо того чтобы следить за бутылкой, снова упёрся в него, точнее, в его предплечья, облитые тонкой плёнкой пота, блестящие под светом софитов. Лёгкое, едва уловимое, но назойливое смущение начало шевелиться где-то в глубине его сознания, как червячок в яблоке. Он закончил упражнение, взял полотенце, висевшее на перекладине, и стал вытирать пот с лица и шеи. — Есть какие-то замечания по технике? — спросил он нарочито сухо, профессионально, пытаясь вернуть разговор в безопасное, деловое русло и отвлечь и себя, и её от этого неловкого визуального сканирования. — О, нет-нет-нет, — ответила она сладким, сиропным голосом, её глаза неестественно широко раскрылись в притворной, почти театральной невинности. — Техника… впечатляющая. Очень… мощная. Концентрированная. Я просто… засмотрелась. Так легко отвлекаюсь на… качественную, слаженную работу мышц. Это же как смотреть на хорошо отлаженный механизм. Завораживает. Она произнесла это с такой нарочитой, преувеличенной невинностью, с таким сладким ядом, что у Стива зашевелились волосы на затылке и по спине пробежал холодок, совершенно не к месту в жарком зале. Он покраснел. Не сильно, не так, как утром в её комнате, но достаточно, чтобы это было заметно на его обычно бесстрастном, как маска, лице. Румянец выступил пятнами на скулах. — Миюки, — сказал он, и в его голосе, обычно таком ровном, прозвучала явная, предостерегающая нотка, низкая и опасная. — Прекрати. Это неуместно. — Прекратить что? — она сделал ещё более большие, круглые глаза, подобные глазам аниме-персонажа. — Наблюдать за мастером своего дела? Впитывать знания? Это же образовательно! Может, я возьму пару уроков. Ты же за дисциплину и обучение, верно, капитан? Он отвернулся, почувствовав, что проигрывает этот словесный поединок. И решил действовать – просто игнорировать. Он начал собирать снаряды, надеясь, что её выходки прекратятся, если не получать отклика. Он наклонился, чтобы поставить на место тяжёлые, чугунные гантели по 50 кг каждая, взятые для жима. Его спина напряглась, мышцы торса вырисовались под футболкой. И в этот момент он снова почувствовал её взгляд. На этот раз — не рассеянный, не притворно-случайный, а прицельный, сосредоточенный, почти тактильный. И шёл он явно не на его лицо и не на спину. А на ту часть его анатомии, которая оказалась в поле её наилучшего обзора, когда он, широко расставив ноги, наклонился за гантелями. На его ягодицы, плотно обтянутые простыми серыми спортивными штанами. Это было последней каплей. Последним соломинкой, сломавшей спину верблюда его терпения. Он резко, почти рывком выпрямился, так что гантели грохнули о резиновый пол, и его лицо залилось густым, тёмным, пунцовым румянцем, который даже его феноменальная, легендарная выдержка не смогла сдержать. Краска залила не только щёки, но и уши, и шею. Он выглядел так, будто его только что вынули из кипятка. — Хватит пялиться на мою за… — он запнулся, проглотив неудобное слово, — на меня! Хватит глазеть, я сказал! Тишина в зале, нарушаемая лишь гулом вентиляции, повисла на долю секунды, напряжённая и звенящая. А потом Миюки рассмеялась. Это был не её обычный ядовитый, короткий смешок, а настоящий, громкий, безудержный, животный хохот, от которого она схватилась за живот, согнулась пополам и едва могла стоять. Она смеялась так, что из её глаз снова потекли слёзы, но теперь уже от смеха, кашляла, давилась и издавала звуки, похожие на сипение чайника. — Да, наконец-то! Я ждала этого все время — выдохнула она сквозь слёзы и смех, пытаясь отдышаться. — Твоя реакция! Твоё лицо! «Пялиться на мою за…» Ага, я поняла, на какую именно часть! Ох, капитан, ты неподражаем! Это просто бесценно! Я думала, ты только краснеешь, как помидор, но такую формулировку… «Хватит пялиться на мою…» Это войдёт в историю! Стив стоял, держа в руках гантели, которые он уже не помнил, зачем поднял, и чувствуя себя полным, абсолютным идиотом. Его тактическая победа на утреннем подъёме, его маленький триумф дисциплины, полностью рассыпалась, превратившись в очередное унизительное, оглушительное поражение на глазах у… ну, слава богу, зал был пуст. Но даже мысль о том, что это видели стены, была невыносима. Миюки, успокоившись, вытерла глаза краем майки, распрямилась и с тем же сладким, смертоносным, торжествующим выражением на лице подошла к нему вплотную, нарушив все мыслимые границы личного пространства. Она посмотрела на него снизу вверх, и её губы, всё ещё подрагивающие от смеха, растянулись в хищной, довольной улыбке охотника, который только что подстрелил крупного, благородного, но очень глупого зверя. — Ну что ж, если нельзя смотреть… — прошептала она, и её голос звучал как обещание чего-то ужасного и неизбежного. Её рука, маленькая, но сильная, молнией взметнулась вверх, описав короткую, хлёсткую дугу. Раздался звонкий, оглушительный, невероятно сочный ШЛЕПОК, эхом прокатившийся по залу. Её ладонь со всей силы, на которую она была способна, шлёпнула его по той самой, только что обсуждённой, а теперь и подвергшейся нападению части тела. Стив аж подпрыгнул на месте от неожиданности и… чего уж там греха таить, от самого ощущения. Его глаза стали размером с блюдца, челюсть отвисла. Он замер в позе полного, ошеломлённого шока. Его мозг отказывался регистрировать происходящее. Капитан Америка. Легенда. Символ. Только что получил шлепок по заднице. От девушки, которая была в два раза меньше его. В спортзале. В шесть утра. Миюки уже отскакивала назад, как боксёр после удачной атаки, её глаза сияли торжеством абсолютного, безоговорочного, чистого зла. Она выглядела так, будто только что выиграла войну, причём в одиночку. — Ну вот, теперь мы квиты. Ты — мой сон, я — твою… гм, сдержанность. — Она сделала паузу для драматизма, склонив голову набок. — А знаешь что? Твоя задница так хорошо себя сегодня проявила — и в плане дисциплины, и в плане… эстетики, что заслуживает отдельного внимания. Я думаю, пришлю ей позже букет. Из роз. Тёмных. И, возможно, приглашение на свидание. — Она сделала ещё одну паузу, уже доходя до двери зала, и обернулась, бросив через плечо последнюю, убийственную фразу: — А ты, Стиви, можешь не участвовать. Не переживай. Это будет чисто между мной и ею. Наше личное дело. И с этими словами она выпорхнула из зала, легкая, как пушинка, и злая, как рой ос, оставив Стива одного посреди гулкой, звенящей тишины, разрываемой лишь навязчивым гулом вентиляции и странным звоном в его ушах. Он стоял, всё ещё чувствуя жгучее, унизительное, отчётливое тепло и легкое онемение на том месте, куда она его шлёпнула. Его лицо горело, будто его поджаривали на медленном огне. Его разум, обычно ясный и быстрый, отказывался обрабатывать произошедшее, зациклившись на одном моменте: шлепок… задница… букет роз… свидание… с его задницей. Он пришёл сюда, чтобы навести дисциплину и немного отомстить. А ушёл… нет, его выгнали с поля боя, унизили, отшлёпали, как непослушного щенка, и теперь его собственная задница, по словам противника, заслуживала букет цветов и романтического свидания отдельно от него. Он медленно, будто двигаясь под водой, опустился на ближайшую скамью для жима, поставил гантели на пол с глухим стуком. Провёл обеими руками по лицу, с силой потерев глаза, как будто пытаясь стереть саму память. И издал долгий, низкий, стонущий звук, полный полного, абсолютного поражения, смирения и зарождающегося ужаса от мысли, что эта война, возможно, только начинается. И он начинает сомневаться, что когда-нибудь вообще сможет выиграть хоть одно сражение в этой абсурдной, сюрреалистичной, совершенно непредсказуемой кампании против Миюки Танака. Вечерний Нью-Йорк за окном сиял миллионами огней, создавая россыпи драгоценных камней на чёрном бархате ночи, но в душе Стива Роджерса царила глубокая, благородная усталость, смешанная со смутным, неприятным чувством несправедливости вселенского масштаба. День, начавшийся с его маленькой, но сладкой, пусть и быстро испорченной победы над спящей Миюки, превратился в череду унизительных поражений, кульминацией которых стал тот самый, оглушительный шлепок и абсурдные, сюрреалистичные угрозы по поводу его… части тела. Он шёл по стерильному, тихому, освещённому мягким голубым светом коридору жилого крыла базы «Мстителей» к своей квартире, мысленно в сотый раз прокручивая сцену в спортзале и чувствуя, как по щекам снова разливается предательский, знакомый уже жар. Он нуждался в тишине, в абсолютном одиночестве, в большой чашке крепкого, простого чая, без жасмина, без каких-либо утончённостей и, возможно, в просмотре какого-нибудь старого, чёрно-белого, простого фильма, где добро всегда побеждало зло прямым ударом в челюсть, а не получало шлепки по заднице. Чтобы окончательно, на клеточном уровне, стереть из памяти этот сумасшедший, безумный день. Подойдя к своей двери, строгой и ничем не примечательной, он уже потянулся к сканеру отпечатка пальца, но его взгляд, опустившийся машинально, упал на пол. Рядом с косяком, аккуратно, почти церемонно прислонённый к стене, стоял небольшой, но изящный, тщательно составленный букет. Не вульгарно огромный, как те, что дарят на открытиях супермаркетов, а именно милый, компактный, утончённый. Тёмно-бордовые, почти чёрные розы, бархатистые и таинственные, были перевязаны тонкой серебристой лентой с едва заметным геометрическим узором. Они выглядели не как стандартный букет из круглосуточного магазина, а как что-то подобранное со вкусом, с намёком, с вызовом, даже с некой эстетической насмешкой. Стив замер, его бровь поползла вверх в немом, глубоком недоумении. Он огляделся по сторонам. Коридор был пуст и безмолвен, как гробница фараона. «Наверное, доставщик ошибся номером», — первая, самая логичная и спасительная мысль пронеслась в его голове. Может, это для Наташи? Или для Пеппер, если она заглядывала? Хотя его этаж был строго засекречен и доступен лишь узкому кругу лиц, чьи лица и имена Стив знал наизусть. И доставщики сюда не доезжали. Никакие. С почти ритуальной осторожностью он наклонился и взял букет. Стебли были твёрдыми, шипы аккуратно срезаны. Розы пахли сладко, с лёгкой горчинкой, пыльно и… дорого. И тогда он заметил небольшую, сложенную пополам карточку из плотной, кремовой, фактурной бумаги, прикреплённую к ленте тонкой серебристой нитью. На ней был изящный, почти каллиграфический, но с резкими, угловатыми росчерками почерк, выведенный чёрными, матовыми чернилами. Его сердце, обычно такое спокойное и надёжное, сделало неожиданный, громкий, болезненный удар где-то в районе основания горла, отозвавшись эхом в ушах. Он узнал этот почерк. Не сразу, через мгновение, но узнал. Он видел его в тех редких, кратких, но ёмких отчётах, которые Миюки иногда, с видом величайшей муки, писала для Фьюри – короткие, лаконичные, с такими же резкими, как клинки, засечками и наклоном, говорившим об упрямстве и скорости. Рука его слегка дрогнула. Он медленно, будто разминируя бомбу, развернул карточку. И прочёл. Сначала быстро, пробежав глазами, потом медленно, вчитываясь в каждое слово, каждую запятую, каждый намёк. «Дорогой получатель, Прими эти цветы как знак моего глубочайшего и вполне искреннего восхищения. Твоя… стойкость, твоя непоколебимая твердость сегодня произвела на меня неизгладимое впечатление. Ты выстоял под натиском утомительных тренировок, сохранил форму и даже позволил себя… лично оценить. За такую выдержку и самоотдачу полагается награда. Жду нашего свидания с нетерпением. Непременно обсудим дальнейшие планы по укреплению наших… дипломатических отношений и взаимопонимания. Искренне твоя обожательница, М.Т. P.S. Ты, как всегда, можешь не присутствовать. Не переживай. Это чисто между мной и объектом моего обожания.» Стив стоял поснее абсолютно тихого, холодного коридора, держа в одной руке букет роз, пахнущих ему в лицо, а в другой – эту безумную, издевательскую, гениальную в своей дерзости записку. Воздух вокруг него, казалось, загустел, потерял кислород и начал слегка звенеть от напряжения. Он прочёл текст ещё раз. И ещё. Каждое слово, каждая эвфемистичная, но кричаще прозрачная фраза – «стойкость», «твердость», «лично оценить», «объект моего обожания» – били точно в цель, как снайперские пули, вызывая в памяти утренние события в спортзале с пугающей, смущающей, невыносимой точностью. Он даже почувствовал призрачное эхо того шлепка. Именно тогда до него дошла вторая, ещё более шокирующая, леденящая мысль. Это не принесли. Это положили. Лично. Ни один курьер, даже самый отчаянный и безумный, не стал бы оставлять у двери сверхсекретной квартиры суперсолдата букет с запиской, где в изысканных, но совершенно понятных выражениях обсуждались достоинства его ягодиц. Да и как вообще кто-то посторонний мог попасть на этот этаж, пройти мимо всех сканеров, камер и, возможно, Железного человека в дозоре? Никак. Значит… она. Миюки. Она сама пришла сюда. Подкралась, как ниндзя. Подобрала эти чёртовы, почти чёрные, насмешливые розы, из-за чего он был уверен, что она выбирала цвет намеренно, чтобы подчеркнуть драматизм, написала эту изощрённую, издевательскую, идеально стилизованную записку и тихонько, абсолютно бесшумно, как тень, подложила её к его двери. Она рискнула быть замеченной им, Фьюри, кем угодно, только чтобы продолжить этот сюрреалистичный, унизительный, но чертовски остроумный фарс. Чтобы продлить его мучения. Чтобы доказать, что последнее слово всегда за ней. Он стоял, чувствуя, как смесь ярости, смущения, глубочайшего неловкого восхищения её наглостью и изобретательностью бурлит у него внутри, как химическая реакция в колбе Брюса Баннера. Его пальцы сжали стебли роз так сильно, что те хрустнули и чуть не сломались. Его лицо снова горело, на этот раз от вспыхнувшего гнева и… чего-то ещё. Он представлял её – маленькую, дерзкую, с её хищной, довольной улыбкой, сверкающими глазами – крадущейся по этому самому, сейчас такому тихому коридору, с букетом в руках, как диверсант с взрывчаткой. Кладущей этот идиотский, победоносный трофей у его порога. И, наверное, тихо хихикая про себя, довольная, как кот, съевший не только канарейку, но и целый птичий двор. Он вздохнул. Глубоко. Шумно. Со звуком, похожим на стон раненого быка. Он посмотрел на букет, потом на записку, потом снова на букет, как будто надеясь, что они исчезнут, если смотреть достаточно долго. Выбросить? Сжечь в микроволновке? Отнести ей обратно и шлёпнуть её по её же заднице в отместку? Последняя мысль была мгновенно отброшена как непрактичная, неджентльменская и потенциально ведущая к ещё большей, тотальной катастрофе. В итоге он, всё ещё слегка красный от пережитых эмоций, почти машинально открыл дверь своей квартиры, вошёл в минималистичный, строгий, почти пустой интерьер один диван в гостиной, кровать в спальне, стол, полка с книгами и никаких безделушек, и поставил букет на прихожую тумбочку, где обычно лежали ключи и коммуникатор. Тёмные, бархатные розы контрастировали с выдержанной в серо-стальных тонах обстановкой его жилища, смотрясь тут так же нелепо, вызывающе и чужеродно, как сама Миюки на строгом военном брифинге Мстителей. Он снял куртку, повесил её на вешалку, прошёл на кухню, чтобы поставить чайник, но его взгляд раз за разом, против его воли, возвращался к тому тёмному, ароматному пятну цветов у входа. Это была не просто шутка, не просто мелкая пакость. Это был выстрел. Точный, изысканный, рассчитанный и невероятно раздражающий. Он не просто получил букет. Он получил материальное, пахнущее розой доказательство того, что эта война будет вестись на всех фронтах, включая самые неожиданные, абсурдные и личные. И что его противница обладает не только скоростью, навыками убийцы и ядовитым языком, но и чёрным, изощрённым, практически гениальным чувством юмора, а также поразительной, пугающей настойчивостью и вниманием к деталям. Он налил себе чай, сел в своё кресло у окна, смотрящего на ночной город, и уставился в стекло, но видел перед собой не бетонные каньоны и огни, а её самодовольную, торжествующую ухмылку и эти чёртовы, почти чёрные розы. Он проиграл ещё один раунд. И самым унизительным, самым глубоким было то, что проиграл он его, даже не находясь на поле боя. Просто придя домой, в свою крепость, ожидая покоя. А покой оказался заминирован цветами. Война с Миюки Танака, как он начинал с холодным ужасом понимать, не знала перемирия, не признавала границ личного пространства, времени суток и правил приличия. Она велась на её условиях, её оружием и, казалось, по её сценарию. И от этого осознания ему становилось одновременно жутко, не по себе… и чертовски, безумно, противно интересно. Что, впрочем, только сильнее его злило и заставляло пить чай большими, обжигающими глотками, как будто это было лекарство от глупости. Глупости, которая, кажется, была заразной. И источник заразы сейчас, вероятно, сладко спал, мечтая, наверное, о новых способах свести с ума Капитана Америка.