Часть 27

Тишина в салоне квинджета по пути назад с задания была привычно уставшей, но на этот раз в ней висело нечто новое — напряжённое, заряженное невысказанными мыслями. Задание прошло без эксцессов, если не считать того, что Миюки, вместо того чтобы проникнуть через черный вход, как планировалось, просто выбила дверь где сидели заложники ударом ноги, аргументировав это тем, что «замки — для слабаков, а время — деньги». Клинт что-то чинил в своём луке, Наташа с закрытыми глазами слушала музыку, а Стив стоял у своей койки, тщательно регулируя ремни на предплечьях, которые фиксировали сложный механизм крепления его щита. Каждый рычажок, каждая застёжка проверялись с той дотошной внимательностью, которую он посвящал всему, что касалось его снаряжения. Это был ритуал, успокаивающий, возвращающий ощущение контроля. Именно в этот момент из дальнего угла салона донёсся знакомый, сладкий и ядовитый голос. — Ой, смотрите-ка, — протянула Миюки, сидя в своём любимом положении — развалившись на кресле, закинув ногу на ногу. Она смотрела на него снизу вверх, её медовые глаза были полны насмешливого блеска. — Самый серьёзный мальчик на планете играет с ремешочками. Как мило. — проговорила Миюки став сюсюкаться со Стивом, как с ребенком, — прямо как малыш со шнурками на первых ботинках. Только ботинки у тебя побольше, и не споткнёшься, упав лицом в лужу. Хотя... кто знает. Обычно такие комментарии вызывали у Стива либо вздох раздражения, либо ледяное игнорирование, либо, в худшем случае, праведную отповедь о важности подготовки. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в его голове звучали слова Тони о «цундере» и советы быть «помягче», которые он, после долгих раздумий, истолковал по-своему. Не как призыв к смирению, а как разрешение на контратаку в её же стиле, но с его, Стивовской, выдержкой. Он решил играть по её правилам. Или, по крайней мере, попытаться. Он не ответил сразу. Он медленно, очень медленно закончил затягивать последний ремень, убедился, что механизм защёлкнулся с тихим, удовлетворяющим его щелчком. Затем он повернулся к ней. Его движения были плавными, неспешными, полными неожиданной для такой ситуации уверенности. Он сделал шаг в её сторону. Потом ещё один. Он не шёл агрессивно, но его массивная фигура, приближаясь, неизбежно заполняла пространство. Он остановился прямо перед ней, так близко, что её закинутая на колено нога почти касалась его голени. Он навис над ней опираясь рукой о стену за Миюки, и используя свой рост, чтобы создать физическое давление, которого раньше в их стычках никогда не было. Миюки, привыкшая к его словесным или молчаливым отпорам, на секунду замерла. Её насмешливая улыбка слегка дрогнула. Она была вынуждена запрокинуть голову ещё сильнее, чтобы встретиться с его взглядом. Их лица оказались на опасной близости — его ясные, голубые глаза смотрели прямо в её тёмные, расширенные от удивления. — Миюки, — начал он, и его голос был негромким, но густым, намеренно медленным. Он звучал не как командирский окрик, а как низкое, вкрадчивое ворчание. — Я всё думал. О тебе. О твоём... поведении. Она фыркнула, пытаясь сохранить маску безразличия, но её взгляд стал чуть острее. — Нашёл, наконец, время для самообразования? Поздравляю. И каковы же выводы, профессор? — Выводы... интересные, — продолжил Стив, не обращая внимания на её колкость. Его глаза не отрывались от её лица. — Ты постоянно дерзишь. Провоцируешь. Нарушаешь все мыслимые правила. Ведешь себя как... как капризный подросток, который пытается привлечь к себе внимание любой ценой. Но ведь переходный возраст, — он сделал паузу для драматизма, — у тебя, по твоим же словам, должен был пройти лет... эдак девяносто назад. Или около того. Миюки замерла. Её ухмылка слегка сползла. В её глазах промелькнуло что-то — не злость, а скорее удивление, смешанное с настороженностью. Она не ожидала, что он заговорит об этом. В её планы не входило обсуждать её возраст или мотивы. — Так что же с тобой происходит? — его голос стал ещё тише, почти интимным, предназначенным только для её ушей, хотя в салоне были и другие. — Если это не юношеский максимализм... то что? Это ведь на постоянной основе, — продолжил он, его голос стал ещё тише, почти интимным в гудящем салоне. — Насмешки. Эти... детские выходки с телефонными звонками и... подкладыванием вещей. — Он чуть заметно покраснел при этих словах, но не дрогнул. — Я пытался понять. Анализировал. И пришёл к выводу. Может, тебе просто... скучно? Или... — он позволил себе едва заметную, почти неуловимую улыбку, — ты просто не знаешь другого способа общения? Кроме как пытаться вывести меня из себя? Он сделал паузу, давая словам осесть. Он видел, как её зрачки сузились, а губы сжались в тонкую ниточку, готовую выстрелить очередной колкостью. Он наклонился ещё чуть ближе. Она теперь буквально упиралась носом в его грудь, в плотную ткань его комбинезона. От него пахло озоном после боя, чистотой и... чем-то просто мужским, тёплым. Она могла чувствовать исходящее от него тепло. — Мне начинает казаться, что всё это — крик. Попытка получить внимания. Но почему такими... странными способами? Он говорил это с такой искренней, смешанной с показным сочувствием, озабоченностью, что это было в тысячу раз опаснее любой его ярости. Он не злился. Он «беспокоился». И это выбивало её из колеи сильнее любого крика. Её привычная маска дерзости дала трещину. В её глазах промелькнуло нечто вроде паники, быстро сменившейся нарастающей яростью от того, что он осмелился повернуть её же оружие против неё. И именно в этот момент её тело среагировало на угрозу инстинктивно. Её нога, всё ещё закинутая на колено, которая до этого лишь болталась в воздухе, резко дёрнулась. Не со всей силой, но достаточно резко и неожиданно. Острый носок её ботинка пришёлся точно по его колену. Не по коленной чашечке, а сбоку, в место, где мышцы и сухожилия наиболее уязвимы. Это был не травмирующий удар, а тот, что предназначен для того, чтобы вывести из равновесия, заставить потерять опору. Стив, совершенно не ожидавший физической атаки в этот момент психологического наступления, ахнул от внезапной, острой боли. Его нога подкосилась. Он не упал плашмя, но его колено непроизвольно согнулось, и он рухнул на него, оказавшись прямо перед ней на одном колене. Его поза была абсурдно торжественной, как у рыцаря, приносящего клятву, или у человека, делающего предложение руки и сердца. В салоне воцарилась гробовая тишина. Клинт замер с отвёрткой в руке. Наташа приоткрыла один глаз. Даже гул двигателей казался приглушённым. Миюки смотрела на него сверху вниз, и её первоначальное замешательство сменилось самой самоуверенной, кошачьей ухмылкой, какую только можно представить. Она медленно закатила глаза, изображая преувеличенную скуку и снисхождение. — Ой-ой-ой, — пропела она, её голос снова обрёл сладкие, ядовитые нотки. — Знаю я, что красивая. Знаю. Об этом мне твердили ещё тогда, когда твоя прапрабабушка, наверное, в пелёнках была. Но чтобы мужчина от одного только моего взгляда падал на колено... это прям ново. Даже для меня. Не ожидала от тебя такой прыти, Стиви. Или тебе просто надоело стоять? Ты что, Стиви, решил старомодно посвататься? Щит в качестве приданого предлагаешь? Или тебе просто надоело стоять? Стив, всё ещё сидя на одном колене и потирая ушибленное место, смотрел на неё на одном уровне. Боль в колене смешалась с жгучим унижением и... странным, азартным вызовом. Он проиграл этот раунд на физическом уровне, но не собирался сдаваться. И тогда Миюки наклонилась к нему. Она приблизила своё лицо к его, так близко, что он мог видеть каждую ресницу, каждую микроскопическую трещинку в чёрном лаке на её ногтях, когда она уперлась руками в свои колени. Её дыхание, пахнущее мятной жвачкой, коснулось его губ. — Слушай сюда, солдатик, — прошептала она, и в её голосе не было уже насмешки. Была сталь. Холодная, отточенная, опасная. — Если ты решил играть в мои игры, то играй правильно. Ты думаешь, парой фраз о моём «крике души» ты можешь меня смутить? О, милый. Ты даже не представляешь, что такое настоящее смущение. Она провела пальцем по воздуху перед его лицом, как бы рисуя план. —Чтобы смутить меня, тебе пришлось бы сделать нечто... эпическое. Например, голым пробежаться вокруг Статуи Свободы. В час пик. С транспарантом «Прости, Миюки, я был тупым дебилом». Или... — её глаза сверкнули дьявольской искоркой, — ...набить себе на спине тату. Огромными, готическими буквами. Чтобы читалось из космоса. Надпись: «Я чертовски люблю Миюки, вот прям сдохну без нее». И сердце, пронзённое катаной. Вот это был бы жест. Это могло бы хоть как-то пошатнуть моё ледяное спокойствие. Она откинулась назад на сиденье, снова приняв развязную позу, и посмотрела на него с высокомерным превосходством. —А всё остальное — эти твои потуги говорить низким голосом и падать на колени — это мило. По-щенячьи. Но не более того. Так что, если хочешь вести войну, Капитан, то найди более серьёзное оружие. А лучше — вообще не лезь. Потому что в этой игре ты — любитель. А я — профессионал с вековым стажем. Сказав это, она достала наушники, сунула их в уши и уставилась в окно, демонстративно вычеркнув его из своего поля зрения. Стив медленно поднялся с колена, чувствуя, как по его лицу разливается знакомая волна краски — на этот раз от ярости, смешанной с оскорблённой гордостью. Он проиграл. С треском. Его попытка перенести битву на её поле закончилась тем, что он оказался на полу, а она выписала ему унизительные условия капитуляции, сравнимые разве что с национальным позором. Он молча вернулся на своё место, сел и уставился в стену. В его голове, помимо ярости, стучала одна мысль: она права. В её игре он был любителем. Но он — Стив Роджерс. Он не сдаётся. Он учится. Он адаптируется. И если война должна продолжаться на таких условиях... что ж, значит, ему придётся стать профессионалом. Мысль была пугающей, абсурдной и от того ещё более засевшей в сознании. Что, если... просто гипотетически... найти какой-то способ, не столь экстремальный, как голый бег или татуировка, но способный по-настоящему вывести её из равновесия? Мысль была опасной, как игра с гранатой, но она уже зажглась где-то в глубине, рядом с осознанием, что эта дуэль стала для него чем-то гораздо большим, чем просто борьбой с раздражающим коллегой. Это стало вопросом принципа, чести и... странного, извращённого спортивного интереса.