часть 3. Чонгук-и неудачник

***

      Стены комнаты будто дрожали от громкого, хрипловатого смеха, отдающегося где-то под потолком, словно в них заперли веселье, которое вот-вот сорвётся наружу. Тэхён и Чимин, с трудом удерживаясь на ногах, стояли, обнявшись, и корчились от смеха, изображая ночную «неудачу» Чонгука с преувеличенной страстью.       — О, детка, обещаю тебе горячую ночку, поедешь со мной? — пародировал Тэхён, гнусавя, кривя губы в подобие ухмылки друга и демонстративно поглаживая Чимина по щеке.       — Да, Чонгук-и, я поеду с тобой, только сумочку возьму! — фальцетом, еле удерживая смех, пищал Чимин, театрально отбросив несуществующие волосы и изображая кокетливую позу.       Оба рухнули в приступе смеха, сцепившись, будто пара безумных школьников. Подушки полетели в них с силой — сначала одна, потом вторая, потом третья, и уже через секунду они с шумом повалились на кровать рядом с Чонгуком. Он сидел, облокотившись на изголовье, глядя на этих идиотов с выражением чистой, почти искренней ненависти.       — Идиоты, блять! Перестаньте издеваться! — рявкнул он так, что воздух в комнате словно дрогнул.       Но это не помогло. Смех друзей только усилился. Его злило всё: их дурацкие рожи, нелепые пародии, и особенно — то, что в их шутках была правда. Та самая сцена, что жгла память с прошлой ночи. Красная юбка. Тонкая талия под руками. Вкус чужих губ, такой манящий и новый. И потом — пустота. Исчезла. Сбежала. Оставила его стоять, как последнего идиота, посреди танцпола.       Его, Чон Чонгука, которому никогда не говорили «нет».       Тэхён с притворной серьёзностью сел ближе, сцепив пальцы на коленях, будто собирался вести допрос.       — Ну и штучка тебе попалась, — протянул он, театрально вытирая воображаемые слёзы. — Ты хотя бы имя узнал?       — Ни имени, ни телефона. — Чонгук зло дёрнул плечом, сжимая кулак. — Она уже была в моих руках… какого хрена сбежала?!       — Может, просто играет? — вмешался Чимин, перекатывая между пальцами зажигалку. — Есть такие. Любят, чтобы за ними побегали.       — Тогда бы не позволила целовать, — парировал Тэхён, с усмешкой косо глянув на друга. — Знаю я таких.       — Твоя сестра, например, — мрачно выдохнул Чимин, глядя в никуда.       Воздух будто стал плотнее. Улыбка сползла с лица Тэхёна, но он быстро прикрыл неловкость грубостью.       — Отвали от неё. Не хочу, чтобы ты стал моим родственником.       — А чего ты боишься? — Чимин усмехнулся, закинув руки за голову. — Я буду лучшим мужем для твоей сестрёнки. Однажды нам кольца к алтарю поднесёшь, обещаю.       — Да иди ты нахуй со своими кольцами. Она не даст тебе даже с дулом у виска.       — Даст, — спокойно парировал Чимин, гордо подняв голову, на что получил слабый удар в плечо.       — Да хватит вам, как дети. — Чонгук раздражённо перебил их, потерев виски. Разговоры про сестру Тэхёна, конечно, захватывающая тема, но не сейчас.       Парни замолкли, обменялись взглядами и синхронно уставились на друга.       — Так ты, значит, всё ещё злишься? — тихо спросил Тэхён.       Злился. Ещё как. Ему казалось, что внутри всё кипит. Женщины не уходили от него. Никогда. Не говорили «потом». Не убегали. Не оставляли без имени. Он помнил все эти взгляды, томные, вызывающие, лениво блуждающие по его телу. Стоило чуть прикусить губу, распахнуть ворот рубашки, чуть усмехнуться — и всё, игра окончена, победитель известен. Он не считал, сколько их было. Ночи, клубы, чужие кровати, машины, туалеты, примерочные. Он брал — где хотел и как хотел. И вдруг — она. Какая-то девчонка с дешёвого клуба, с дерзким языком и глазами, которые нельзя было забыть.       Почему?       Почему она сбежала? Почему он не может смириться с этим? Задела его мужское?       — Да, я злой, — признал он, сжав зубы. — Просто не понимаю, что с ней не так. Позволяет целовать, а потом убегает. Не верю я, что её не зацепило. Не верю.       Тэхён фыркнул, вытянулся на кровати и положил голову прямо на живот Чонгука, вызывая новый недовольный взгляд.       — Ну теперь мы знаем хотя бы, что она ходит туда, — лениво произнёс он. — Значит, есть шанс встретить снова.       — В следующий раз не отпущу, — холодно сказал Чонгук. — Хотя бы номер возьму.       На мгновение воцарилась тишина, и тут в дверь осторожно постучали.       — Господин Чонгук, — раздался ровный, раздражающе спокойный голос дворецкого Сонга. — Ваша мать просит спуститься к завтраку.       Чонгук выдохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая остатки злости.       — Иду, — бросил он коротко.       Чимин поднялся первым, криво улыбаясь, Тэхён вслед за ним — всё ещё хихикая под нос. Аромат свежесваренного кофе тянулся по первому этажу, смешиваясь с запахом дорогих духов, которыми Чон Миён окутывала себя каждое утро. На первом этаже царила утренняя суета — дворецкий Сонг с каменным лицом стоял у стола, ожидая поручений, а служанки бегали с чашками, выставляя на стол.       Миён, как всегда, безупречна. Волосы уложены, лёгкий макияж подчёркивал чёткие скулы, а на ней — светлый брючный костюм, сидящий с безупречной точностью. Увидев троих парней, она улыбнулась той самой улыбкой, слегка нежной, но сдержанной.       — Доброе утро, мальчики, — произнесла она мягко.       Первой подошла к Тэхёну — обняла его по-матерински, чуть задержавшись, как будто искренне рада видеть.       — Здравствуйте, госпожа Чон. Прекрасно выглядите, — галантно сказал Тэхён, чуть кивнув.       — Спасибо, дорогой мой, — ответила Миён, коснувшись его щеки лёгким поцелуем. — Как ваши дела?       — Да у нас всё по-старому, — вставил Чимин, попадая следующим в её в объятия.       Она, не нарушая ритуала, поцеловала и его в щёку, затем повернулась к сыну. Её глаза смягчились. Объятие с Чонгуком было чуть дольше — в нём сквозила забота, смешанная с тревогой, которую она редко показывала.       — Останетесь на завтрак? — предложила Миён, проводя взглядом друзей сына.       — Нет, нет, спасибо, — отказался Тэхён, поправляя часы. — У меня сейчас зал, потом встреча с отцом.       Чимин быстро подхватил мысль:       — Спасибо, госпожа, обязательно в другой раз.       — Как хотите, — улыбнулась она, — но дверь для вас всегда открыта.       Парни вежливо раскланялись, пожали руки Чонгуку, и, по очереди пожелав Миён хорошего дня, вышли. Едва за ними захлопнулась дверь, как в доме раздались новые шаги. Сначала вошёл Чольсу — строгий, с той же холодной гримасой, что и всегда. За ним, чуть позади, — Хосок, с наглой ухмылкой, будто каждый его день начинался с удавшейся сделки.       — Доброе утро, пап, — сказал Чонгук, как будто через силу.       — Доброе, — коротко бросил Чольсу.       — А дяде не пожелаешь? — вмешался Хосок, чуть надув губы, будто обиделся.       — Доброе утро, дядя, — выдохнул Чонгук, закатив глаза.       — Другое дело, — усмехнулся тот, плюхаясь в кресло и закинув ногу на ногу. — Ну что, как там стройка в порту? Говорят, у тебя неплохая команда, работают быстро и не выделываются.       Чольсу, усевшийся на диван, наконец перевёл взгляд на сына. В этом взгляде не было тепла, только ожидание отчёта о работе.       — Всё нормально. Стройка идёт по плану, от сроков не отстают. Только вот материалы быстро расходуются.       — Надо сократить расход, — сказал Чольсу, не отводя взгляда. — Они не должны требовать сверх нормы.       — Сократить? — переспросил Чонгук, нахмурившись. — Каким образом? Мешать меньше цемента? Или брать материалы похуже?       — Именно, — спокойно сказал отец, как будто это было очевидно. — Займись этим.       Наступила секунда тишины.       — Мы не должны так поступать, — произнёс Чонгук, стараясь держать голос ровным. — Качество должно быть выше всего. От этого зависят жизни людей.       — Ты ещё сопляк, — резко оборвал Чольсу. — Не понимаешь, что деньги с неба не падают. Либо находишь способ, либо доплачиваешь из своего кармана.       Где-то на столе тихо стукнула ложка — Миён не удержалась от раздражённого вздоха.       — Да ты помешался на деньгах! — вспыхнул Чонгук, и слова вылетели прежде, чем он успел их сдержать. — А что насчёт репутации? Если этот дом рухнет после ваших махинаций, фамилию Чон растопчут вместе с бетоном.       Чольсу выпрямился. Его лицо застыло, в глазах — ледяная пустота.       — Заткнись. — каждое слово он будто резал ножом. — Ещё не дорос, чтобы мне указывать.       — Чольсу, хватит! — вмешалась Миён, срываясь на крик, чего с ней почти никогда не случалось. — С тобой невозможно разговаривать. Чонгук дело говорит! Твой отец строил компанию на других принципах.       — Правда, брат, — вкрадчиво вставил Хосок, не глядя на Миён. — Пусть парень разбирается. Ему же надо учиться. Ты сам когда-то был зелёным, помнишь?       Завтрак уже давно подали, но ни у кого не было аппетита. Чольсу молчал, глядя в чашку, словно думал, стоит ли продолжать спор. Чонгук сидел, сжатые кулаки лежали на коленях, а в груди будто гудел мотор, не знающий, как остановиться. Миён, собрав волю в кулак, сменила тон, пытаясь завести беседу с Хосоком, о последних новостях из делового журнала. Тот неуклюже вставлял комментарии, делая вид, что хоть что-то понимает в обсуждаемом.       И тут ворвалась она.       Все обернулись почти одновременно, как по незримой команде. В гостиной появилась Юри. Она возникла словно из ниоткуда, как пятно на идеально чистой, белоснежной тарелке. На ней были старые, потертые джинсы, рваные на коленях, и огромное серое худи, скрывавшее очертания её фигуры. Волосы были небрежно собраны в высокий пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В руках она держала поднос с аккуратно разложенным завтраком — очевидно, для Ёнсу.       Но поражала не её скромная одежда или обязанности. Поражала её походка. Широкий, уверенный шаг, будто по футбольному полю. Она шла через их гостиную, не снижая темпа, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, будто этот роскошный особняк с его мраморными полами и хрустальными люстрами был её законной собственностью, а они — лишь гости.       Поднос в ее руках покачивался в такт шагам, а на ее лице читалось лишь одно: ледяное, тотальное безразличие. Ей не было ни жарко, ни холодно от их осуждающих, шокированных взглядов. Миён собрала слова в голове и наконец вымолвила:       — Матерь божья, что за кошмар у нас в доме? — воскликнула она, инстинктивно прижимая ладонь с идеальным маникюром к груди.       Юри, не останавливаясь и даже не поворачивая головы, бросила через плечо так же спокойно:       — И вам не хворать, хозяйка.       И, не удостоив их больше ни словом, ни взглядом, продолжила свой путь к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. В воздухе повисла пауза, такая густая, что в ней, казалось, можно было услышать, как у Хосока перехватило дыхание и он чуть не поперхнулся своим кофе. Миён медленно повернулась к мужу. Губы её были сжаты в тонкую ниточку, а глаза открылись так широко, что казалось выпадут прямо сейчас.       — Дорогой, ты слышал это? Что это за малец вообще?! — прошипела она, словно боялась, что «это» может вернуться.       Чольсу, все еще сидевший с видом человека, наблюдающего необъяснимый феномен, только молчал, с недоумением покачал головой, словно не веря, что кто-то посмел нарушить безупречный порядок в его доме.       — Это служанка бабушки, — раздался спокойный, ровный голос Чонгука. Он откинулся на спинку кресла, демонстрируя равнодушие, но самый краешек его губ непроизвольно дрогнул, выдав скрытую усмешку. Эта сцена внезапно показалась ему единственной живой и настоящей вещью за весь этот невыносимый завтрак.       — Её нужно немедленно выгнать! — вспыхнула Миён, с звоном ставя свою чашку на блюдце. — Ты слышишь, Чонгук? Поговори с бабушкой, она тебя точно послушает. Я не потерплю этого… этого хамства в своём доме!       Чонгук молча, почти лениво кивнул, отодвинул кресло, и, не сказав больше ни слова родителям, поднялся. Он направился к лестнице, ощущая, как с каждым шагом по мраморному полу любопытство внутри него разгорается все сильнее, затмевая и гнев от спора с отцом, и горечь, и усталость.

***

      Юри стояла перед светлой дверью, в руках у неё — поднос с завтраком: фарфоровая чашка, горячий чай, каша в серебряной миске, ломтики апельсина на блюдце. Всё слишком чинно, будто приготовлено для королевы, а не старухи, живущей на втором этаже. Свободной ногой она постучала в дверь.       — Войдите, — раздался голос Ёнсу.       Юри толкнула дверь бедром, вошла и, гордо держа поднос, прошла к столику, где в мягком кресле уже сидела госпожа.       — Доброе утро, госпожа. Ваш завтрак.       — Доброе, — ответила старушка, опуская взгляд на поднос, а затем поднимая его на Юри. — Где твоя форма? Почему ты в таком ужасном виде?       Юри вздохнула, опираясь ладонью на бедро.       — Нормальный вид. Я всегда так хожу.       — Но здесь у тебя есть форма, — спокойно возразила Ёнсу, беря ложку. — И ты должна её носить. Переоденься.       — Блин… — цокнула Юри, закатив глаза. — Ну пожалуйстааа…       — Не «блин», — строго произнесла госпожа, поджав губы. — Что за фразочки? Присядь.       Старушка указала на стул напротив.       Юри, изображая мученицу, опустилась на кресло, с тяжёлым вздохом и широко расставленными ногами, будто нарочно проверяя границы дозволенного. Её локти легли на колени, подбородок — на ладони.       — Расскажи мне про себя, — начала Ёнсу, аккуратно перемешивая кашу ложкой. — О жизни, о мечтах.       Юри фыркнула.       — А чего тут рассказывать? Я выросла в приюте, откуда вы меня забрали. Родителей не знаю. Монашки говорят, мать умерла при родах. Её нашли обессиленную где-то на улице, а отца никто не видел… и я его видеть не хочу.       Старушка на секунду подняла глаза.       — Почему не хочешь?       — А зачем? — Юри пожала плечами. — Если бы он был хорошим человеком, мама бы не умерла. Беременная не скиталась бы по улицам. Разве он бы позволил? Нет. Значит он виноват.       — Может, у него были причины, — спокойно ответила Ёнсу, медленно отправляя в рот ложку каши. — Жизнь не так проста, как кажется молодым. Иногда человек совершает страшные поступки не от злости, а от слабости.       Юри прищурилась.       — Слабость — не оправдание.       — Иногда это единственное, что остаётся, — тихо сказала старушка. — Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, что ненависть не лечит. Она съедает изнутри, медленно, почти незаметно, пока ты не превращаешься в того, кого сама презираешь.       Юри молчала. Слова госпожи будто упали куда-то внутрь, в то место, где давно жила обида. Она посмотрела в окно, на солнце, которое разрезало комнату золотыми полосами, и чувствовала, что этот разговор не закончится хорошо.       Старушка осторожно отставила чашку, сделав глоток чая, опёрлась руками о подлокотники кресла, будто собиралась сказать что-то ещё.       — Юри, — начала она мягче, — если бы твой отец вдруг нашёлся…       Юри резко подняла взгляд, перебивая.       — Мне всё равно. Даже если он жив, я не хочу его знать. Ни видеть, ни слушать. Он умер для меня вместе с ней.       Ёнсу кивнула, не споря, и только вздохнула: жизнь обязательно расставит всё сама. В этот момент в дверь раздался уверенный, чёткий стук — один, второй, третий. Юри обернулась, хмуря брови. Старушка вскинула голову, чуть нахмурившись.       — Войдите, — произнесла она, и в ту же секунду ручка двери плавно повернулась.       Дверь мягко приоткрылась, и в комнату вошёл Чонгук — высокий, собранный, в идеально выглаженной чёрной рубашке, пахнущий дорогим парфюмом и, кажется, сигаретами. Он сразу заполнил собой пространство — не телом, а присутствием. Аурой.       — Доброе утро, бабушка, — сказал он низко и мягко, наклоняясь к старушке, чтобы поцеловать её в щёку.       — Доброе, мой мальчик, — улыбнулась Ёнсу, мгновенно меняясь: из строгой леди она превратилась в добрую старушку, которой приятно видеть внука. — Как ты сегодня рано, даже удивительно.       — Да, решил проведать любимую бабушку, — ответил он с дежурной улыбкой, но взгляд его почти сразу остановился на Юри.       Она сидела всё там же, в этом старье, с ногами, поставленными широко, с руками уже в карманах — ну просто воплощение небрежности. Взгляд её был прямым и дерзким. Он нахмурился, но сделал вид, что не замечает её.       — Бабушка, — начал он, проходя чуть в сторону, будто в разговоре, случайно отворачиваясь от Юри, — я хотел поговорить с тобой о твоей новой служанке.       — О Юри? — уточнила Ёнсу, не торопясь.       — Если это она, — он кивнул в сторону девушки, — то, думаю, стоит пересмотреть выбор.       — Почему же? — подняла брови старушка, отпивая чай.       — Ну… — Чонгук скользнул взглядом по Юри сверху вниз, чуть прищурился, — во-первых, это не служанка, а какой-то пацан в дырявых штанах. Во-вторых, она ведёт себя вызывающе. А в доме, где живут уважаемые люди, такое недопустимо.       Юри, до этого сидевшая с каменным лицом, резко выпрямилась. Пальцы вцепились в край кресла, глаза сузились.       — Ты кого пацаном назвал, а?! — голос звучал звонко, полный чего-то похожего на ярость.       Он медленно повернулся к ней, и на лице его мелькнула тень улыбки — холодной, издевательской.       — Ах, ты всё-таки умеешь разговаривать? — он чуть приподнял подбородок. — Я думал, тебя с улицы подобрали, чтобы просто носить подносы, а не спорить с хозяевами.       — Хозяевами? — Юри вскинула брови. — Это ты, что ли, хозяин? С таким-то воспитанием? Может, я и ношу подносы, зато не смотрю на людей сверху, как на мусор.       Он склонил голову набок, скользя по ней взглядом, в котором смешались раздражение и интерес.       — Знаешь, тебе бы форму надеть. Может, хоть чуть меньше на мальчишку походила бы.       — А тебе, — парировала она, — мозг надеть. Или хотя бы совесть.       — Что ты сказала? — он сделал шаг ближе.       — Ты прекрасно услышал, — отрезала она, не отводя взгляда.       Между ними повисло напряжение, густое, как запах кофе, два взгляда сцепились, словно дуэль глазами. Ёнсу внимательно наблюдала за ними, не вмешиваясь, хотя тонкие пальцы её уже нервно постукивали по ручке кресла.       — Хватит! — наконец раздался её голос — не громкий, но с таким весом, что оба вздрогнули. Она поставила чашку, посмотрела сперва на Чонгука, потом на Юри. — Вы оба ведёте себя, как дети. Чонгук, — её голос стал твёрже, — не смей судить людей по тому, что на них надето. А ты, Юри, — она перевела взгляд на девушку, — не забывай, что ты на работе, а не на улице.       Юри хотела возразить, но старушка не дала.       — Иди, переоденься, — спокойно сказала Ёнсу. — Я не против твоих привычек, но иногда стоит уважить чужие глаза и то, где ты находишься.       Юри шумно выдохнула, закатив глаза, но поднялась. Взглядом она ещё раз кольнула Чонгука, как острым ножом, и, не сказав ни слова, направилась к двери. Он стоял, наблюдая за тем, как она выходит, и в груди у него дёрнулось что-то — раздражение или интерес, он сам не мог понять.       Юри остановилась у двери, не оборачиваясь.       — И на будущее, — бросила она, — Сначала оторвись от папиной финансовой пуповины, а потом оскорбляй людей за их внешний вид.              Дверь закрылась с тихим щелчком. Чонгук обернулся к бабушке, но Ёнсу уже снова пила чай, будто ничего не произошло. Она не торопилась с ответом, слова Юри повеселили её и даже заставили улыбнуться. Откуда она такая взялась? Ёнсу медленно поставила чашку на блюдце, склонив голову, и какое-то время просто смотрела на внука.       — Знаешь, Чонгук, — произнесла она наконец спокойно, но холодно, — иногда мне кажется, что вы все, молодые, перестали понимать, что делает человека достойным. Не деньги. Не фамилия. Не костюм, который на тебе сидит, как в журнале. Достоинство — это как ты относишься к другим, особенно к тем, кто ниже тебя.       Он опустил взгляд, будто его поймали на чём-то постыдном, но почти сразу выпрямился.       — Я просто не считаю, что она заслуживает другого отношения, бабушка, — произнёс он твёрдо, без злобы, но с равнодушием. — Она ведёт себя по-хамски, одета как мальчишка, разговаривает так, будто здесь все её должны слушать. Я не могу уважать тех, кто не знает своего места.       В глазах Ёнсу мелькнуло что-то тяжёлое — разочарование?       — Твоё место, Чонгук, — тихо сказала она, — сейчас как раз рядом с теми, кого ты не уважаешь. Только ты этого ещё не понял, и, надеюсь, поймёшь не слишком поздно.       Он хотел что-то ответить, но сдержался. Тяжело выдохнув, кивнул коротко:       — Прости, бабушка. Я, наверное, перегнул.       И, не дожидаясь разрешения, развернулся и вышел. Когда дверь закрылась, комната снова наполнилась утренним светом, но теперь он казался холоднее. Ёнсу молча посмотрела на дверь, за которой исчез её внук, и в её взгляде читалось всё, что она никогда не говорила вслух. Она знала — грубость Чонгука не рождалась из пустоты. Её корни уходили туда где власть всегда стояла выше тепла, где слова заменяли поступки, а любовь — долг. Так когда-то вёл себя её муж: резкий, холодный, уверенный, что уважение можно купить, а страх — лучший способ удержать порядок. Чольсу, её сын, унаследовал ту же жёсткость, только в другой форме — более деловой, рациональной, но оттого не менее ледяной. И теперь внук, которого она так любила, говорил теми же словами, что когда-то резали ей душу.       Она вздохнула.       Может, ещё не всё потеряно. Девочка из приюта дерзкая, живая, со светом в глазах может встряхнуть этот дом, разрушить глыбы гордости, что столетиями стояли между поколениями.

***

      Воздух в комнате был густым и сладким, наполненным стонами, пошлыми шлепками кожи о кожу и торопливыми, влажными звуками поцелуев, которые обрывались, чтобы уступить место тяжелому дыханию.       — Ммм, да, вот так хорошо… — вырвалось у Хесу прерывистым, сдавленным стоном.       Она чувствовала каждым нервом. Спиной — жар чужого, вернее, уже совсем не чужого тела Чонгука, прильнувшего к ней всей своей плоскостью. Его грудь была мокрой от пота и прилипала к ее лопаткам, а низ живота в такт движением прижимался к ее ягодицам. Глубокие, ритмичные толчки раскачивали всё её тело, заставляя тяжело дышать на самой грани всхлипа. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох превращался в стон. Его крепкие, уверенные руки держали её за бок, большие пальцы впивались в мягкость её талии. А затем одна ладонь скользнула вниз, по изгибу её бока, проводя по изящным, трепещущим бедрам. Это было одновременно и нежно, и по-звериному властно.       — Еще чуть-чуть, Хесу… ах… — его низкий, хриплый голос, больше похожий на рык, прорвался ей прямо в ухо, обжигая теплом. Он почувствовал, как её тело затряслось в его руках, как внутри она резко сжалась вокруг него, и по этим судорогам, передававшимся по всему его телу, понял — она уже на краю оргазма.       — Чонгук… — его имя на её устах было больше похоже на мольбу, на последний спазм перед окончанием.       Но он не дал ей договорить. Его рука крепче сжала её бедро, а сам он наклонился и запечатал её губы своим поцелуем — глубоким, влажным. Это был поцелуй, который поглотил её последний крик и стал финальным толчком для него самого. Он кончил с низким стоном, пряча лицо в её шее, его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло. Движения прекратились. Он осторожно, почти нежно, вышел из неё, и Хесу почувствовала пустоту и дрожь в коленях. Они лежали несколько секунд, не в силах пошевелиться, а затем почти синхронно перевернулись на спину, освобождаясь от объятий, но их плечи все еще соприкасались.       Тишину комнаты теперь разрывали только звуки их дыхания — тяжелого, неровного, постепенно успокаивающегося. Они лежали, уставившись в потолок, в теле еще гудела отголосками только что пережитая буря, а в воздухе медленно рассеивался запах секса, пота и страсти. Хесу повернулась на бок, щека уткнулась в подушку, грудь поднималась часто, дыхание дрожало. В комнате воцарилась тишина. И сквозь эту тишину, мягко, почти невесомо, прозвучал её голос:       — Может, повторим?       Чонгук не повернулся. Уголок его рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке, лишенной всякой теплоты. Взгляд его был устремлен в пустоту где-то за окном.       — Нет, детка. Тэхён скоро вернётся, — Он откинул одеяло и без лишних движений потянулся за футболкой, которая висела на спинке стула, смятая и безжизненная, как и все в этой комнате после того, как страсть ушла. — Нам пора.       Хесу приподнялась на локте. Темные волосы водопадом рассыпались по её обнаженным плечам, и в ее широко раскрытых глазах, блестящих от влаги, мелькнула детская обида — словно у нее отняли самую любимую игрушку, не дав насладиться до конца.       — Может, всё-таки расскажем ему? — она произнесла это осторожно, пробуя слова на вкус, как проверяют лед на хрупкость. — Он ведь твой лучший друг…       Он резко, почти грубо, натянул джинсы. Металлическая пряжка ремня звякнула, создавая резкий звук в тишине.       — Вот именно, — отрезал он, — Лучший друг. Если бы он спал с моей сестрой, я бы его за яйца подвесил.              Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Хесу замолчала, будто получила пощечину. Тень обиды, быстрая и острая, как лезвие бритвы, скользнула по её лицу, сжав её изнутри. Она отвернулась к стене, резко дернув простыню, чтобы укрыться с головой. А он стоял над ней, глядя сверху вниз, и внутри, за броней равнодушия, копошилось что-то уродливое и знакомое. Не вина — её он давно похоронил. Не раскаяние — на него не осталось сил. Скорее, глубокая усталость от самого себя. От этой бесконечной лжи, в которой он давно запутался.              Да, Чонгук спал с сестрой своего лучшего друга. И самое отвратительное было в том, что ему было на это плевать. Его моральный компас сломался, стрелка замерла в мертвой зоне. Он понимал, что это неправильно, с самой первой секунды. Понимал, что за эту сладость придется горько платить, что Тэхён, с его открытой широкой улыбкой и железными принципами, никогда не простит. А Чимин… Чонгук знал, что он без ума от Хесу. Но в нём уже не осталось совести. Он давно сорвался.              Изначально всё произошло почти случайно. Тэхён тогда уехал с отцом в командировку, а Хесу с подругами ушла в клуб. Ночью раздался звонок: «Чонгук, выручи, она там совсем… не может сама». Он приехал. Она плюхнулась на заднее сиденье его машины, хохотала без причины, и от неё пахло дешёвым коктейлем и дорогими духами с ноткой жасмина. Этот запах въелся в обивку сидений и в его память. Тогда всё и началось.       Первый поцелуй случился неуместно быстро, без прелюдий и оправданий, словно между ними и так слишком долго тянулась невидимая нить, которую кто-то наконец перерезал. Он не собирался — честно. Но когда её пальцы, холодные от ночного воздуха, коснулись его шеи, а взгляд стал мутным и цепким, все его барьеры рухнули с оглушительным треском. А потом это повторилось. Во-второй раз, когда он заехал к Тэхёну за забытым кошельком, а дома оказалась только она. Её тихий голос из-за двери: «Он на тренировке». Дверь открылась, и она стояла в одной из его, Тэхёна, футболках, слишком большой для нее, отчего она казалась еще хрупче.       «Хочешь чаю?» — сказала она, и в её глазах читалось не просто гостеприимство, а вызов. Он знал, что должен развернуться и уйти. Сделать один-единственный правильный шаг. Но ноги будто вросли в пол. Он не ушёл. Теперь это было похоже на болезненную зависимость. Редкие встречи. Короткие, без слов, без нежностей. Быстрые и животные. Он не любил Хесу, он и не знал, как это. В ней не было ничего, что цепляло бы его сердце. Но его тело — помнило. Оно жаждало той странной смеси хрупкости и дерзости, что была в ней. Этой почти детской незащищенности, которая мешала воспринимать её всерьез, но делала невозможным оттолкнуть. Она была как фарфоровая кукла, которую одновременно хотелось беречь и разбить.       Иногда, когда она смеялась, откидывая голову, он ловил себя на мысли, что видит отражение Тэхёна. Та же ямочка на щеке, та же родинка, тот же озорной блеск в глазах. Однажды, глядя на её профиль, он с внутренней яростью и омерзением к самому себе подумал: «Она — Тэхён в юбке». И тут же сжал зубы до скрипа, пытаясь загнать обратно волну тошноты.       Он пытался оборвать это десятки раз. Уговаривал себя по утрам, глядя в зеркало на своё отражение. Обещал. Злился. Но стоило телефону издать вибрацию и на экране всплыть её имени, как все благие намерения рассыпались в прах. Его воля была сломлена. Выхода больше нет. Он не стоит на краю пропасти. Он уже давно падает, и до дна остаются считанные секунды. Он взял свой телефон со стола. Экран холодно блеснул, показывая ему реальность: два пропущенных вызова. «Тэхён». Время игры истекло. Пора возвращаться.       Дверь в спальню Хесу закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, словно печать на этом грязном, постыдном ритуале. Чонгук быстрыми шагами спустился по лестнице, его тяжелые ботинки глухо стучали по мраморным ступеням, отдаваясь в такт ускоряющемуся сердцебиению. Он сбегал. Сбегал от запаха её духов. Кухня встретила его тишиной и запахом кофе, который он поставил вариться машинально, едва переступив порог.       Он сел за стол, сжав в ладонях тяжелую фарфоровую чашку. Внезапно дверь на кухню распахнулась без стука. В проёме стоял Тэхён, весь такой же небрежно-элегантный, как всегда. Его волосы были чуть взъерошены, на лице играла легкая, привычная улыбка, а в глазах читалась утренняя бодрость, которой Чонгук был в тот момент лишен напрочь.       — Долго ждал? — бросил Тэхён, скидывая на встул легкую куртку.       — Да нет, только приехал, — соврал Чонгук, и его голос прозвучал хрипло. Он опустил взгляд в чашку, избегая встречаться глазами с лучшим другом.       Тэхён легко подошел к столу, поймал на лету вторую чашку и налил себе кофе. Аромат стал еще гуще.       — Ну, судя по твоей физиономии, завтрак с семьёй удался на славу, — проворчал он, садясь напротив и делая большой глоток.       — Угу, — коротко ответил Чонгук.       — Опять отец? — спросил Тэхён, ставя чашку на стол с тихим звоном.       — А кто же ещё? — горько усмехнулся Чонгук. — Он хочет, чтобы я урезал расходы на стройку. Представляешь? Предлагает мешать меньше цемента в раствор. Ради экономии. Ради, чёрт возьми, пары миллионов, когда он может купить себе новый «Бентли» просто потому, что ему скучно. Я не против денег, но… не ценой репутации компании. Да и в целом нашей семьи.       Тэхён тихо хмыкнул.       — В нём говорит не жадность, а привычка к контролю. Старый паук, боится, что паутина порвется и ты улетишь. Боится, что ты станешь лучше.       «Лучше». Слово, которое резануло по живому.       — Лучше? Да он и смотреть на меня не может. Всё, что я делаю — неправильно. Моя работа, мои решения, даже мои слова. Такое чувство, что я просто продолжение его собственных неудач, которое он ненавидит.       — Это он, а не ты, — спокойно, как будто констатируя факт, сказал Тэхён. — Мой старик тоже иной раз выворачивает мозги наизнанку. Но знаешь что? Я делаю так, как считаю нужным. И если он орёт — пусть орёт. В итоге всё равно делает по-моему. Проще выпросить прощение, чем разрешение.              Чонгук впервые за это утро позволил себе чуть заметную, кривую улыбку. В этом была вся суть Тэхёна — безрассудная уверенность, выросшая на почве сильной, хоть и не всегда простой, любви.       Именно эта любовь и делала Тэхёна таким, каким он был. После того как их мать, уставшая от вечной гонки за статусом, нашла другого мужчину — простого архитектора, и ушла из семьи, отец не сломался. Он собрал себя по кусочкам, чтобы вырастить двоих детей. Да, он работал круглосуточно, строя свою фармацевтическую империю, будто боялся остаться наедине с тишиной и болью. Но в их доме всегда пахло свежей выпечкой по выходным, а на Рождество собирались все вместе — отец, Тэхён, Хесу и даже мать с новым мужем. Получалась странная, но искренняя мозаика, где все друг друга терпели и, в глубине души, любили.       Отец, конечно, ворчал на Тэхёна за его ночные выезды, его бесконечные вечеринки, его якобы легкомысленное отношение к жизни. «Ты слишком легкомысленный», — говорил он, смотря на сына, в котором видел ту легкость, которую сам давно утратил. Но в его глазах читалась и гордость, когда Тэхён, выпускник престижной бизнес-школы, блестяще разбирался в отчётах компании или предлагал нестандартные, но эффективные решения. Он готовил его в преемники, и Тэхён, несмотря на своё бунтарство, эту роль принимал, потому что в глубине души обожал отца и его дело.              — Твой отец, по крайней мере, тебя любит, — с какой-то горькой ясностью произнёс Чонгук, возвращаясь к разговору.       — Да, — с лёгким, понимающим вздохом кивнул Тэхён. — Любит. Но у нас тоже не всё идеально, поверь. Я уже рассказывал… после того как мама ушла, он стал другим. Иногда кажется, что он мной гордится, когда видит, как я вникаю в дела, а потом… вдруг говорит, что я безответственный ветреник. Что я слишком свободный.       — И ты с ним споришь? — спросил Чонгук, в чьей жизни спорить с отцом было равносильно самоубийству.       — Конечно. Иногда до хрипоты. Но потом… потом он смеётся первым. Мы ссоримся, миримся. Он умеет слушать. Твой… — Тэхён замолчал, закусив губу, и отхлебнул кофе, не договорив.              Чонгук кивнул, опустив глаза на свои пальцы, снова сжавшие чашку.       — Мой — не умеет. Он только говорит. А я слушаю. Уже двадцать пять лет слушаю.       — Перестань слушать, — твёрдо, почти приказным тоном сказал Тэхён, подаваясь вперёд через стол. — Сделай так, как считаешь правильным. Докажи, что можешь по-другому. Не его методами. Своими.       Чонгук поднял на него взгляд.       — Может, ты и прав. Только знаешь, иногда мне кажется, что всё это… всё, что он строил, — это всё стены из лжи.       — Тогда построй свою, — без тени сомнения ответил Тэхён. — С нуля. Из своего материала.       Он улыбнулся своей открытой, обезоруживающей улыбкой, допил кофе до дна и легко поднялся со стула, как до этого сделал Чонгук.       — Ладно, мне пора, спасибо за разговор. Передай привет Хесу, — машинально, по старой привычке, выпалил Чонгук, и тут же ощутил, как в солнечное сплетение впивается острый, холодный шип отвращения к самому себе.       — Передам, — с той же легкой, ничего не подозревающей улыбкой ответил Тэхён, подмигнув другу на прощание. — Не кисни, друг. Созвонимся.       Когда дверь дома Кимов закрылась, Чонгук тяжело вздохнул. Он чувствовал, как едкая злость в груди медленно сменяется чем-то более тяжелым и гнетущим — то ли жгучей завистью к Тэхёну и его запутанной, но живой семье, то ли глухой тоской по тому простому человеческому теплу, которого у него самого не было никогда.