часть 9. Раздражение или желание?
25 ноября 2025, 03:27***
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кружевные занавески, золотистыми зайчиками играл на стенах. Юри порхала по комнате с тряпочкой в руках, напевая что-то под нос, пока вытирала пыль с комода. Её движения были лёгкими, воздушными, а на губах играла такая дурацкая, такая широкая улыбка, что скрыть её было невозможно. Она и не пыталась. Ёнсу, сидевшая в своём мягком кресле с раскрытым в руках старым романом, наблюдала за ней поверх очков. Улыбка и настроение Юри не остались незамеченными ей. — Что с тобой сегодня, деточка? — наконец не выдержала старушка, поправляя очки на переносице. — Вся сияешь. Небось, что-то хорошее случилось? Юри, словно только и ждала этого вопроса, плюхнулась на край кровати, пружины под ней заскрипели. Она сладко выдохнула, запрокинув голову, и её глаза засияли ещё ярче. — Да ничего особенного, — она мотнула головой, пытаясь смахнуть с лица навязчивую улыбку, но та, предательская, только стала шире. — Просто хорошее настроение. Выспалась и… хорошо позавтракала. — А зачем это Чонгук тебя отпрашивал? — не отступала Ёнсу, и в её взгляде мелькнула хитрая искорка. — Он сказал, у вас важное дело. Не это ли «дело» вызывает у тебя такую улыбку до ушей? Да. Чёрт возьми, да. Это «дело», этот напыщенный индюк с завораживающими тёмными глазами — вот причина её сегодняшнего дурацкого состояния. Вся ночь ушла на то, чтобы перебирать в памяти каждую его ухмылку, каждый взгляд, каждое слово. Богач, у которого, без сомнения, была очередь из моделей и светских львиц. Красавец с телом греческого бога и лицом, которое не выходило из головы. Почему он, чёрт побери, обратил внимание на неё? Простую служанку из приюта? Правда ли, что она ему нравится, как он сказал тогда в ресторане? Правда ли, что он хочет узнать её поближе? Искренни ли были его поцелуи? Ей отчаянно хотелось верить, что да. Хотелось верить всем сердцем, потому что она, кажется, уже по уши вляпалась в этого невыносимого, самоуверенного, неотразимого мужчину. Он бесил её до дрожи в коленях своей невозмутимостью. И в то же время заставлял терять голову, думать о нём в самые неподходящие моменты. — Ваш внук… — начала Юри, снова чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Ну, мы да. Виделись вечером. Он… в знак извинения помогал мне с одним важным секретным делом. — В знак извинения? — брови Ёнсу поползли вверх. — Он что, обидел тебя? — Ну, да, — Юри пожала плечами, делая вид, что это сущая ерунда. — Меня и Лину. Но мы уже всё уладили, так что не волнуйтесь, бабуся. Внук у вас тот ещё хмырь, я вам скажу. — Юри! — воскликнула старушка, — Мой внук не… В общем, бывает вредным, это да. Но в целом — вполне себе хороший мальчик. — Мальчик? — фыркнула Юри. — А сколько ему, этому «мальчику», лет-то? — Двадцать шесть, — ответила Ёнсу, и её взгляд на мгновение стал задумчивым, устремлённым в прошлое. — Время так быстро пролетело… Совсем недавно он был совсем малышом. Двадцать шесть. Такой взрослый. Узнай отец Кан, в какую историю она ввязалась с взрослым, состоявшимся мужчиной, он бы ей голову открутил. А тут ещё в голове всплывали бредовые наставления сестры Толстушки, которые та любила вдалбливать им с Чихё: «Целоваться нельзя до свадьбы!», «Обниматься можно только выше пояса!». Да уж, кажется, она уже согрешила по полной программе и должна быть приговорена к вечным мукам в аду. Ведь вчерашним вечером она за считанные минуты нарушила оба этих священных правила. И, если честно, ни капли не раскаивалась. — О чём задумалась? — раздался спокойный голос Ёнсу, возвращая Юри к реальности. — Да так… Вам пора обед подавать. А я тут языком чешу. — Юри, ну что за выражения! — покачала головой старушка. — Простите, бабуся, — с притворным раскаянием ответила Юри, вставая и поправляя складки на фартуке. — Ждите меня с обедом. — Приноси и свой сюда, — распорядилась Ёнсу. — Посмотрю, как ты усвоила правила поведения за столом. Юри цокнула языком, закатив глаза, но покорно кивнула перед уходом. Может, и правда стоило внимательнее слушать госпожу — как показывает практика, иногда действительно нужно уметь держать нож в ресторане… Мысль оборвалась, когда тёплые крепкие руки внезапно перехватили её за талию, утягивая в боковую нишу коридора. Тихий вздох неожиданности — и она оказалась в объятиях Чонгука. Сонного, с растрёпанными волосами и до одури милого в таком домашнем виде. — Привет, Юри, — его бархатный голос прозвучал прямо у уха, а ладони скользнули по её спине. — Ты гораздо сексуальнее выглядишь в этой форме, чем в своих глупых штанах. Он облизнул губы с таким откровенно похотливым видом, что тут же получил лёгкий удар в плечо от вспыхнувшей румянцем Юри. — Ничего они не глупые! — надула она губы. — Очень удобные и, между прочим, мои любимые! — Ладно, только не дерись, — засмеялся он, притворно потирая плечо. — Хуже твоих штанов только твоя дурацкая кепка. И снова получил шлепок. — Ай… Солнышко, сейчас рука отвалится… — он сделал страдальческое лицо, вызывая у неё хитрющую улыбку. — Теперь только твой поцелуй успокоит эту боль. — Ну уж нет! Вечно у тебя всё поцелуями решается! Он притянул её ближе, пытаясь чмокнуть хотя бы в щёку, но она ловко уворачивалась в его руках, тихонько хихикая. — Хватит! Сейчас кто-нибудь нас увидит, и мне конец! — Ну тогда я быстренько поцелую — и побежишь. — Не-а! Он покачал головой с видом человека, принявшего твёрдое решение. Нет уж, не отпустит, пока не поцелует. Утренний голод мгновенно уступил желанию прижать к себе эту неугомонную девчонку. Тем более в этой форме, такой коротенькой, где хоть немного угадывались соблазнительные изгибы её фигуры. Он слегка щипнул её за ягодицу сквозь тонкую ткань платья — и, воспользовавшись секундным замешательством, накрыл её губы своими. Мягко, без напора. Смял нижнюю губу, нежно посасывая, затем перешёл к верхней. И получил истинное наслаждение, чувствуя, как всё её тело постепенно расслабляется в его объятиях, как она перестаёт сопротивляться, отвечая на поцелуй с той самой искренностью. Медленно оторвался от её губ, довольная ухмылка не сходила с его лица. Всё шло по плану. Оставалось совсем немного времени до конца спора, и он был намерен ускорить темп, усилив давление своими чарами. — Давай сходим куда-нибудь вечером? — предложил он, не выпуская её из объятий. — Снова? — удивилась Юри. — Ты разве не работаешь? — Сегодня нет. Я знаю неплохой ресторан японской кухни… — Нет, — перебила она, решительно качая головой. — Я выберу сама место, ладно? Сама? В голове у Чонгука на мгновение возникла картина какого-нибудь заведения — столовой её приюта или забегаловки с пластиковой мебелью. Он сдержанно вздохнул. — Ох… Ну ладно. А время? — После того как твоя бабушка уснёт. Не хочу, чтобы ты опрашивал меня снова. Обычно она засыпает в начале десятого. — Хорошо. В девять уже буду собран, буду ждать в машине. — Нет, — снова запротестовала она. — Пойдём пешком. Жди у заднего входа в особняк. Пешком? Он мысленно ахнул. Он не выходил в город пешком целую вечность, разве что на утренние пробежки. — Пешком? — переспросил он с лёгким недоумением. — Ты уверена? — А что, ваше величество привыкло греть попу на сиденье мерседеса? — уколола она его, явно получая от этого удовольствие. — У меня не мерседес, — парировал он, слегка задетый за живое. — И да, я привык к удобству. Но если ты так хочешь… я согласен. — Отлично, — прошептала она и, сама не зная зачем, нежно чмокнула его в уголок губ. Он не заставил себя ждать и моментально ответил ей таким же лёгким, но метким поцелуем, куда успел. Пальцы его в это время непроизвольно перебирали складки её платья на талии, чувствуя тёплое, податливое тело под тонкой тканью. Ладонь скользнула вниз, коснулся её ягоидиц, сжимая слегка, и она вздрогнула, но не отстранилась, а лишь прижалась чуть ближе. Он чувствовал, как бьётся её сердце — учащённо, возбуждённо, чувстовал как под ладонью горит её тело, и сам непроизвольно заводился. Возможно спор и не так плох — иметь под боком девчонку для утех, дразнить, играть. Наблюдать, как её стены рушаться, как его обояние и харизма всё ещё работают, принсоило ему истинное удовльствие. И в очередной раз он позволяет себе поймать её губы, так влажно и уже привычно. Наконец, она мягко высвободилась из его рук, сделав шаг назад. — Мне пора. — Угу, — кивнул он, его взгляд всё ещё был прикован к её распухшим от поцелуев губам. Она помахала ему рукой, разворачиваясь к выходу из ниши. — До вечера, — бросила она через плечо. — До вечера, солнышко, — ответил он, подмигнув ей вслед.***
Чонгук спустился в гостиную спустя пятнадцать минут, сменив пижаму на просторный черный лонгслив и мягкие спортивные штаны. На диване, широко раскинувшись, сидел Хосок. В его руках глянцевый новостной журнал, но взгляд уткнулся куда-то в пространство над страницами. — Привет, дядя, — голос Чонгука прозвучал негромко, нарушая тягучую тишину. Хосок медленно перевел на него взгляд. — О, Гуки. Как спалось? — Нормально, — кивнул Чонгук, опускаясь в соседнее кресло. — Выспался. Короткая фраза повисла в воздухе, и оба понимали — продолжения не последует. Сегодня был тот самый день. Годовщина, что навсегда разделила их жизни на «до» и «после». Шесть лет. Казалось бы, целая вечность, но для Хосока время, видимо, застыло в том роковом моменте. Чонгук, разминая пальцы, осторожно нарушил молчание: — Поздравил уже Сокджина? Губы Хосока дрогнули, сложившись в горькую складку. — Да, — выдохнул он, и слово далось ему с видимым усилием. — Как всегда. А ты? — Зайду позже, с ребятами. Должны вот-вот подойти. Словно подслушав их разговор, дверь в холле бесшумно распахнулась, впуская в особняк оживленные голоса. На пороге гостиной возникли Чимин и Тэхён, а за их спинами виднелась фигура Сонга. — Доброе утро, Хосок-щи! — хором поздоровались парни, по очереди обмениваясь с мужчиной крепкими рукопожатиями. Хосок, ненадолго оживившись, окинул парней оценивающим взглядом, и на его лице на мгновение проступила улыбка. — Вымахали, чертята! Когда уже обзаведетесь семьями-то? Небось, всё девиц по клубам обиваете? Чимин рассмеялся, взъерошивая собственные волосы. — В процессе, дядя Хосок! Обещаю — будете первым в списке приглашенных. Тэхён легонько толкнул друга локтем в бок, давая понять, что шутки насчет его сестры лучше оставить при себе, и поспешил сменить тему: — Решили навестить Джина. Принесли ему кое-что. Не уверен, что обрадуется, но… попытка не пытка, верно? Чонгук поднялся с кресла, его движения были плавными и уверенными. — Ага. Идем. После, если хотите, останетесь перекусить. Троица направилась к широкой лестнице. С каждым шагом по ступеням их настроение становилось все более сдержанным. Эти ежегодные визиты с каждым разом давались тяжелее. Время, которое, как говорили, лечит, здесь оказалось бессильным. Сокджин не залечивал раны — он лишь глубже укутывался в дебри своего одиночества, с каждым годом все прочнее запирая дверь в тот мир, что остался за пределами его комнаты. Чимин, обычно не переживающий от простых поздравлений, нахмурил брови, понизив голос до шепота: — Черт, даже не знаю, что и сказать… Сердце разрывается, глядя на него. Но тащить его насильно снова бесполезно, да? — Бесполезно, — тихо, но твердо согласился Чонгук, не замедля шага. — Но он всегда слушает. Несколько слов от нас… он это ценит. В этом я уверен. Они замерли у знакомой, наглухо закрытой двери. Тишина по ту сторону казалась зловещей. Обменявшись красноречивыми взглядами, Тэхён, собравшись с духом, постучал костяшками пальцев. Раздался короткий, невыразительный отклик: — Войдите. Трое друзей, словно по команде, расправили плечи и вошли не как в склеп, а как на праздник, который вот-вот должен начаться. — С днем рождения, именинник! — Тэхён буквально ворвался в комнату, озаряя ее своей самой солнечной улыбкой. Чимин и Чонгук тут же подхватили его ноту, заполняя пространство поздравлениями и шутками. Они обступили инвалидное кресло, в котором сидел молодой человек. Ему сегодня исполнялось двадцать шесть. Но в его глазах, некогда таких же живых и озорных, как у них, не было и намека на праздник. Лишь усталая, натянутая улыбка, в которой, возможно, теплилась искорка настоящей радости при виде старых друзей. — С днем рождения, братец, — Чонгук присел на край аккуратно застеленной кровати. Сокджин кивнул, его пальцы бессознательно теребили край одеяла на коленях. — Спасибо, что заглянули, ребята. — А мы не с пустыми руками! — Чимин шагнул вперед, с трудом удерживая в руках огромный, ярко упакованный пакет. — Держи, поздравляем от всей души, Джин-и! Сокджин нехотя принял тяжелую ношу. Он терпеть не мог эти ежегодные подарки — немые напоминания о том, что этот день вообще существует. Однако размер свертка заставил его насторожиться. — Наверное, целое состояние потратили, — пробормотал он, сдирая упаковочную бумагу. Под слоем картона и скотча скрывалась коробка невероятных размеров. Сокджин замер, его глаза, широко распахнутые от изумления, скользили по знакомому логотипу. Это был легендарный «Титаник» — коллекционный набор Lego, самый сложный и масштабный из всех, что он видел. Комната и так напоминала музей, где на полках в идеальном порядке стояли десятки собранных им моделей — целые города, самолеты. Но этот… — Это что… Это же… «Титаник»? Настоящий? — его голос, обычно такой ровный и бесстрастный, дрогнул от волнения. — Самый что ни на есть, — улыбнулся Чонгук, наблюдая, как по лицу брата наконец-то пробегают живые, настоящие эмоции. — Нравится? — Да… — Сокджин смотрел на коробку с восторгом, который не мог скрыть. — Спасибо, парни. Это… невероятно. — Эй, хватит хмуриться, старина! — Тэхён дружески хлопнул его по плечу. — Теперь у тебя будет самый крутой корабль! — Если захочешь компании… зови. Соберем вместе, — тихо предложил Чонгук. В его памяти всплыли картины далекого прошлого: они вчетвером, еще детьми, часами сидели на полу в этой самой комнате, окруженные разноцветными детальками. Тогда они строили не просто замки — они строили свои мечты, свои фантастические миры, безграничные, как их будущее. И Сокджин, самый младший и самый азартный, всегда был их вдохновителем. Теперь его мир сузился до размеров этой комнаты, но они были здесь, чтобы напомнить: мост через пропасть, разделившую их жизни, все еще существует. Сокджин уже давно забыл, как это — чувствовать себя частью чего-то. Забыл, что такое дружба, что такое громкий смех, вечеринки, объятия при встречах. Всё это исчезло в тот момент, когда он сам же и запер себя в четырёх стенах своей комнаты. Он выбрал эту тишину, выбрал закрытые двери, выбрал невидимость. И теперь жил так, словно мир снаружи существовал отдельно от него. Гостей он почти не принимал. Даже из прислуги впускал к себе только Сонга — и то потому, что платил ему отдельно за уборку. Никаких лишних взглядов, никаких вопросов, никакой жалости — только чистота и дверь, снова закрывающаяся за спиной дворецкого. Сонг давно понял правила и не пытался их нарушать. Инвалидная коляска стала частью Сокджина шесть лет назад. Шесть долгих, вязких лет, каждый день которых начинался с одного и того же воспоминания — о человеке, которого он больше не называл отцом. О Хосоке. О его ошибке, которая стоила сыну нормальной жизни. И если когда-то эта тема вызывала в Сокджине истерики, злость, приступы отчаяния, то теперь она превратилась в холодный, твёрдый камень внутри. Он не обсуждал это. Не хотел. Не собирался. Это его рана, его проклятие. Хосок же… жил будто ничего не произошло. Гулял, пил, шутил, работал, снова пил, заводил женщин, разбрасывался деньгами, как будто мир обязан был принимать его таким, какой он есть. Мерзкий. Отвратительный. Такой, от одного имени которого у Сокджина начинало сводить желудок. И да, именно он виноват в том, что его сын теперь прикован к коляске. Виноват в том, что Сокджин не может пойти с Чонгуком на пробежку. Виноват в том, что не может сорваться с Тэхёном на вечеринку, как они делали раньше, или посидеть с Чимином в ресторане, болтая о пустяках. И что хуже всего — рядом с ними теперь неловко. Слишком неловко. Они ходят. Они смеются. Они строят планы, влюбляются, ссорятся, мирятся. Живут. А он — нет. Он просто существует. И от этого становилось страшно. Страшно, потому что когда-то он был таким же. — Ты… не простил отца? — первым нарушает тишину Чонгук. В комнате сразу становится как-то пусто, будто воздух сам решил замереть. Сокджин не шевелится. Не смотрит. Даже не моргает. Просто продолжает смотреть в одну точку перед собой, будто Чонгука вообще не существует. Чонгук нервно прокатывает языком по пирсингу, бросает на друзей короткий взгляд, и всё же снова пытается: — Дай ему шанс, а? Твой старик реально старается… И вообще… может, выйдешь хотя бы во двор? Мы поможем, если… — Спасибо, за подарок, парни, — перебивает Сокджин. — Но вам, кажется, уже пора. Никаких эмоций. Ни злости, ни раздражения. Даже не просьба — просто утверждение. И все трое понимают, что разговор окончен. — Увидимся, дружище, — неловко говорит Чимин, чуть склоняя голову, будто извиняется за сам факт своего присутствия. Они один за другим выходят, стараясь не шуметь дверью, хотя это, конечно, глупо — Сокджину всё равно. Когда дверь закрывается, напряжение в коридоре чуть ослабевает. Тяжесть, что давила на грудь каждого из них, уходит, но осадок остаётся. Им искренне жаль его, но все трое прекрасно понимают: как раньше уже никогда не будет. — Теперь я понимаю, почему Хосок-щи бросил пытаться, — вздыхает Тэхён. — Что должно произойти, чтобы он вышел хоть куда-то? — Не забивай голову, Тэ. Он упрямый и принципиальный до ужаса. В этом доме все пытались его вытащить — кроме прислуги, конечно. Даже бабуля пыталась. Но… — Чонгук пожимает плечами. — Это его выбор. Как бы нам ни было грустно, мы должны смириться. Он хлопает друзей по спинам. — Пойдёмте перекусим? Я голоден, как волк. Оба кивают, даже без слов. Потому что что тут ещё скажешь? И уже через пару минут эта сцена начнёт стираться у них из головы — ровно до следующего дня рождения друга. Когда всё повторится снова.***
Юри, как всегда верна своему образу, в широких джинсах, потрёпанной зипке, шагала уверенно. Чонгук шёл рядом уже заранее зная, что пытаться наряжаться рядом с ней не надо. Теперь он понял: стоит ему надеть хоть что-то посолиднее, и они вдвоём выглядят будто строгий отец, выгуливающий своего проблемного сына подростка. Поэтому сегодня — только тёмные слегка широкие джинсы и лёгкая льняная рубашка. Никаких пиджаков, никаких часов за пару тысяч. Минимум стиля, максимум незаметности. — Ты так и не сказала, куда мы идём, — бурчит он, оглядываясь вокруг. — Мы идём в самое лучшее место на свете, — Юри даже не оборачивается. — Поверь, это куда лучше твоих ресторанов. — Я уже боюсь, честно говоря, — он снова меняет взгляд: то на неё, то на облезлые стены домов, то на узкие тротуары, где потрескавшийся асфальт выглядел так же плохо, как и её одежда. Он и не удивлялся, что она привела его в такую часть города, но непривычное чувство лёгкого отвращения уже было в голове. — Боишься, что будет невкусно? — она кидает взгляд на него. — Нет… — он кривит лицо. — Что я получу несварение. Юри фыркает. — Там всё проверено, лучшие повара. Но даже если так — от поноса ещё никто не умирал. Господи… Не стыдно ли ей вообще такое говорить? — Ты хотя бы иногда следишь за языком, солнце? — он проговаривает почти нежно, но с ноткой отчаяния. — А что я сказала? У богачей поноса не бывает? — Юри… — Ну что? — Диареи. Или расстройства… желудка. Но не «поноса». — он потирает переносицу, как будто это больно слышать физически. — Ладно, диарЭя так диарЭя. Я запомню. — она резко тормозит. — Мы пришли. Перед ними — небольшое здание с тусклой вывеской «Пиццерия». Без картинок, без названия. Никакого бренда и атмосферы. Просто слово и старые двери, но снаружи выглядит не так уж плохо. Юри хватает его за руку и тащит внутрь, а Чонгук не сопротивляется. Сегодня он должен быть мягким, покладистым. Сроки давили, и он это прекрасно понимал. Как только они переступают порог, он выдыхает. Нет, это не то, что он себе представлял. Он ожидал толпу народа, грязь, липкие столы. А здесь — тёмные стены, чистые круглые столики, несколько диванчиков в углу, мягкий приглушённый свет. Почти уютно. Почти. Юри сразу подлетает к кассе. — Привет, Кривой! — орёт она. Мужчина средних лет оборачивается, и у него лицо сразу светлеет. — Оо! Хулиганка! Где пропадала? Я уж думал, забыла нас. — Да куда я вас забуду? Просто я теперь работаю, недалеко, но времени приходить почти нет. — Вот как… А Чихё где? — В монастыре. — Юри скользит глазами по Чонгуку, который стоит чуть поодаль и брезгливо осматривает помещение. — А я сегодня со своим начальником, — добавляет она тихо, — так что нам две самых вкусных пиццы. Чонгук, какую газировку ты будешь? Он слегка растерян. — Ну… колу, если есть. — Тогда ещё две коллы, — кивает Юри и выкладывает на стойку купюры и пару мелких монет, выловленных из кармана джинс. Мужчина забирает деньги, печатает чек и уходит на кухню. Заведение пустое, сейчас вечер, самый тихий час. Люди здесь обычно появляются либо позже глубокой ночью, либо днём на обед. Юри кивает Чонгуку, и идёт к угловому дивану, это их с Чихё «место», хотя она сама мысленно поправляет: вернее, было их место. Чонгук не садится напротив — садится рядом. Сразу. Еле заметно прижимается боком. — Я взяла на свой вкус… Но обещаю, будет очень вкусно, — она говорит чуть смущённо, но старается не выдать волнение. — Я верю. Ты же часто здесь бывала? — он отвечает мягко, и его пальцы постепенно крадутся к её талии. — Да. Пицца у Кривого — самая лучшая. — Почему «Кривого»? — спрашивает он, заранее понимая, что ответ будет… в её стиле. — Да у него, если прямо идёт, спина в сторону косится. А когда пьяный — вообще умора. Самое подходящее погоняло. — Погоняло… — Чонгук мысленно задыхается. Боже. Когда она перестанет убивать его этими словечками? — Ну, прозвище. Я опять неграмотно сказала? — Да. Так говорят только зеки и отморозки. А ты — девушка. Твои губки не для таких грубостей, солнце. Он подвигается чуть ближе. — Твои губки только целовать хочется, — шепчет он, скользя ладонью по её колену выше, приближаясь к её лицу. — Поцелуй. Он целует. Нежно, как умеет. Уже научился, уже разгадал, что она стесняется, что сначала позволяет лишь слегка сминать губы, чуть-чуть оттягивать, а потом сама шире открывает рот, позволяя скользнуть языком по своему. Так и происходит, сладкие причмокивания звучат пошло в тишине заведения, в животе снова расплывается тепло от его рук, от его губ. Ему уже не так противно, как в самый первый раз. — Юри! Заказ! — кричит Кривой. Она отлипает от Чонгука, сияя, как полярная звезда. Собирается встать, но он сжимает её бедро — мягко, но уверенно, давая понять, что сам принесёт поднос. Юри поджимает губы, всё ещё горячие, и смотрит, как он идёт к стойке. Пицца на подносе выглядит вполне себе аппетитной и даже пахнет на удивление вкусно, у Чонгука в желудке даже приятно тянет от ожидания приёма пищи. Когда садится на место, сразу обращает внимание на горящие глаза Юри. Ну точно ребёнок, ещё и ладони потирает друг о друга. Сразу хватает кусок, поднимая за ним тянущиеся ниточки сыра. — Эта с грибами, просто обалденная. Попробуй её первую. Тянет кусочек ко рту, но краем глаза замечает как Чонгук, облокотившись локтем о стол приоткрыл рот, ожидая чего.? Что она покормит его? Он кивает в сторону пиццы, замечая её удивление, и она подносит свой кусочек к его рту. Он делает укус, небольшой, а она ждёт реакции, будто сама приготовила это. Чонгуку вкусно. Жирновато, но грибы тут действительно к месту. Мысленно он благодарит высшие силы за то, что хотя бы еда неплохая, притворятся ещё и в том, что ему вкусно, было бы невыносимо тяжело. — Ммм, — жуёт, глядя на Юри. — Неплохо. Она сразу широко улыбается. Рада что ему понравилось и сразу подносит кусочек, позволяя укусить ещё раз, а после нетерпеливо откусывает сама, прикрывая глаза от удовольствия. — У тебя был парень когда-нибудь? — Резко задаёт ей вопрос, потягивая колу через трубочку. — Нет… к чему такие вопросы? — Юри делает вид, что ничего особенного, но пальцы всё равно нервно крутят салфетку. Чонгук откусывает ещё кусок, взяв уже новый, медленно жуёт, будто собираясь с мыслями. — Просто… интересно, — делает ещё глоток колы, наблюдая за ней из-под ресниц. — Такой характер… такой язык… а кроме меня не нашлось ни одного смельчака? Юри хмыкает. — Не нашлось. Я и не искала. Он улыбается краешком губ. — А теперь нашла, да ещё и какого красавца. Она фыркает, пихает его плечом. — Красавца? Бестыжий ты, вот кто. — Зато честный, — он наклоняется ближе, хочет что-то сказать на ухо, но в последний момент передумывает и просто смотрит на неё. — Но если честно… я думал, что у тебя точно были парни. Ну… такие же дерзкие, как ты. — Не было. И что? — она снова берёт кусок пиццы, но смотрит не на еду. — Ничего. — он делает голос мягче. — Просто странно. Ну значит буду первым. Юри моргает, не понимает, как реагировать. Лёгкое смущение поднимается на щеки, и Чонгук это замечает. Ему даже нравится, как она смущается. Но редко. — А ты? — она откашливается. — У тебя было много девушек? — Хм… — тянет. — Достаточно. — Вот, как и думала — бабник. — Только знаешь что? — он приближается почти вплотную, его плечо касается её. — Ни одна из них не кормила меня пиццей. Сама. — Да ты просто рот раскрыл, как птенец! — она вспыхивает. — Мм. Но ты же покормила, — он смотрит ей в глаза, чуть затягивая момент. Юри кусает губу, но тут же отводит взгляд в сторону. — Замолчи уже, — бурчит, но кусочек пиццы всё равно подносит к его губам. — Ешь давай. Ему становится странно приятно. Почти опасно приятно. Пицца постепенно исчезает с тарелок, но напряжение между ними наоборот растёт. Чонгук отрывает бумажный край от коробки и крутит между пальцами. — Давай я заплачу. Сколько там вышло? — он уже держит карточку. Юри поднимает бровь. — Я уже заплатила. — Ну тогда верну тебе, — он кладёт кошелёк на стол, начинает искать наличку. — Сколько? — Нисколько, — она берёт его руку и отталкивает слегка. — Я не нуждаюсь. И должна тебе с прошлых прогулок. — Да это не вопрос нужды. Это нормально, когда мужчина платит, — он произносит это ровно, но чуть с нажимом, линию между «предложением» и «обязанностью» Юри слышит сразу. — Нормально? — она усмехается тихо. — Нормально — это когда люди едят пиццу и не меряются кошельками. — Я не меряюсь, — он поднимает взгляд. — Просто хочу компенсировать. — А я не хочу, чтобы мне «компенсировали». Он раздражённо щёлкает языком. — Господи, Юри, что в этом такого? Я плачу везде — и никто из-за этого не делает трагедию. — Так иди плати в своих ресторанах, — она откидывается на спинку дивана. — Здесь я сама справлюсь. Он замолкает на секунду, смотрит на неё, как будто не верит. — Ты серьёзно? Это же копейки. — Копейки для кого? Для богатого сынка? — говорит она это почти спокойно. И он взрывается. — Опять. — он стучит пальцами по столу. — Ты просто не можешь удержаться, да? Всегда надо вставить про деньги. — А ты всегда пытаешься показать, что у тебя их больше, — парирует она. — Даже когда их показывать не надо. Он закрывает кошелёк с таким звуком, будто захлопнул дверь. — Я просто попытался быть вежливым. — Да ты попытался показать, что платишь за бедную девочку, — она сжимает кулаки, чтобы не вздрогнуть. — Что у тебя есть, а у меня нет. — Потому что у тебя действительно нет! — он повышает голос, но быстро гасит его, понимая, что сорвался. — Ты сама постоянно говоришь, откуда ты. Всё время подчёркиваешь это. Что это — гордость такая? Юри встаёт, так резко, что в голове ощущается лёгкое головокружение. — Если тебе стыдно сидеть со мной — так скажи. — Это не я стыжусь! — он тоже поднимается. — Это ты ведёшь себя так, будто бедность — это медаль. Будто она делает тебя лучше и чище. — А ты ведёшь себя так, будто твои деньги делают тебя умнее. Пауза. Та самая, когда все слова уже сказаны, но они продолжают жечь. Он смотрит на неё долго, потом медленно забирает телефон и кошелёк со стола. — Я выйду. Подожду на улице. Если хочешь — подойдёшь. Если нет — вернусь сам. Он разворачивается и уходит, а Юри остаётся стоять, прикусив губу, будто удерживая ещё одно слово. Одно лишнее. Но она его сглатывает. И только после того, как дверь закрывается, позволяет себе выдохнуть — коротко, больно.***
Когда она выходит из пиццерии, дверь закрывается так тихо, будто сама боится нарушить ту напряжённую паузу, что повисла между ними, и Юри, не пытаясь догонять, идёт за ним в нескольких шагах, сохраняя дистанцию, которую они оба создали в момент ссоры, поэтому дорога до дома превращается в длинную прогулку, где шаги отдаются эхом по узкой улице, а каждый малейший звук — машина, телефон издалека, чей-то смех — раздражает Чонгука ещё сильнее, чем должны бы. Он идёт быстро, но не настолько, чтобы она отстала, и злость внутри не исчезает, наоборот, с каждым шагом будто нарастает, прокручивая в голове её голос, её фразы, эти вечные подколки про богатство, про разницу между ними, про то, что он «зазнавшийся», «слишком хороший», «слишком папенькин сынок», и он ловит себя на том, что сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладонь, потому что… ну почему она всегда всё портит? Он косится на неё краем глаза, наглая, говорит, что думает, не выбирает слова, не фильтрует интонации, и считает, что прямолинейность — это достоинство по умолчанию. А он… он ненавидит, когда его пытаются приравнивать к чему-то грязному, дешевому, второсортному, и да, он богатый, и да, он этим гордится, потому что это лучше, чем ходить в оборванных шмотках, это лучше, чем говорить грубо, это лучше, чем жить в вечной борьбе, в вечном напряжении, в вечном «я не такая, как вы», и злость снова подступает. Он себе повторяет почти как мантру — терпеть, немного, всего чуть-чуть, дотянуть до конца недели, дождаться подходящего момента, переспать, закрыть эту историю, вычеркнуть и не вспоминать, как страшный сон. И пусть она потом строит из себя кого угодно, пусть продолжает говорить свои колючие слова, пусть дальше идеализирует бедность — главное, что к тому моменту она будет уже просто частью списка его ошибок, и всё. Но стоит ему снова бросить взгляд на её спину, на эти чуть опущенные плечи, на её молчание, которое не похоже на упрямство, скорее на то непонятное состояние, когда ей одновременно и стыдно, и обидно, и она изо всех сил пытается не показать этого, и у него внутри что-то неприятно ёкает, будто он сам только что сказал лишнее, хотя не он начал, не он перешёл на личности, не он сделал больно первым. Он отводит взгляд вперёд, сжимает челюсть, почти слышит собственный пульс в ушах. Когда в последний раз он ощущал весь спектр эмоций за пару часов? Никогда, только с этой девчонкой рядом. Главное — дойти до дома. Потому что если он сейчас откроет рот, он скажет много того, что потом придётся жалеть. Доходят до особняка они так же тихо, как и шли половину пути — каждый с головой, забитой своими мыслями, и если у Чонгук в голове звучало одно и то же раздражённое, упрямое «скоро эта быдланка исчезнет из моей жизни, осталось чуть-чуть, потерпеть», то Юри шла как будто с каждым шагом ощущая неприятную тяжесть в груди, потому что она уже знала: вечер испортила именно она, снова ляпнула лишнее, снова не удержалась, и это был тот редкий день, когда ей действительно хотелось, чтобы всё прошло хорошо, потому что не думать о Чонгуке она уже не могла. Особняк встречает их полутёмным, мягким светом ночных ламп, и они заходят внутрь почти синхронно. У двери в её комнату останавливаются, но никто не делает первый шаг — просто стоят, молча, дышат чуть прерывисто, и Юри опускает голову, будто рассматривает свою обувь, хотя на самом деле просто не знает, что сказать, как сгладить. И Чонгук, как ни странно, делает это первым. — Юри. — он чуть наклоняется, берёт её за подбородок, поднимая её лицо к себе, взгляд мягче, чем минуту назад на улице. — Вечер был хорошим. Просто… давай договоримся не поднимать эти темы больше. Ладно? Он сам удивляется тому, как спокойно это звучит, будто злость растворилась где-то по дороге, оставив только чувство усталости и желание не портить всё окончательно. — Хорошо. Прости. Я… — она не успевает договорить. Он целует — коротко, быстро, почти сухо, как точку в конце разговора, и разворачивается, уходя по коридору. У неё от этого поцелуя буквально перехватывает дыхание. Не обиделся. Поцеловал. Значит… всё нормально? Она не знает, но сердце бьётся так, будто кто-то подбрасывает его в грудной клетке. В комнате она, стараясь не шуметь, почти срывает с себя вещи, меняет на тонкие пижамные штаны и белую мягкую кофточку, снимает резинку и закалывает волосы, чтобы не падали на лицо. Пить хочется, кажется от волнения и остаточного напряжения. Тихо выходит в коридор босиком, ступая аккуратно, чтобы не разбудить соседок, и только поворачивает к кухне, как видит силуэт — Чонгук стоит у стола, тоже переоделся. Неловкость накрывает её мгновенно: они только что попрощались, только что всё закрыли, и вот — снова встретились, даже двадцати минут не прошло. — Я… просто попить, — почти шепчет она, не понимая, должна ли улыбнуться или исчезнуть. Он молча делает шаг назад, уступая место у графина, прислоняется к столу, и она, чувствуя, как пальцы предательски дрожат, наливает себе воду. Чувствует, что он не уходит, что его дыхание где-то рядом, и в этой тишине оно ощущается сильнее, чем любой звук. Она отпивает немного, ставит стакан, и резко оборачивается, намереваясь уйти как можно быстрее, но Чонгук оказывается быстрее. Одним движением притягивает её за талию, обхватывая крепко, уверенно, но не грубо, и её тело автоматически замирает. — Юри, — он произносит её имя тихо, почти выдыхает его ей в висок. — Я не хочу больше бегать от этой темы. Я уже говорил… и скажу ещё раз. Он проводит ладонью по её щеке. — Ты нравишься мне. И я не могу перестать о тебе думать. Понимаешь? Её пальцы судорожно сжимаются на его ночной рубашке. Понимает ли она сама — ещё не факт. Но слышит — отчётливо. И от этих слов её ноги будто становятся ватными. Он сел на деревянный кухонный стул, потянув её за собой, и она оказалась на его коленях, устроившись так, что её ноги охватили его мощные бёдра. Поза была настолько интимной, что у нее перехватило дух. Сквозь тонкую ткань пижамных штанов она чувствовала каждый напряженный мускул его ног, жар, исходящий от его тела, и ту самую твердую, настойчивую выпуклость, что упиралась в самое мягкое место между ее ног. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Его ладонь скользнула по ее спине вниз, плавно и властно, и остановилась под её ягодицами. Пальцы впились в мягкую плоть, оценивающе сжимая, и сквозь тонкий хлопок пижамы он прекрасно ощущал всю её нежность. Он не сдерживался, притянул ее еще ближе к себе, заставив ахнуть и инстинктивно вцепиться в его плечи. В этой пижаме она завела его моментально. — Чонгук… — ее голос дрогнул, пробиваясь сквозь нарастающее возбуждение. — Ты не шутишь надо мной? В ответ он лишь мягко кивнул, придерживая ее одной рукой за попу, вторую руку перевел ей за затылок. Его пальцы впутались в волосы у основания шеи, заставляя ее слегка запрокинуть голову. Он притянул ее к себе, и его губы обжигающе горячими прикосновениями легли на нежную кожу ее шеи. Он не целовал, а скорее мазал, водил губами и языком, заставляя ее трепетать и прерывисто вздыхать. Каждое прикосновение било током прямо в низ живота. — Не шучу, Юри, — его голос был низким, густым, как мед, и он шептал прямо в её кожу, сопровождая еще одним влажным поцелуем. — Хочу тебя всю… очень хочу. И это была правда. Его член ныл, сдавленный ее весом и собственной одеждой. Вся злоба и раздражение растворились, уступив место жгучему желанию. Он не планировал эту встречу на кухне, но теперь ему было плевать. Сейчас его задачей было стереть последние следы её сомнений и полностью разрушить ее хрупкие границы. Он нашел ее губы, впился глубоким, влажным, требовательным поцелуем. И она ответила, сдавшись полностью, крепче обвивая его шею руками. Его слова сладкой, густой массой разливались по ее телу, растопляя остатки страха. Между ног предательски намокло, а разум окончательно отключился, уступив место инстинктам. Она влюбилась. Влюбилась в Чонгука. — Ты тоже нравишься мне… — прошептала она ему в губы, стесняясь своих слов, и сразу же, будто чтобы скрыть смущение, снова поцеловала. Да. Победа. Полная и безоговорочная. У него даже закололо внутри от ее простого признания. Так быстро сдалась, значит, он все еще тот, кто может заставить любого потерять голову. И неважно, что она грубая оборванка. Важно, что теперь она в его власти. Он медленно, не отрывая губ от ее кожи, опустил руки к застежке ее кофты. Маленькие пуговички-кнопки поддавались с тихими щелчками, одна за другой. Он не торопился, растягивая момент, с наслаждением наблюдая, как учащается ее дыхание, а на щеках разливается румянец. Он стянул кофту с ее плеч, и она, покорная, позволила ткани упасть на пол. Он откинулся назад, чтобы посмотреть на нее. Ее грудь была небольшой, упругой, с бледной, почти фарфоровой кожей, на которой уже выступали гусиные мурашки. Ее соски, темно-розовые и набухшие от возбуждения, напряглись под его пристальным взглядом. Ему понравилось. — Не бойся, — снова прошептал он, и его голос звучал хрипло, почти ласково. Он склонился и начал свой путь. Сначала он просто дышал на ее кожу, заставляя содрогаться. Потом его губы коснулись пространства между грудями, оставляя легкие, едва ощутимые поцелуи. Он двигался медленно, к окружности одной груди, обводя ее языком, заставляя ее впиваться пальцами ему в волосы, не зная, то ли отталкивать, то ли прижимать сильнее. Наконец, его рот нашел её сосок. Он не взял его сразу, а сначала просто коснулся кончиком языка, водя им по напряженному бугорку, чувствуя, как он становится еще тверже. Только тогда его губы сомкнулись вокруг него и его язык начал двигаться, лаская, посасывая. Ощущение было настолько превосходным, что у Юри потемнело в глазах. Волна жара накатила от груди прямо между ног, заставляя ее бедра инстинктивно сжаться вокруг него. Он переключился на другую грудь, отдавая ей такое же пристальное, доводящее до исступления внимание, пока она не застонала, беспомощно извиваясь у него на коленях. Он ещё крепче обхватил её ягодицы и начал двигать ею, задавая медленный, покачивающий ритм. Трение ее мягкого места о его твердую эрекцию через несколько слоев одежды было и мучительным, и невыносимо сладким. — Чувствуешь? — прошептал он ей в ухо, горячим, влажным шепотом, не прекращая движений. — Чувствуешь, как я тебя хочу? Ты такая мягкая… Такая… Он помогал ей, направляя, и вскоре она сама начала двигаться навстречу ему. Она терлась о него, находя точки, которые заставляли ее глаза закатываться от наслаждения. Возбуждение нарастало, как гроза внутри нее. Влажность между ее ног стала обильной, она чувствовала, как ткань пижамы прилипает к коже, и ей было стыдно и одновременно безумно возбуждающе от этой мысли. — Вот так, Юри, — его дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Расслабься… Ее чувства обострились до предела. Она чувствовала каждую шероховатость ткани его рубашки, каждый его вздох, каждый мускул, когда он двигался. Мир сузился до этого стула, до его тела под ней, до его губ на ее коже и до нарастающего желания в самом низу ее живота. Он ускорил движения, сильнее прижимая ее к себе, его пальцы впивались в ее бедра. Она уже не могла думать, только чувствовать. — У меня… никогда не было мужчины, — еле прохрипела Юри. Именно в этот момент что-то щелкнуло в его сознании, и контроль начал ускользать. Мысль о том, что она невинна, что она никогда раньше не была так близко с мужчиной, и что этот мужчина — он, ударила в голову, как крепкий алкоголь. Его эго, пьянеющее от власти и обладания, взыграло с новой силой. Он чувствовал это каждой клеткой: ее доверчивость, ее полную отдачу. Он, опытный и привыкший к играм, сейчас был на грани, как мальчишка-первокурсник, готовый кончить просто от трения, от осознания этого триумфа. Он чувствовал, как она потекла. Сквозь слои ткани ее пижамных штанов и его тонких штанов проступала горячая влага. Его член пульсировал под этой влажностью, каждая жилка налилась кровью, требуя освобождения. — Чонгук… — ее стон был горячим, прямо в шею. Звук, полный мольбы. Он одной рукой крепче вцепился в ее попу, а другой рукой коснулся ее подбородка, заставив оторваться от его шеи и встретиться с ним взглядом. Ее глаза были стеклянными от наслаждения, губы — влажными, приоткрытыми, блестящими от слюны. Вид ее потерянного лица окончательно сорвал ему крышу. Он уже забыл кто она. Забыл про спор. — Да, солнышко, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло и непривычно ласково. И тут он почувствовал это. Ее тело начало дрожать. Сначала мелкой, частой дрожью в ногах, затем судорога пробежала по всему ее телу, заставляя выгнуться в его руках. Она до боли впилась зубами в свою нижнюю губу, пытаясь сдержать крик, но тихий стон все равно вырвался наружу. Ее пальцы впились в его плечи так, что должно было остаться по десять маленьких синяков. Оргазм накрыл ее с такой силой, что она буквально распалась у него на коленях, ее внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг пустоты, и он чувствовал каждую пульсацию сквозь одежду. Он не отпустил ее. Его собственное тело, доведенное до предела ее конвульсиями и этим зрелищем, потребовало разрядки. С низким стоном, заглушающим все остальные звуки, он резко вдавил ее в себя в последний раз и кончил, горячей волной, заливая спермой собственный живот и одежду под ней. Ощущение было липким, пошлым и до одури хорошим. Они замерли, тяжело дыша, в облаке смешанных запахов пота и возбуждения. Ее тело, еще несколько секунд назад напряженное как струна, теперь обмякло, стало безвольным и тяжелым. И тогда, когда дымка возбуждения начала рассеиваться в ее глазах, и в них появилось осознание произошедшего, она резко, будто обожглась, дернулась. Она буквально скатилась с его колен, ее ноги подкосились, и она, не говоря ни слова, не глядя на него, подняла кофточку и пулей вылетела из кухни, оставив его одного. А он остался сидеть на стуле. Опустошенный, мокрый, с медленно остывающим пятном на штанах. Внезапная пустота на коленях и в воздухе была неприятной. И он, Чонгук, который всегда держал все под контролем, чувствовал себя глупо и по-юношески растерянно. Триумф смешался со странной, едкой горечью. Она убежала. И он сидел один, пытаясь понять, что же, черт возьми, только что произошло на самом деле.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!