3

      Наутро Теодор обнаружил по соседству лишь аккуратно заправленную полосатую постель. Капельницы уже не было. Ночные события припоминались тяжело и уже через пятнадцать минут размышлений об этом, Теодор не мог с уверенностью сказать, был ли тут кто-то кроме него на самом деле. В качестве слабого доказательства осталось лишь небольшое пятно крови на одеяле в том месте, где лежала его рука.       После того, как ему позволили сменить бельё (но помыться так и не дали), толстая рыжая медсестра привезла очередную капельницу. Теодор поднял взгляд на пластиковые бутыльки с прозрачной жидкостью.       — Это что? — с тревогой спросил он, сев на койке. — Я не давал согласия.       Окружение покачнулось.       — То же, что и вчера, — апатично ответила медсестра, подсоединив бутылëк к трубкам, и протянула ему руку, чтобы Теодор дал воткнуть в себя иглу.       — Мне вчера никто ничего не сказал, — с язвой в голосе отметил Теодор, игнорируя её молчаливую просьбу.       — У врача спросишь, — раздражённо бросила она, тряхнув ладонью. — Ну? Давай сюда! Или мне медбрата позвать?       — Это неправомерно…       Теодор хотел оттолкнуть эту старую некрасивую женщину, но каждое движение давалось ему с таким трудом, будто он находился под водой. Он махнул рукой, но та была мгновенно перехвачена. Ещё через минуту игла вошла под кожу.       — Нет! Мне нужно в туалет! — Теодор напрягся всем телом и дернулся.       С тяжелеющим каждую секунду ужасом он уже представлял, как снова нассыт под себя.       В руке прострелило болью.       — Ах ты!.. Держите этого! — крикнула она в сторону коридора.       Два уже знакомых ему медбрата вошли в медотсек.       — Да твою мать…       Один из них прижал его руку к койке, пока второй затянул на ней ремень. Больше рукой он двигать не мог. Игла вошла в вену, содержимое капельницы медленно начало вливаться в организм.       Всё смешалось в тëмно-синей дымке.       Капельницы менялись, его кормили, его тошнило и нестерпимо хотелось встать, чтобы размять мышцы. Его куда-то вели, но он будто шёл с закрытыми глазами, хотя всё видел. Вокруг всё было в кровавых лохмотьях. Он рвал и его рвали. Его сильно тошнило. Свет горел, потом тух. Кровавые брызги ложились на его лицо, осколки костей застревали в теле. Его везли на коляске со скрипящими колесами. Свет из окон прерывался тенью, это было похоже на поездку в электричке. Перед глазами маячило красным.       Красные полные губы произносили слова, доносившиеся глухо, с тихим эхом.       Теодор поднял голову, смотря на психотерапевта.       — Как дела, Теодор? — приветливо спросила она, видимо, не в первый раз.       Он моргнул.       — Слышишь меня?.. Молодец. Ты хочешь сменить лечение?       Наверное, он должен злиться. Он должен встать (его ведь даже ничего не держит!), он должен дотянуться до неё, она должна получить по заслугам… Даже если бы у него были на это силы…       Он ничего не хочет. Ему всё равно. Он этого осознания стало тошно.       Он кивнул.       — Тогда закончим курс капельниц и больше не будем их ставить, — миролюбиво ответила она и коснулась его плеча.       Он с трудом сфокусировал взгляд на её лице. Женщина держала две маленьких жёлтых таблетки на раскрытой ладони.       — Открывай рот.       Он отвернулся, чувствуя нарастающую бессильную злость. Она прорывалась из глубин впавшего в анабиоз организма, она пыталась разбудить его, встряхнуть, принудить действовать…       Грубой силой его развернули обратно и попытались раздвинуть челюсти. Теодор оскалился, смотря на женщину и испытывая от её вида такую первобытную ярость, что его глаза начали наполняться слезами.       Коротко замахнувшись, она отвесила ему на удивление тяжёлую затрещину. На секунду Теодор так опешил, что тут же забыл, о чëм думал. Скула и край глазницы сильно горели.       — Открывай рот…       Он бездумно выполнил команду.       — Вот… Никаких больше капельниц… — заботливо произнесла она, положив обе таблетки на язык, а после прислонила к его губам стакан с водой.       Немного воды пролилось на его одежду. Он сглотнул таблетки, пока мягкая рука гладила его по голове.       В медотсек его возвращать не стали. Вместо этого через пятнадцать минут, когда женщина убедилась, что лекарство начало действовать, его отвезли в одну из спален и сгрузили на кровать.       Теодор уже не вырубался, как это неизбежно происходило каждый раз после капельницы, но обстановка вокруг стала мягкой и размытой. Он чувствовал всё неудобство позы, в которой лежал, но сдвинуться при этом никак не мог. Всё, что он мог — втыкать в стенку, покрашенную светло-жёлтой краской, которая, видимо, должна была вернуть ему радость к жизни. Но весь ряд ассоциаций неизбежно заканчивался на пропитавшихся мочой тряпках.       Его снова тошнило.       Со временем шум в голове будто поутих, и Теодор даже смог чуть развести ноги, чтобы лодыжки не врезались друг в друга так больно. Полежав так ещё какое-то время, он смог перевернуться на другой бок. Особо ничего не изменилось, но теперь он по крайней мере мог смотреть в окно.       Оказывается, уже наступила ночь. А он этого даже не заметил. С губ стекала слюна, пачкая собой подушку. Он делал вдох, слушая, как шумит воздух в носоглотке, проходит через трахею, а потом проделывает тот же путь обратно. Он смотрел на маленький, но яркий месяц в окне и абсолютно ничего не чувствовал.       Тёмный силуэт возник снизу, прежде чем Теодор понял, что происходит.       Петтер смотрел прямо на него.       Чувство было такое, будто ему выстрелили прямо в кишечник.       Не может быть…       Теодор сел на кровати. Тело сильно вело и от резкого движения он сразу же завалился в противоположную сторону. Ладонь обхватила металлическое изножье кровати. Напрягая все силы, что у него остались, он поднялся. Опираясь о стену, он дополз до окна, ожидая, что это всё очередная галлюцинация, которая вот-вот пропадет.       Но Петтер и правда стоял за окном. Он едва дотягивался до уровня подоконника и наблюдал за Теодором цепким взглядом. Нос Петтера выглядел гораздо лучше, чем когда они виделись в последний раз. По крайней мере, он был нормальных размеров, хотя кончик насколько кривил в сторону.       Теодор сглотнул. Не может быть. Он пришёл… Как это возможно… Большая рука Петтера указала на задвижку. Кивнув (всё вокруг снова поплыло на несколько секунд), Теодор нащупал пальцами щеколду. Круглая головка никак не хотела поддаваться, скользя от пота, но через пару минут мучений, он всё же смог совладать с замком. Створка сдвинулась с противным скрипом. Побоявшись, что это было слишком громко, Теодор оставил окно открытым наполовину.       — Ну и пиздец… — в полголоса отметил Петтер, быстро осмотрев его. — Боже… Что тут с тобой делают?.. Давай, вылезай отсюда. По его интонации и взгляду Теодор не сразу, но понял — Петтер искренне обеспокоен.       — Сей-час… — протянул с запинкой Теодор и выдохнул, опираясь на подоконник.       Нога поднялась, но тут же врезалась в стенку прямо под окном. Следующая попытка также не увенчалась успехом.       — Бл… — Опустившись на подоконник телом, Теодор попробовал подтянуться и на манер гусеницы выползти на свободу.       — Ебу дал?.. — Ладонь Петтера пихнула его голову назад. — Второй этаж.       Теодор с мукой выдохнул. Второй этаж?.. Это объясняет почему Петтер едва может заглянуть в окно при его-то росте… Запоздало до него дошло, что скорее всего Петтер что-то подставил, чтобы вообще дотянуться до окна.       — Я на седативах, Пит… — заторможено произнес Теодор. — Я не смогу… — Он закрыл глаза, понимая, что призрачная надежда на освобождение тут же растворилась в ночном воздухе. — Прости, Пит, мужик… Боже, я такой тупой, прости меня, Пит…       Вся тяжесть вины единовременно навалилась на него. Зачем он так поступил? С единственным, кто пришёл помочь ему в такой пиздецовски трудный момент. Пришёл вытащить его из этого места, даже после того, что Теодор сделал.       После того, как он так мерзко совратил Марту, хотя прекрасно знал, что она давно нравилась Петтеру. Знал и поэтому скрывал это так долго, как только мог. Но учились они в одной школе и утаить это совсем было невозможно.       Честно говоря, Петтера задело даже не то, что Теодор соблазнил Марту, абсолютно наплевав на чувства друга, а то, как он мгновенно потерял к ней интерес после этого. Марта была хорошей девушкой. Но, пожалуй, слишком доверчивой.       Когда всё вскрылось, прямо за школой состоялся серьёзный разговор, который не мог не закончиться мордобоем на потеху старшеклассникам. В конце концов их всё же растащили, но урон уже был нанесен: все обидные слова сказаны, а у Петтера даже сломан нос.       После этого инцидента, как только Теодор подлечился, его и отправили в данное замечательное заведение.       И всё же. Петтер пришёл на помощь.       — Прости, я такой тупой…       — Эй, хорош… — приглашённо ответил парень. Теодор посмотрел на него и заметил, как ему неловко, но вместе с тем… Пару секунд они поддерживали зрительный контакт. Петтер подтянулся и взял его за руку. — Держись. Мы что-нибудь придумаем.       — Вы?..       — Ты думал, что Олле откажется от такого приключения? — Петтер усмехнулся. — Я его сегодня за забором оставил от греха подальше. Мы тебя уже третью ночь тут высматриваем…       Теодор судорожно выдохнул. Он и подумать не мог, что его друзья пойдут на это.       — Скажите маме. Она заберёт меня.       — Уверен?.. — Петтер с сомнением посмотрел на него.       — Скажи ей, — с нажатием повторил Теодор.       — Я скажу, — кивнул Петтер. — Держись, мужик. Постарайся не пить эту дрянь… Мы тебя не бросим.       Последние слова были сказаны прямо в ухо Теодора, очень тихо, но вместе с тем, с такой интонацией, что Теодор даже не посмел в этом усомниться.       Петтер сжал его ладонь в последний раз, будто передавая часть своих сил. Теодору не хотелось его отпускать, но он заставил себя разжать пальцы.