Глава 19. Я хочу правды, Джордж Уизли

Вьюга наконец утихла, устав, как будто сама продрогла от собственной злости. На смену ей пришло долгожданное утро: мягкое, яркое и ослепительно чистое. Солнце, выскользнув из-за кучевых облаков, легкими золотыми лентами расправилось над Хогвартсом, заставив сугробы на крышах заискриться, как хрусталь. Свет проникал в самые укромные уголки замка, отражался в высоких витражах и будто бы будил стены старинного здания, нашептывая: «Вставай, пора жить». В спальне шестого курса Гриффиндора, согретой дыханием камина, стояла Гвендолин. Её пальцы ловко поправляли гриффиндорский галстук, узел которого никак не хотел ложиться идеально. В отражении зеркала она казалась себе чуть взрослее обычного — усталой, но решительной. Уголки губ дрогнули в почти невесомой улыбке, когда взгляд упал на тумбочку, уставленную пузырьками и флаконами. Среди них, в скромном полупрозрачном бутыльке с темно-коричневым стеклом и шелковым бантом на крышке, выделялись её любимые духи — тёплый аромат карамели с тонкой ноткой пряностей. Гвендолин распылила каплю за ухо — запах мгновенно укутал её мягкой сладостью, напоминая о детстве и беззаботных праздниках. — Ну что, идём? — подала голос Эмили, поправляя ворот мантии. — Идём, — Гвендолин воодушевлённо выдохнула, накинула шарф и перекинула увесистую сумку через плечо. Шелест ткани, хруст снега за окном, далёкое пение птиц — всё казалось вдруг таким живым и значимым. Девушки шагнули в коридор, направляясь к крытым теплицам. Теплица номер три встретила их волной влажного, теплого воздуха, насыщенным запахом земли, пряных стеблей и капель росы. Сквозь стеклянные своды пробивалось утреннее солнце, рисуя на полу танцующие отражения листвы. Потолок был увит сочными виноградными лозами, а в углу журчал крошечный фонтан, в котором купались несколько маленьких фей. Стены, обросшие плющом, казались почти живыми. Над растениями клубился лёгкий пар, будто сама магия витала в воздухе. Многие ученики поспешили снять шарфы и мантии, переодеваясь в защитные плащи. Пуффендуйцы уже достали учебники и терпеливо ждали мадам Стебль, чинно стоя у рабочих столов. А вот Гриффиндорцы, как обычно, влетали с шумом и смехом, напоминая собой стихийный ураган. Гвендолин с Эмили зашли в числе последних, переговариваясь тихо о предстоящем уроке. И вдруг — над их головами пронеслась большая бумажная птица, сверкающая хвостом, как бенгальский огонь. Девушки в последний момент пригнулись, издав синхронный писк. Искры прошлись по воздуху, осыпав снежинки с одного из подвесных папоротников. — Похоже, кто-то опять скучал, — выдохнула Эмили, оглядываясь. Гвендолин подняла глаза — прямо на неё смотрели близнецы Уизли. Их обычно беззаботные лица в этот раз были неподдельно виноваты. Джордж даже замер, держа в руке волшебную палочку и с выражением человека, который очень старался, но не успел. Он будто хотел всё исправить в ту самую секунду, как птица сорвалась с чар. — В своём репертуаре, Уизли, — пробормотала Гвен, отряхивая край юбки от искрящихся бумажек. Тон был холодный, как февральское утро, но в нём дрогнула нотка чего-то иного. Не злости — скорее, растерянности. Отголосок боли, который она пыталась тщательно скрыть под слоем сарказма. Эмили округлила глаза, с удивлением взглянув на подругу. — Ты только что заговорила с ним, — прошептала она. Гвендолин ничего не ответила. Просто отвернулась, направляясь к свободному столу. Под ногами похрустывали магические листочки, а за её спиной в глазах Джорджа зажёгся огонёк надежды — мимолётный, но живой. — Доброе утро, шестой курс, — бодро проговорила мадам Стебель, входя в теплицу, как всегда, вся в земле по локти, с потрепанными садовыми перчатками и широкой ухмылкой. — Сегодня у нас будет… ммм… по-настоящему ароматное занятие. Проверим, у кого есть нос! За её спиной, словно зачарованные, в теплицу въехали две тележки, на которых покачивались массивные цветущие кусты. Цветы выглядели поразительно: крупные синие бутоны переливались, будто их лепестки были сотканы из инея и тонкого стекла. При каждом дуновении ветра или шаге учеников, кусты словно вздыхали — распускаясь и сжимаясь, напоминая медленные вдохи спящего существа. Сладкий и густой аромат мгновенно заполнил теплицу: карамель, мед, мята и что-то острое, терпкое, как корица. Кто-то громко чихнул, а Эмили зажала нос, кашляя в рукав. — Представляю вам: Мглицвет теневой, — с гордостью произнесла мадам Стебель, поглаживая один из кустов. — Очень редкое и чрезвычайно капризное растение. В естественной среде растёт лишь на затопленных холмах северной Шотландии. Используется в мощных зельях памяти, а также в ментальных чарах. Но будьте осторожны! — она прищурилась. — При неправильном обращении вызывает сильные галлюцинации. Некоторые бедняги видели свои худшие страхи... другие - говорили со сломанными чайниками. Учеников пробрал нервный смех. — Сегодня вы будете работать в парах. Один мальчик, одна девочка. Девушки - аккуратные, они будут заниматься стеблями. Парни - земля, корневая система, всё тяжёлое. — О, поверьте, профессор, я сильнее некоторых парней, — буркнула Эмили, закатывая глаза. — Ничего не знаю, мисс Кит, не спорьте. Давайте-давайте, не стойте столбом, — мадам Стебель бодро подтолкнула Эмили к ближайшему студенту Пуффендуя - коренастому и смущённому Дереку, который сразу покраснел по уши. Гвендолин, наблюдавшая за этим со стороны, еле сдержала смешок, прикрыв рот перчаткой. Но её веселье быстро сменилось настороженностью, когда к ней поспешил другой Пуффендуец. — Я… я Курт! — выпалил он, задыхаясь, как будто всю дорогу бежал. Его очки сидели криво, одна дужка зацепилась за волосы, а шнурок от мантии болтался, как ус заснеженного тролля. Он протянул руку для приветствия, чуть не уронив при этом свиток, который держал в другой. — Ты знала, что если размолоть больше восьми стеблей Мглицвета, то можно вызвать галлюцинации, настолько яркие, что человек может сойти с ума? В одном случае студент пытался плавать в кабинете зелий… — Э-э… не знала, — улыбнулась Гвен, вежливо, но всё же с трудом скрывая растерянность. — Но если вовремя среагировать! — Курт поднял палец, будто на сцене. — То можно сварить экстракт желатинового мха и... ГРОХ! Два тяжёлых глиняных горшка с землёй внезапно упали между ними с такой силой, что даже земля слегка дрогнула под ногами. Курт взвизгнул и в панике отступил назад, зацепившись ногой за лейку и рухнув прямиком на мешок с перегноем. — Ну всё, дружище, — сказал Джордж Уизли, отряхивая руки и вставая прямо между Гвендолин и Куртом. Он говорил без злости, но с каким-то притворным сочувствием. — Спасибо за лекцию. Дальше мы с Гвен справимся сами. — Но… но я думал… — Курт поднялся, из-под очков блестели растерянные глаза, а волосы были усеяны клочками мха. — Прости, — добавил Джордж, даже не оборачиваясь, — мы всегда работаем в паре. Он мягко, но уверенно развернул Курта за плечи и направил к группе девушек с Пуффендуя, откуда уже доносился приглушённый смех. Гвен ощутила острый укол жалости к бедняге Курту. На секунду она перевела взгляд на Джорджа: спина прямая, мантию стянул с плеч, рубашка слегка расстегнута, галстук небрежно развязан. Пряный аромат корицы вдруг наполнил её сознание. Сердце пропустило удар. Чтобы скрыть смущение, она резко отвернулась к столу и начала натягивать перчатки. — Не нужно было так с ним, — тихо сказала она, опуская взгляд на инструменты. — Он тебе не подходит, — прозвучал ответ почти шутливо, но в голосе Джорджа проскользнуло что-то совсем не весёлое. Гвендолин сделала вид, что не слышала. Она почувствовала, как дыхание замерло в груди. К счастью, первая часть урока прошла практически в тишине. Всё в теплице словно сдерживало дыхание, погружаясь в вязкое, ароматное облако терпкого меда и холодной мяты, исходящее от Мглицвета. Даже обычно болтливые гриффиндорцы притихли, чувствуя себя как в присутствии чего-то дикого и непредсказуемого. Мадам Стебель вышагивала между рядами, её голос звучал сдержанно и серьёзно, без обычной рассеянной добродушности. — Итак, слушайте очень внимательно. Это не тренировка. Вы работаете с растением, которое в буквальном смысле может вскрыть вам разум, если проявите неосторожность. Ни в коем случае не прикасайтесь к лепесткам голыми руками — ни к свежим, ни к опавшим. Даже через перчатки не трогайте соцветия без команды. Мы начнём с корневой системы. Она взяла длинный нож с изогнутым лезвием, подняла один из горшков и аккуратно начала раскапывать верхний слой земли. — Мглицвет чувствителен к прикосновению. Когда он чувствует угрозу, он выделяет эфирный яд. Он не убьёт, — добавила она, будто между прочим, — но вы не сможете отличить друга от врага ближайшие сутки. А некоторые… могут начать танцевать с тенью. Такое уже бывало. Группа переглянулась. Эмили хихикнула, прикрыв рот перчаткой, но тут же замолкла, встретившись взглядом с мадам Стебель. Гвен стояла, чуть наклонившись над своим столом, вдыхая аромат земли и магии, но не Мглицвета. Пряный запах корицы — тёплый, узнаваемый, невидимый след Джорджа — всё ещё витал где-то рядом, словно играя с её восприятием. Она ощущала его присутствие как напряжённый, горячий разряд молнии. Боковым зрением видела, как он двигается, как легко сжимают перчатки его длинные пальцы. Его локоть иногда случайно касался её руки, и каждый раз она будто получала разряд. Гвен изо всех сил старалась не встречаться с ним взглядом. Она чувствовала, как он на неё смотрит — неровно, неуверенно, не так, как прежде, и в то же время так же… близко. Это убивало её. Внутри всё сжималось: от воспоминаний, от злости, от желания — сказать что-то, схватить за мантию, потребовать объяснений. Или… просто почувствовать снова его руки на своей талии. Но она молчала. Сжала челюсть, сосредоточилась на работе. Пусть эта напряжённая тишина будет между ними, если иначе нельзя. — Очень хорошо, — похвалила мадам Стебель кого-то у другого стола. — Теперь, работая в паре, один из вас начинает ослаблять верхние корешки, а другой — подставляет сетку для пересадки. Не торопитесь. Растение может почувствовать агрессию. Всё должно быть мягко, почти ласково. Гвен услышала, как Джордж тихо втянул воздух сквозь зубы. Он подвинул к ней инструмент — узкую деревянную шпажку с затупленным концом — и молча указал на основание стебля. — Я подкопаю, — сказал он наконец глухо, не глядя прямо, но будто всё же вглядываясь в неё через тень. — Хорошо, — выдохнула она, и сама удивилась, как дрогнул её голос. Они наклонились одновременно, и снова — локоть к локтю, плечо к плечу. Такое близкое соседство в обычный день казалось бы вполне привычным, но сейчас всё внутри Гвендолин горело, как воск у свечи. Она слышала, как Эмили прыснула со смехом в паре столов левее, затем бросила на неё взгляд. Гвен подняла глаза — и получила в ответ гримасу: "Офигеть!" Гвен едва заметно покачала головой, чтобы остановить её, но сама чуть не рассмеялась. Не потому что было смешно. Потому что всё это — Джордж, его молчание, их почти-касающиеся руки, запретное напряжение, пульсирующее между ними — было мучительно, слишком близко, слишком знакомо. — Готово, — пробормотал он, и его пальцы, почти не коснувшись её, подтолкнули сетку под растение. — Осторожнее, — сказала она чуть жёстче, чем нужно. — У тебя слишком грубое движение. — Как всегда, да? — усмехнулся он, не глядя. Но в голосе сквозила боль. Она ничего не ответила. Просто перевела взгляд на Мглицвет. Лепестки еле заметно дрожали, синева их становилась всё ярче под лучами солнца, проникавшими сквозь стеклянные своды теплицы. Свет играл в пыли, отражался от капелек влаги на листве, создавая вокруг почти волшебную ауру. Всё было прекрасно, по-настоящему магически… если бы только не грохотала в груди боль. Ты же сам всё это разрушил. Ты врёшь. Она изо всех сил старалась сосредоточиться, не дать гневу вылиться наружу. Её пальцы дрожали, пока она пересаживала корни в другой горшок. Но мадам Стебель вдруг прошла мимо, и её голос вернул Гвен в реальность. — Очень аккуратно, мисс Гилл. Хорошая работа. Вы с мистером Уизли — как слаженный часовой механизм. Гвен стиснула зубы. Джордж чуть хмыкнул — коротко, почти беззвучно. И она поняла: он услышал это так же, как и она. Удар, метафора, насмешка, невольное напоминание о том, кем они были совсем недавно. Слаженный механизм… А теперь? Обломки, разбросанные по теплице. Солнце высоко стояло над стеклянной крышей, отблескивая на волосах Джорджа, на земле, на листьях. А Гвендолин чувствовала, что проваливается в тень. Внутри неё кипели мысли, ярость, страх — но поверх всего медленно поднималась тоска. И желание — чтобы он просто… сказал правду. Хоть сейчас. Когда вся сложная работа была выполнена, наступила завершающая фаза — требовалось аккуратно обработать листья Мглицвета особым раствором и перенести ключевые свойства растения на пергамент. Над теплицей всё так же дрожало хрустальное солнечное сияние, пробиваясь сквозь стеклянные своды, покрытые мелкими крупинками инея. Внутри же — влажный, тёплый воздух, наполненный сладкими, дурманящими запахами, казалось, обволакивал каждого, замедляя мысли, заставляя сердце биться чуть быстрее, чем следовало бы. Даже звук шагов и голосов приглушался в этом полутуманном мареве, где живые растения будто слушали, смотрели, чувствовали. — Пожалуйста, не подносите раствор для обработки близко к лицу, — строго напомнила мадам Стебель, смахивая каплю сиреневого сока с листа растения. — Постарайтесь не вдыхать пары. Если у кого-то начнёт кружиться голова — немедленно сядьте и не паникуйте. Всё под контролем. Раствор нестабилен только при попадании в слизистую. Повторяю — не подносить к лицу. Гвендолин судорожно оглядела рабочую поверхность стола. Где ножницы? Маленькие, зачарованные садовые ножницы с изогнутыми лезвиями, которыми предстояло аккуратно срезать крайние, наиболее насыщенные листья. Пальцы заскользили по стеклянной склянке, баночке с раствором и толстому учебнику, но нужного инструмента не было. Джордж, заметив её метания, молча придвинул ножницы со своей стороны стола. Он не сказал ни слова — просто наблюдал. Гвен потянулась к ним, и когда их пальцы коснулись одного и того же предмета, лёгкое покалывание пробежало от ладони к плечу. — Гвени, — тихо сказал он, не отпуская ножницы. Словно удар. Это имя. Это его имя для неё. Голос хриплый, чуть срывающийся, еле слышный — но будто заклинание, от которого невозможно отвернуться. Она подняла глаза. Янтарный взгляд Джорджа, всегда тёплый, теперь был почти болезненно острым. В нем — тоска. Мольба. Усталость. Надежда. Сердце Гвендолин пропустило удар. Горло сжалось. — Я больше так не могу, — прошептал он. Слова пронзили, как лезвие. Она почувствовала, как внутри всё сжалось и тут же распалось на тысячи обломков. Но отвести взгляд не смогла. Они стояли, словно в вакууме, где не существовало ни других учеников, ни запахов, ни растения. Только он. Только она. И ножницы, зажатые между ними. — Я тоже, — сказала Гвен, голос дрожал, но она держалась. Держалась из последних сил. Джордж чуть нахмурился, сделал крошечный шаг вперёд, будто его тянуло силой, которая была сильнее его собственного упрямства. — И что же нам теперь делать? — почти шепотом спросил он, не сводя с неё глаз. Гвендолин сжала пальцы крепче на ручке ножниц, и в этот момент... — Мисс Гилл, не отвлекайтесь, — раздался над ухом холодный, как щелчок, голос мадам Стебель. — Вы работаете с нестабильным веществом, если вы забыли. Словно выдернутая из транса, Гвен вздрогнула и резко отдёрнула руки, вырывая ножницы из-под ладони Джорджа. От их прикосновения остался тёплый след. Она бросила взгляд на Эмили — подруга приоткрыла рот, глядя на неё с явным выражением "ты серьёзно?!", почти возбуждённого шока. — Значит, нам нужно поговорить, — выдохнула Гвендолин, почти не двигая губами. Потом чуть громче: — Сегодня вечером. Я дам тебе знать. Джордж кивнул, медленно, почти с облегчением. И снова между ними легла рабочая тишина, но теперь напряжение было иного рода — не глухое и колючее, как раньше, а электрическое, предвкушающее. Вскоре занятие подходило к концу. Большинство пар уже срезали нужные листья, окунали их в маслянисто-серебристый раствор и аккуратно выкладывали на зачарованные тканевые подложки, где те подсыхали, источая едва заметный гудящий звук. — Отлично, — бодро подвела итог мадам Стебель, проходя между столами. — Растения остались целыми, никто не отравился, а значит, я довольна. Все собранные образцы нужно подписать и передать мне, вместе с кратким описанием свойств. Завтра мы продолжим работать над настойкой из корней, так что не теряйте свои записи! Гвен и Джордж работали уже почти без слов, но синхронно — как будто тело знало, что делать рядом с ним. Их движения были чёткими, выверенными, несмотря на дрожь внутри. Когда все листья были обработаны и подписаны, она собрала пергамент, и в последний раз взглянула на Джорджа. Он тоже посмотрел. В этот раз — прямо. Долго. Глубоко. Сегодня вечером. Даже если сердце сорвётся в пропасть — они должны были поговорить.

***

Вокруг царила глубокая ночь. Башенные часы вдалеке пробили полночь — их глухой, колокольный звон прокатился над тёмными коридорами Хогвартса, затихая эхом среди каменных сводов. За окнами женской спальни Гриффиндора кружился редкий снежок, мягко ложась на подоконники и серебряные шпили замка. Спальня девочек была окутана полумраком, разрываемым лишь едва заметным сиянием заклинания Люмус. Под одеялами тихо посапывали три другие девушки, лица которых были освещены рассеянным лунным светом. Где-то в углу постанывал старый кот одной из однокурсниц, во сне, вероятно, гоняясь за мышами. На полу, у кровати Гвендолин, сидели она и Эмили, закутавшись в одеяла, словно в спасательные коконы. На коленях у Гвен лежал скомканный платок — от волнения она то и дело теребила его пальцами. — Так, — прошептала Эмили, подсвечивая пространство перед ними. Её палочка дрожала чуть заметно от предвкушения, или, может, от того, что ей было почти так же тревожно, как Гвен. — Ты говоришь, вы поговорили немного. — Тише, — прошептала Гвендолин, слабо улыбаясь, — ты разбудишь Джесс. Эмили зажала рот ладонью, подавляя восторженный смешок, потом наклонилась ближе. — Ладно, но… это же что-то значит? — она заглянула подруге в глаза, уже серьёзно. — Ты уверена, что хочешь пойти до конца? — Я не знаю, — честно ответила Гвендолин, глядя в пламя кончика палочки. — Но я не могу больше жить, делая вид, что мне всё равно. Мы оба заслуживаем этого. Даже если… — Даже если разобьёт тебе сердце? — тихо добавила Эмили. Гвен кивнула. Тишина повисла между ними на мгновение. — Тогда иди до конца, — произнесла Эмили с мягкой решимостью. Гвендолин достала небольшой листок пергамента. Она написала короткое, но ясное послание: «Буду ждать у камина через десять минут. Г.» — А теперь… — Эмили загадочно прищурилась и полезла в свою тумбочку, откуда достала что-то круглое и пушистое. — У нас нет совы… — Не нужно. Флуффи справится, — с гордостью сказала она, демонстрируя крошечное, свернувшееся в клубок магическое существо — смесь феи и мыши с крыльями из перламутровой пыльцы. Флуффи потянулся, расправил крошечные крылышки и задрожал от холода. — Это… мило. И ужасающе. — Ага, Сэм утром притащил. Он сам найдет адресата, особенно если ты вложишь немного тепла в пергамент. Гвендолин свернула письмо, коснулась его пальцами, как бы отдавая частичку эмоции, и осторожно вложила в лапки крошечному существу. Эмили прошептала. — Petere cor nocturnum, — и Флуффи вспыхнул золотистой искрой, растаял в воздухе и исчез, оставив за собой еле заметный шлейф, пахнущий ванилью и пыльцой. Пару секунд они смотрели в пустоту, а потом Гвендолин выдохнула. — Ну всё. Теперь назад пути нет. — Именно, — прошептала Эмили, хватая подругу за руку. — Ты справишься. Что бы это ни было, оно должно быть наконец произнесено. Это честно. И это правильно. Гвендолин медленно поднялась, накинула шерстяной кардиган и натянула носки до колен. Сердце стучало, будто хотело выбежать вперёд неё. Из сумки у кровати она достала свёрток писем — те самые, что передала Алисия. Пальцы дрогнули, когда она прижала их к груди. Эмили поднялась тоже, помогла ей расправить капюшон кофты и сказала с улыбкой. — У камина, как в романах. Только не забудь: ты — не героиня, которую спасают. Ты сама всё решаешь. Гвендолин кивнула. Она подошла к двери, приоткрыла её, бросила последний взгляд на Эмили, которая подмигнула, словно подруга шла не на важную встречу, а на миссию по спасению магического мира. Когда Гвендолин шагнула в тёмный коридор, её окутал холод. Каменные стены Хогвартса в ночи будто затаили дыхание. Магические факелы дремали в своих нишах, вспыхивая при её приближении. Она неслышно спускалась по лестнице, держа письма у сердца, чувствуя, как с каждым шагом реальность сгущается, становится тяжелее — но и чище. Тёплый свет от камина разливался по полу. Всё было тихо. Только шелест писем, только стук сердца. И десять минут до того, как тишина будет нарушена. Прошло всего несколько минут, но для Гвендолин это была вечность. Камин потрескивал, заливая гостиную мягким янтарным светом. Он играл отблесками на дубовых панелях стен, переливался в витражах над книжным шкафом, тепло отражался в бронзовых швах кресел и диванов. Пол был холодным, но Гвен едва это чувствовала — тело словно онемело от предвкушения и страха. И вот… шаги. Тихие, неуверенные, будто человек сомневался, стоит ли вообще идти вперёд. Гвендолин не оборачивалась. Она стояла к лестнице спиной, глядя на пляшущие языки пламени, которые вдруг стали казаться ей слишком яркими, слишком громкими. И всё же она чувствовала, как воздух сзади будто бы сдвинулся — Джордж. Он был здесь. Он задержался на последней ступени. В комнате повисло напряжение, как в тех моментах, когда кто-то поднимает палочку, но не произносит заклинание. Затем — шаг. Только один. Достаточный, чтобы оказаться рядом, но не настолько, чтобы их разделяло меньше воздуха, чем слов. Гвендолин медленно обернулась. И снова — столкновение взглядов. В них не было обвинения. Только жадный, почти отчаянный интерес, замешанный на боли и потребности понять. Она опустилась в ближайшее кресло. Джордж сделал то же самое, чуть поодаль. — Я рад, — прошептал он, нарушив тишину, — что мы наконец это сделаем. Она кивнула еле заметно, глядя себе под ноги, чувствуя, как пальцы на ногах сжимаются в шерстяных носках. Руки дрожали. Сердце стучало в горле, будто не могло решить — выскочить или сдаться. Джордж молчал. Он смотрел на неё. Просто смотрел, не отводя взгляда, наблюдая за каждым её нервным движением: как она перебирает край кофты, теребит пальцами подлокотник кресла, поправляет волосы, заправляя их за ухо... И как сжимает в ладони стопку писем. — Что это? — наконец спросил он, голосом едва громче потрескивания огня. Гвендолин подняла на него взгляд. В глазах — тревога и горечь. Она провела языком по пересохшим губам и протянула ему письма. — Вероятно, твоё. Он смотрел на них с осторожностью, как на заколдованный предмет. Пальцы дрогнули, когда он принял их из её рук. Несколько мгновений он просто рассматривал знакомые завитки букв, свою подпись — словно проверял, настоящий ли он сам. Затем с тихим, почти беспомощным смешком протянул их обратно. — Не моё, — сказал он, тихо, но уверенно. Гвендолин резко напряглась. Внутри всё вспыхнуло от раздражения. Он что, издевается?! Она выхватила письма у него из рук и со злостью бросила на диван. — Ладно, Джорджи... — начала она, но тут же осеклась, будто имя, вылетевшее по привычке, обожгло язык. — Джордж, давай без вранья. Просто поговорим и пойдём спать. Я устала. — Хорошо, Гвени. Я честен. Отныне. Спрашивай я отвечу. — Ты уже соврал! — выпалила она, указывая на бумаги. — Вот же они! Он нахмурился. Взял одно из писем, начал читать. Несколько секунд — и взгляд его стал рассеянным. Лицо, казалось, побледнело. — Гвен, я… — Отвечай честно. Это твои письма? — Я не… — Честно, Джордж! — перебила она, голос дрожал, как струна. — Не мои! — почти выкрикнул он, и его голос отозвался эхом в пустой гостиной. Гвендолин сжала кулаки, в груди кольнуло острое ощущение потери. — Но почерк… — Я знаю, — тихо сказал он, снова глядя на письмо, будто оно должно дать ему ответ. Он перевернул лист, провёл пальцем по строчкам. — Но я не писал их. — Тогда кто? Он снова посмотрел на письмо. Морщился. Вздохнул. — У нас нет швейной машинки, — произнёс он вдруг. — Что? — Это ведь магловская штука?! Мама шьёт вручную. Я бы не стал писать про швейную машинку. Или про… — он открыл другое письмо — … «аромат кофе по утрам». Я терпеть не могу кофе. С чего бы мне вообще писать такое, тем более... Алисии? Гвендолин замерла. Сердце колотилось, мысли путались. — Но ведь ты встречался с Алисией всё лето?! — Что мы с ней делали?! — Джордж аж привстал. — Не хочу повторять это ещё раз. — Гвен, между нами было только... тот раз на вечеринке по окончанию года. Я… я напился. Глупо. Проснулся с ней. Но я даже не помнил, как туда попал. И мы сразу всё решили забыть. Это была ошибка. Одна ночь. Без чувств. Без продолжения. Мы сделали вид, что ничего не было, чтобы на портить отношения, которые могли навредить и команде по квиддичу. — Но почему она отдала мне это?! Зачем? — Не знаю! Может, чтобы рассорить нас. Может, чтобы удержать меня. Может… — он устало прикрыл глаза. — Может, она тоже запуталась. Гвендолин схватила письмо, развернула его и сунула перед ним. — Но почерк, Джордж. Это твоя рука. Я узнаю каждый изгиб. Он взял лист. Рассматривал. Долго. Молчал. — Это моя рука, — наконец сказал он, — но не моё сердце. Парень подошел ближе и опустился на корточки прямо перед ней. — Эй… — он медленно потянулся рукой к её лицу и убрал упавшую на лицо прядь. — Я клянусь тебе всем, что у меня только есть. Гвендолин подняла на него глаза, красные, готовые вот-вот заплакать. Она разглядывала его уставшее лицо, ища в нем того Уизли, от которого еще месяц назад была без ума. — А как насчёт Фабиана? Голос Гвендолин прозвучал спокойно, но в нём пряталась тень — предчувствие грозы. Джордж замер, словно её слова ударили в грудь. Он резко выпрямился, шагнул в сторону и с шумом опустился обратно в кресло. Щёки налились краской, взгляд потемнел. — Боги… — выдохнул он, сцепив пальцы. — А он-то тут при чём? — О нём ты мне тоже не рассказал, — продолжила она, вглядываясь в него, как в глубину тёмного озера, ища, хоть какой-то отблеск истины. — Слизняк предал меня, — резко бросил Джордж. — Стащил у Вуда наш тактический план и передал его Слизерину. Нам на следующий день влепили поражение. Случайно? Не думаю. — Всё не так! — возразила Гвен. В голосе дрогнуло возмущение, но оно было смягчено ноткой надежды — что он хотя бы выслушает. — Не так? — Джордж откинулся назад. — Ты ему веришь, Гвени? Ты действительно ему веришь? Да он глядит на тебя, как на последний кусок пирога. Как хищник, выжидающий, когда я отвернусь. — Он не такой, — её голос понизился, стал тише, но не менее уверенным. — Ты… ты следил за мной? — Я не параноик, — отрезал Джордж. — Просто однажды увидел. Как он вышел из библиотеки за тобой следом. Как смотрел. Как ты смеялась с ним — так же, как раньше смеялась со мной. Гвендолин резко отвернулась, чтобы спрятать лицо. В висках пульсировало, внутри всё горело. Она прикусила щёку изнутри до боли, только бы не позволить слезам скатиться по щекам. — Ты был в раздевалке Когтеврана… в тот день, когда Фабиан упал с метлы? Вопрос повис в воздухе, острый, будто клинок. Джордж прищурился. Он знал — пора. Обещал быть честным. — Да. Был. Гвендолин закрыла глаза. Ответ обжёг. Но она всё равно задала главный вопрос. — Значит, это ты заколдовал его метлу? Джордж усмехнулся, но это была горькая усмешка. Он провёл рукой по волосам, как делал всегда, когда не знал, куда деться от ярости или вины. — Нет. Хотя… хотел. Я пришёл туда, чтобы дать ему урок. Немного — пусть метла подёргается, чтобы запомнил. Но сбрасывать его с такой высоты? — он выдохнул, взглянув ей в глаза. — Я не монстр, Гвени. — Тогда кто это сделал? — Я не знаю, — его голос стал тише. — Ты думаешь, что знаешь правду, потому что услышала её с его слов. Но это не истина, это только его версия. Он мне тоже не верит. Никто из нас не стал копаться в сути. Мы просто... обвинили друг друга. Это проще, чем признать, что кто-то третий дергает за ниточки. Гвендолин тяжело вздохнула, откинула голову назад и уставилась в потолок. Линия подбородка дрожала, глаза стекленели от внутреннего напряжения. — Я запуталась, Джорджи, — прошептала она. — Я просто... не знаю, кому верить. Я не знаю, что из всего этого правда. Она поднялась. Его глаза мгновенно дернулись, и он тут же последовал её примеру. Несколько шагов — и он снова оказался рядом, слишком близко. Гвендолин резко вдохнула, ударившись о стену его запаха — жгучий, едва уловимо дымный, родной до боли. До безумия. — Не уходи, — прошептал он. — Не уходи от меня. Она прикусила губу, закрывая глаза. Голова будто гудела от напряжения. — Я просто хочу знать правду, — произнесла она, сдерживая дрожь в голосе. — Не половинки, не догадки. Мне нужно быть уверенной. В тебе. Он приблизился, вплотную. Их дыхание смешалось. Их сердца бились в одном ритме, в невыносимо близком. — Я докажу тебе, — его голос стал ниже, мягче, горячее. — Всем, что у меня есть. Он наклонился ближе. Гвендолин чувствовала, как всё внутри сжимается и одновременно — растекается теплом. Губы дрожали. Между ними остался один вдох. Снаружи сильнее зашумел снег — ветер гнал белые хлопья, они с грохотом били по витражам, словно сама ночь протестовала против тишины между ними. Но теперь она была тишиной не разлуки. А тишиной, в которой что-то только начиналось. Гвендолин не позволила себе шаг назад. Она не позволила себе шаг вперёд. Но осталась. Осталась в этом хрупком, зыбком пространстве между болью и прощением. Они не сошлись снова в ту ночь. Но впервые за долгое время… услышали друг друга.