Часть 6

Тишина после взрыва — не тишина. Это грохочущий вакуум, в котором звенит кровь, сердце, дыхание каждого, кто выжил. Они лежат в машине. Никто не двигается. Наби — на коленях у Хёнджина, дрожит всем телом. Он держит её, прижимает, как оберег. У неё кровь из ушей. Но она не плачет. Слёзы просто… не идут. Всё внутри выгорело. — Минхо? Мара? — её голос срывается. — Вы здесь?.. — Мы... мы тут. — голос Мары из заднего сиденья, глухой. — Минхо… закрыл меня. — У меня уши звенят… и кажется, я обосрался. — Минхо хрипит и вдруг — ржёт. — Боже, мы живы?! Хёнджин слабо усмехается. — Чудо, мать его. Машина стоит в сухой пыли. С неба летит чёрный пепел. Это не дождь. Это город, что был. Юри выходит первым. Медленно. Ноги трясутся. Он смотрит на горизонт. — Его больше нет. Пусана. — Там была… моя собака, — вдруг шепчет младший из них. — Её звали Сонни. Я обещал ей… что вернусь. Никто не знает, что сказать. Они отодвигаются от машины. Кто-то садится прямо на землю, кто-то падает на колени. Их тринадцать. Тринадцать выживших. И каждый сейчас чувствует: мы не просто друзья. Мы — узлы на одной верёвке. Если один сорвётся — порвутся все. Наби всё ещё не говорит. Хёнджин прикасается ко лбу — горячий. Слишком. Он уже знает — внутри что-то изменилось. — Бабочка… — он шепчет ей. — Дыши. Пожалуйста. Просто дыши. — Я… — она вдруг замирает. — Моя мама была там. Пауза. — Я не успела. Я не… И тогда он просто прижимает её к груди. Не говорит. Не утешает. Просто держит. Как якорь. Как скала. Как последний человек на земле. Через пару часов, когда солнце уже падает ниже горизонта, Минхо заводит машину, они едут дальше — в пустоту. И только потом, на остановке у старого туннеля, кто-то впервые говорит: > — Мы теперь как братья. — Как одна семья, — подхватывает Наби. — Хоть и странная. Хёнджин смотрит на неё. Глубоко. Словно сквозь. > — Если ты мой якорь, бабочка… Тогда я всё ещё человек. На стекле машины пыльным пальцем кто-то пишет: “SIRIN ЖИВ.” Но рядом, чуть ниже, кто-то другой пишет: “А мы живее.” Они нашли её под вечер. Старая военная база, затянутая лианами, с облупленной табличкой “Точка Z-49”. Кто-то из ребят пошутил: — Надеюсь, Z — не про зомби. Никто не засмеялся. Только Мара — слабо, выжатым смехом. Они вошли. Запах пыли, железа и… времени. Стены с трещинами, на полу — бумажки, рваные мешки, потухшие фонари. Но внутри — пространство. Кровати в одну линию. Стол. Даже старый плакат с надписью “Мы — щит страны”. — Теперь мы — щит самих себя, — буркнул Минхо, садясь на койку. Он устал. В его глазах — пепел, как будто он до сих пор стоит у обрыва и смотрит, как Пусан исчезает. Наби стояла у окна. Точнее, у того, что было окном — теперь это просто щель с деревянной доской. Она закурила. В первый раз за день. Глубоко. Медленно. Табак на языке — как гвозди. Но в голове — покой. — Куришь, как будто это может всё починить, — тихо сказал Хёнджин, подходя сзади. — Это не чинит. Но хоть дышать легче. Он смотрел на неё. Она — в огне костра. Щёки в копоти. Волосы спутаны. Пальцы дрожат. > Но для него — она была самым живым существом в этом умирающем мире. — Я чувствую... как внутри меня что-то растёт, — прошептал он. — Но пока ты рядом… — …ты человек, — закончила она. — Да. Ты мой якорь. И она обернулась. И впервые за всё время — не отвернулась от его глаз. Темнеющих. Странных. Почти чужих. Она провела пальцем по его скуле. — Мы справимся. — Если я потеряюсь... — он сжал её ладонь. — Пообещай, что… не оставишь. — А ты пообещай, что не позволишь мне погибнуть первой. Он кивнул. И в его глазах был страх. Но и свет. У костра. Все собрались. Восемь человек. — Считайте, что теперь мы семья, — сказал Юри. — Мы живём, дышим и несем друг друга до конца. Кто-то принес плед. Кто-то шоколадный батончик. Кто-то даже нашёл старый динамик и включил старую корейскую балладу. > Мара легла на плечо Минхо. Наби — рядом с Хёнджином. Юри заснул, обняв рюкзак. И кто-то тихо прошептал в темноту: — Мы живём. Значит, всё ещё возможно. Ночь. И где-то глубоко, под кожей, Хёнджин почувствовал — вирус двинулся. Но он не дал ему победить. Он лежал, глядя в потолок. Сжимая руку Наби. > Она — его якорь. Он — её монстр. Но пока рядом — они просто... двое. Наутро. Никто не спешит. Впервые. Никаких сирен. Никакой крови. Только слабый свет сквозь щель в стене, запах пыли и одна мысль: мы живы. Наби проснулась от того, что кто-то накинул на неё плед. Она обернулась — Хёнджин дремал, прислонившись к стене. Он не спал всю ночь. Он следил. И всё это время держал её ладонь. Крепко. — Подъём, бандиты! — прокричал Минхо, проходя мимо. — Надо обустроиться, пока свет есть. Мара закатила глаза: — Принц говорит, будто у нас двухэтажный с камином. — У нас есть стены, крыша и плед, который пахнет плесенью. Уже неплохо. Кимёль — самая младшая. 14 лет. С большими глазами и голосом, будто всегда чуть поёт. Она взяла коробку от рации, вырезала из неё маленькие сердечки, раскрасила их грязным фломастером и начала вешать на гвоздики на стенах. — Это чтоб не забыть, что мы не мёртвые, — сказала она. — Чтобы тут было не страшно. Мара улыбнулась. Подошла, помогла ей приколоть одну к двери. — Ты маленький воин, Ким. Спасибо тебе. Они обустраивали: Минхо и Юри нашли старую лампу, обернули её рубахой — получился мягкий свет. Мара из бинтов сделала занавеску между зонами сна. Хёнджин и Наби поставили старый шкаф, положили туда сухпаёк. А Кимёль на стене мелом написала: “Дом. Точка Z. Мы здесь.” Днем они сели в круг. Кто-то нашёл шахматы без двух фигур. Кто-то принёс банку с фасолью и сказал, что это «пир». И тут — момент, которого раньше не было: — Давайте познакомимся. Настояще, — сказал кто-то. — До этого мы были просто телами рядом. — Теперь… давайте быть чем-то большим. Очередь пошла по кругу: Кимёль. 14. Бежала одна. Мама закрыла её в кладовке, когда всё началось. — Я всегда боялась темноты. А теперь… она мой дом. Юри. 17. Учил японский, хотел стать переводчиком. — Я бегаю, как дикий, но внутри — только стихи. Всегда любил тишину. Мара. 17. Дерзкая, но мягкая. Боевая и тёплая. — Я не умею любить «наполовину». Если я рядом — я рядом до конца. Минхо. 18. Всегда хмурый. Но сейчас… глаза мягче. — Я пытался никого не впускать. Но она вошла — и всё. Он посмотрел на Мару. И Мара не отвела взгляд. Не улыбнулась. Не покраснела. Просто посмотрела в ответ — так, как смотрят на дом. Наби. 16. Почти 17. — Я курю, потому что не могу выкурить из себя страх. Я здесь потому что хочу жить. Не выживать — а жить. — А ещё… потому что он рядом. Она не сказала, кого имела в виду. Но взгляд её был на Хёнджине. Хёнджин. 18. — Я не знаю, кто я теперь. Но когда она берёт меня за руку — я вспоминаю. — Пока я держу её — я человек. И вот, в эту ночь, под свет грязной лампы, с завешанными бинтами окнами, в пыльном пространстве, пахнущем старым железом и новой надеждой — они стали настоящими. Не просто телами рядом. А семьёй. Племенем. Домом. Перед сном, Кимёль прошептала Наби: — Знаешь, ты похожа на настоящую. — Настоящую кого? — Ну, типа… ту, за кем идут. Даже если страшно. А ночью, пока все спали, Хёнджин снова чувствовал — вирус гудит в его венах. Но Наби обняла его во сне. Без слов. Без страха. И всё стихло. Он прошептал: — Ты мой якорь. Прошло 17 дней. За это время они: — починили двери; — провели провода от солнечных панелей с крыши; — устроили кладовку и место для оружия; — повесили табличку у входа: “Точка Z. Не входить без песни.” Теперь это — их дом. Теперь это — их крепость. Наби стояла у импровизированной “стрельбищной” зоны. Они сделали её за базой, рядом с оградой. Три бутылки на пеньке. Одна ржавая пушка. Один пистолет. Три пули на каждого. — Не хватит времени прицелиться — бей в грудь или в голову, — говорила она. — Если «поёт» — не думай. Стреляй. Потом рыдай, если надо. Она говорила спокойно, чётко. Волосы завязаны. Глаза жёсткие. Те, кто знал её неделю назад — не узнавали. > — Она стала командиром, даже не пытаясь им быть. Мара стреляла первой. Промах. Потом снова — бах! — попала. — Я гений, — выдохнула и кивнула Минхо. — А я тебя и не сомневался, — он ухмыльнулся, и она сразу покраснела. Когда стрелял Юри, у него тряслись руки. — Я не могу убивать… — Это не человек, Юри. Когда “поёт” — это уже птица. Понял? Слово “птица” они теперь произносили почти шёпотом. Хёнджин стоял в стороне. Он не стрелял. Он смотрел. Пальцы теребили рукав. Глаза были — другими. Появилась жёлтая рябь в зрачках. Он начал чувствовать всё: — как кровь в людях течёт, — как земля вибрирует, — как воздух дрожит при дыхании. > Он ощущал эмоции других — как тепло. Страх, любовь, гнев, привязанность… Всё теперь было как вкус на языке. — Я чувствую тебя, когда ты злишься, — сказал он Наби наедине. — Я всегда злюсь. — Но ты злишься, когда я страдаю. Даже если молчу. — Потому что я… — она замялась, но потом посмотрела ему прямо в глаза. — Ты — мой человек. С вирусом или без. Он улыбнулся. — Бабочка, я боюсь себя. — Тогда я буду не давать тебе бояться. Пока могу. Ночью впервые был замечен первый мутационный случай. Это был не заражённый, а что-то иное. Тело, будто изломанное, двигающееся как паук. И оно не “пело”. Оно рычало. И запах от него был металлический. Они не успели убить его — он сбежал. Но Юри, когда увидел его, прошептал: > — Это не птица. Это… что-то новое. — Он не поёт, — добавила Кимёль. — Он шипит. И тогда Минхо сказал вслух: — Значит, SirIn меняется. После этого они начали строить внутренний бункер. Хёнджин больше не спал. Он ходил по базе ночью. Смотрел в темноту. Слышал звуки, которых никто больше не слышал. И знал — его время на грани. И в это время, ближе к утру, Наби открыла глаза, подошла к нему. — Не спишь? — Уже не умею. — Я принесу тебе сигарету. — А я… могу подарить тебе кое-что другое. Он достал из кармана грязную ленту. На ней — выцарапанное слово: “Бабочка.” — Носи на руке. Это мой оберег. Пока я в себе — ты моя. — А если нет? — Если нет… убей меня, Наби. Она не ответила. Просто обняла его. Долго. Без слов. > Это была не нежность. Это было — “мы на краю, но мы вдвоём.”