Глава 12.

Луна над заводом успела растерять свою пухлость, став тонким серпом. Этой самой луны уже все равно не было видно из-за дыма, исходящего от заводов. А Нексик считала складки на занавесках в какой-то дальней комнате отдыха. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать одна... Столько же дней, сколько прошло с того вечера. Находкинс исчез. Не физически — нет. Он всё так же гремел ключами в коридорах, орал на поставщиков по телефону, запирался в кабинете до рассвета. Но между ними теперь лежала пропасть бездны — широкая, глубокая, заполненная невысказанными словами. Она ловила его лишь украдкой, когда он отворачивался, быстро убирая руку с дверной ручки, будто обжёгшись, или когда его тень мелькала за дверью. Она видела его лишь ночью, когда юноше снились кошмары и он беспокойно спал. Она уже приспособилась к этому. Хватало лишь положить руку на его тело и сосредоточиться на нём. Так можно было легко поглотить любой сон. Но без снов жить было куда хуже. К сожалению, или к счастью, теперь Находкинс не имел ни снов, ни кошмаров. Интересно, он избегает её или просто занят? Нексик сжала пальцы в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Глубокий вдох. Выдох. Она больше не могла терпеть эту неопределённость. Дверь в кабинет Находкинса была приоткрыта — он редко закрывал её наглухо, будто подсознательно оставляя ей лазейку. Но сейчас этот жест казался насмешкой над её чувствами. Она вошла без стука. Кабинет был завален бумагами, чертежами новых заводов и машин для рубки деревьев. Находкинс сидел за столом, уткнувшись в документы, его пальцы нервно постукивали по дереву. Он даже не поднял голову. Магнат вздрогнул, наконец оторвав взгляд от бумаг. Его голубые глаза, обычно такие яркие, теперь казались тусклыми, с тёмными кругами под ними. Находкинс сидел, зарывшись в бумаги, с помятым пиджаком и растрёпанными волосами. На столе стояли остывший кофе и полная пепельница(Недавно он пристрастился к сигарам, чтобы снять стресс с работы). Он не поднял голову, лишь напрягся, услышав шаги. — Ты собираешься игнорировать меня вечно? — её голос прозвучал намного тише, чем она планировала. — Нексик! Просто переговоры, контракты, поставки… — Месяц всего этого? — она скрестила руки. — Хорошо. Ну а теперь, пока нет контрактов, говори. «Да» или «нет»? Цилиндр съехал набок, когда он резко откинулся в кресле. — Не… не сейчас. — Почему? — Сейчас я должен уделять внимание своему бизнесу. Всемнужки сами не пропиарятся и не продадутся. К тому же я не хочу лишних вопросов о своей личной жизни... Я и так устал от всех этих дурацких интервью! У меня нет времени на сантименты. Я не могу позволить себе отвлекаться – не тогда, когда акционеры ждут роста прибыли, а конкуренты уже копируют меня! Нексик не моргнула. — Ага. То есть я «отвлечение»? — Да! Нет! То есть… — он провёл рукой по лицу. — Чёрт... Ты же знаешь, что я не это имел в виду. — Знаю. Однако ты всё равно это сказал. Находкинс наконец выдохнул, ссутулившись. — …Я не хочу терять тебя. Но если я сделаю шаг сейчас — то облажаюсь. И бизнес, и… это. Особенно это. Я не хочу идти на жертвы. Она изучала его несколько секунд, потом резко развернулась к двери. — Жаль. А я уже придумала, как будем скрывать наши свидания от твоих фанаток. — …Что? — Ничего. Когда закончишь своё «не облажаться» — приходи. Если, конечно, я ещё буду свободна. Дверь закрылась. Находкинс остался сидеть, глядя на золотые часы в руке. Стрелки тикали. — Трус, — прошептал он сам себе.

***

Я ненавижу тишину. Особенно вот эту — густую, давящую, после того как хлопает дверь. После того как она уходит. Я сижу в кабинете, сжимая в руке золотые часы. Они тяжелые, дорогие, но такие бесполезные... Вот если бы можно было остановить время... Тик-так. Тик-так. Время идет, а я всё еще здесь. Я жду, что Нексик вернется. Раньше я думал, что самое страшное — это бедность. Я вырос в доме, где мать считала каждую монету, а отец пил последние гроши, пока не ушёл. Я клялся, что никогда не буду таким. Что у меня всего будет достаточно, что однажды мама будет мной гордиться. И вот теперь у меня есть всё: заводы, деньги, слава, признание. Но почему-то я всё равно чувствую себя тем самым мальчишкой, который дрожит в углу, пока родители орут друг на друга. Я уже давно вырос. Я не должен бояться, но... Мне все равно страшно. И чего я боюсь? Боюсь, что близкая подруга уйдет и оставит меня одного. Я уже давно забыл, чего так сильно хотел. Изначально моей целью было стремление к признанию мамы. Как мне помнится, я никогда не был её любимым сыном, пока не стал зарабатывать на Всемнужках. Она словно ненавидела меня, презирала. Видела ли она во мне сына вовсе? Она часто говорила, что я похож на отца, почти что его копия. Высокий, с веснушками на щеках, тёмными волосами и голубыми глазами, хоть и не такими мутными, как были у него. Я помню его черты размытыми. Все таки, он ушёл, когда мне было всего лишь пять лет. Помню, как он собрал свои вещи, после очередной ссоры с мамой и ушёл. Я тогда пытался остановить его, бежал за ним в поле, но он шёл так быстро, что совсем скоро я потерял его из виду. Я не помню, что произошло дальше. Я помню только, как мама наказала меня, заперев в комнате, чтобы я «Подумал над своим поведением». Я не сержусь на неё, она ведь переживала за меня, просто не показывала этого. Думаю, я заслуживал того наказания. Мне не стоило убегать из дома. Я задумался о наших отношениях с Нексик. Мне уже двадцать три года... Стоило бы начать задуматься о семье. Наследник для моего бизнеса мне не помешает. Да и я сам хотел бы почувствовать себя в роли отца. Молодость уходит, а я вынужден сидеть за бумагами и лишь грезить о своём счастливом будущем. Но... Это все ради прибыли. Вот заработаю побольше, стану успешнее, окрепну и найду партнершу. Нексик все равно рано или поздно уйдет. Нет. Не думаю, что смогу полюбить кого-то после неё... Мне она нравилась и я чувствовал стыд за то, что струсил. Опять. Я не могу признаться в том, как сильно я её люблю... Я достал из ящика сигару и поджёг, глубоко втянув в легкие расслабляющий дым, а потом так же глубоко выдохнул. Сделал ещё, как минимум, две глубокие затяжки, после чего потушил сигарету о пепельницу и там же бросил. Казалось, весь кабинет провонялся дымом, при этом смешавшись с запахом одеколона и виски. Протянул руку и отпил свой холодный кофе. Вкус был ужасным, но мне пришлось сглотнуть, потому что плевать на стол или на пол(где был дорогущий ковер) не хотелось. Я всем телом вздрогнул, едва ли сдержав рвотный позыв. Нексик была права, не стоит питаться быстрыми перекусами и кофе. Так мне и до анорексии недолго. Я закурил вторую сигару. Это была плохая идея — голова уже кружилась, а пальцы слегка дрожали. Но мне было плевать. Нексик ненавидит, когда я курю. Раньше она выхватывала сигары у меня изо рта и швыряла их в окно. А я кричал, что это «дорого», а она отвечала, что «дороже легких не бывает». Теперь её не было. И я мог травить себя сколько влезет. Я допил кофе до дна — через силу, через тошноту. «Ты умрешь от этой гадости.»— говорила Нексик. Но я не умру. Я не могу умереть. Потому что если я умру — кто позаботится о моей семье? Кто выплатит кредиты? Кто остановит конкурентов, которые уже подбираются к моим идеям? А Нексик... Нексик справится без меня. Она всегда справлялась. Уверен, в её мире есть кто-то более достойный. Кто-то более «правильный». Я потянулся к ящику стола, где лежала бутылка виски. Дорогого. Выдержанного. «Ты же обещал меньше пить» — вспомнилось мне. Но сегодня — можно. Сегодня я заслужил. Я налил себе полстакана, не разбавляя. Выпил залпом. Горло обожгло, а в груди разлилось тепло. Вот и хорошо. Но я не останавливался. Налил ещё, а потом ещё. Мне все было мало... Даже алкоголь не мог заглушить навязчивые мысли. Комната поплыла перед глазами, краски стали ярче, звуки снаружи — приглушённее. И вдруг... Я увидел её. Нексик. Она сидела напротив, облокотившись на мой стол, подперев подбородок ладонью. — Ну что, Мистер Уанслер? Доволен собой? Я моргнул. Её не было. Но я чувствовал её присутствие — будто она действительно здесь, будто дразнит меня, как всегда. Я протянул руку, чтобы дотронуться... И схватил воздух. А Нексик продолжала сидеть и с любопытством смотреть на меня. Её хвост медленно вилял сзади. — Ты так хотел, чтобы мама наконец полюбила тебя... Ну что, получилось? Она теперь гордится тобой — или просто считает твои деньги? — она говорила медленно, с приторной улыбкой на лице. Она словно насмехалась над ним. Голова гудела. Я встал, шатаясь, и потянулся к дивану в углу кабинета — ярко-красной кожаной громадине, на которой иногда спал, когда работа затягивалась до утра. Мои руки дрожали. Я знал, что делаю. И ненавидел себя за это. Но... Но она была здесь. В моей голове. В моих мыслях. Я закрыл глаза — и увидел её. Её улыбку. Её голос. Её пальцы, которые когда-то касались моего лица, когда мне было плохо... Я чувствовал её сейчас, хоть и был один в большой комнате. Я сжал зубы. «Прекрати.» Но я уже не мог. Это было быстро. Грязно. Постыдно. Я зажмурился, стараясь думать о чём угодно, только не о ней — но её образ не уходил. Её голос звучал в ушах, отбиваясь пульсом внизу. — Ну что, великий Находкинс? Вот она — твоя "победа". Заводы, деньги, власть... А ночами ты тут, в своем дорогом кабинете, сжимаешь член и стонешь, представляя меня? Как трогательно. Ты даже это делаешь глупо. Дрожащими от виски руками, с мыслью, что я никогда не захочу тебя по-настоящему. И знаешь что? Ты прав. Я молчал — не хотел отвечать на это. Я лежал, уставившись в потолок, с липкими пальцами и тяжёлым дыханием. Я встал, едва не споткнувшись о пустую бутылку. Подошёл к раковине в углу кабинета (да, у меня есть и такая роскошь), умылся. Холодная вода не смыла стыд. Я посмотрел в зеркало. Кто этот человек? Это не я. Это... Это оно. Жадное, слабое, грязное. На меня смотрел измученный мужчина. Я вздрогнул, где-то глубоко внутри ужаснувшись от своего нынешнего вида. Я ударил кулаком по стеклу. Оно треснуло — прямо посередине, разделив моё отражение на две искажённые половины. Трещина в зеркале зияла, как расколотая душа, когда за моей спиной раздался шелест платья. Холодные пальцы обхватили мои плечи, и я почувствовал ее дыхание на шее. — Милый... — ее голос звучал сладко. Она точно издевалась над ним. Или оно... — Скажи мне честно: когда ты кончаешь, ты закрываешь глаза, чтобы представить меня... или чтобы не видеть себя? Такого жалкого... — Ее объятия сжимались, ледяные и неумолимые. Раздвоенное зеркало показывало два наших отражения — ее улыбку, полную мнимой нежности, и мое лицо, искаженное мукой. — Я чувствую, как бьется твое сердце, — она прижала ладонь к моей груди. — Оно стучит "я-ни-на-что-не-го-ден". Разве не так? — Я попытался вырваться, но ее руки стали стальными обручами. — Ты мог бы иметь все. Но выбрал вот это. Почему, Находкинс? — ее губы коснулись моего уха. — Боишься, что если я действительно буду твоей... ты станешь обычным? Перестанешь быть "гением бизнеса"? Или... — ее голос сорвался в шепот, — Ты боишься, что скажут люди? Что подумает твоя драгоценная мамочка, когда увидит тебя со мной? Я ведь даже не человек. — Мое отражение в зеркале побледнело. — Ты же только притворяешься бунтарем, да? На самом деле ты — раб. Раб денег, раб мнения, раб этой... пустой идеи, что ты должен быть "лучшим". Ты такой же, как и все остальные люди. Такой же жалкий. И ты все пытаешься доказать себе, другим людям, что ты не такой. Нравится ли тебе такая жизнь? Нравится вязнуть во лжи? Я почувствовал, как сжались мои руки и я зажмурился. Глубокий вдох и долгий выдох. Когда я открыл глаза — ее не было. Только пустота и только я. И осколки зеркала на полу, в которых отражались мои глаза — голубые, холодные, пустые. Сейчас я не чувствовал ничего — ни боли, ни стыда. Только гнев, гнев на самого себя, на нее, на этот треклятый мир, который требовал от меня быть чем-то большим, чем я есть. Ну и что? Ну и что, если я — никто? Ну и что, если я — жалкий, слабый, грязный? Я добился успеха. Я повернулся к столу и снова закурил. Уже третья за этот вечер сигара... Рекорд. Дым заполнил легкие. Как всегда, как должно быть. Я — Находкинс Уанслер. Я — прав. А все остальное... Все остальное — неважно. К сожалению, так устроен наш мир. У природы есть свой закон. Давно проверенный закон. И побеждает тот, кто пускает в ход: зубы, когти или яд. А того, кто слишком нежен, неподвижен, безмятежен, того — съедят. И я не сдамся, чтобы меня съел кто-то сильнее.

***

Днём Нексик решила пойти в долину. Раз уж Лоракс не появился здесь, значит она должна появиться там сама. Она хотела поговорить с кем-нибудь, а знакомых, кроме Находкинса, Лоракса и зверят у неё здесь не было. Находкинс — вечно занят, звери— не понимают, а может, делают вид, что не понимают. Лоракс был самым лучшим вариантом. Долина выглядела уже не так, как раньше... Среди деревьев было много пней, сами стволы "выживших" Трюфельных пальм поникли, трава была грязно-желтого цвета. Река потемнела из-за нефти и вязкой грязи, которую сливали в некогда чистую воду. Рыбки сидели на камнях, прижимаясь друг к другу и пытаясь убрать грязь, налипшую на мордочки и жабры. Барбалуты тоже выглядели плачевно: худые, со слипшейся шерстью, они чуть ли не плакали, сидя под деревьями и разделяя оставшиеся плоды. Люди мало того, что рубили деревья, так ещё и срывали множество плодов. Еду теперь было сложно искать. Нексик какое-то время провела с ними, клонируя плоды, чтобы хоть немного помочь. Она не могла поверить, что все это происходит по вине одного лишь дорогого ей человека... Крохотулик подошёл к ней и уткнулся мордочкой в её штанину. Девушка подняла его на руки и погладила по голове. — Малыш, ты, случайно, не знаешь, где Лоракс? — спросила она с надеждой. Зверёк кивнул и указал лапкой на небольшой холмик с одним единственным пнем, вокруг которого были расставлены камни. Он заметил её, но даже не повернул голову, когда Нексик подошла. — Пришла, — устало буркнул хранитель леса. — Зачем? Чтобы посмотреть, как умирает долина? Звезда вскарабкалась рядом. Внизу, среди пней, копошились рабочие, помечая новые деревья для вырубки. — Я не знала, что всё так... — Плохо? — Лоракс резко повернулся. Его глаза, всегда весёлые, теперь горели зелёным гневом. — Твой дорогой Находкинс знал. И ему было плевать. Она сжала кулаки. — Он не... — Не что? Не хотел? Не думал? — Лоракс вскочил, тряся мохнатыми кулаками. — Он все прекрасно понимает. Просто не хочет останавливаться. Я приходил к нему, не раз. Он даже не слушает меня. — Что... что нам делать? — прошептала она. Лоракс схватил её за плечи. — Ты любишь его? — Я... — Тогда останови или уйди. Потому что скоро здесь не останется ничего — ни деревьев, ни зверей, ни нас. — он на мгновение замолчал, а после продолжил, — Знаешь, иногда я жалею, что спас его, когда мы спустили его на кровати по реке. Если бы он разбился, сейчас не пришлось бы страдать бедной долине. Как только он вырубит все, я уйду и отправлю животных прочь. Я не хочу оставаться, помогать приводить все это в порядок. Я устал говорить ему одно и тоже тысячи раз. — это были слова отчаяния. Раньше Лоракс никогда бы не сказал столь ужасных слов, однако теперь, понимая, что их друг изменился не в лучшую сторону, мягкость была бессмысленной. Лоракс не отпускал её плечи, его мохнаиые лапы слегка впивались в ткань её рубашки. В его глазах, обычно полных озорного огня, теперь плескалась только усталость. — Знаешь, что самое смешное? — он прохрипел, обнажая мелкие острые зубы. — Я до последнего верил, что в нём есть что-то хорошее. Что-то... человеческое. Думал, что рано или поздно он одумается. Нексик почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — Помнишь, как он впервые пришёл сюда? — Лоракс отпустил её, махнув лапой в сторону полузасохшей реки. — Глаза горят, руки трясутся, весь такой... восторженный. «Я сделаю мир лучше», говорил. «Я придумал волшебную штуку!» — Он фыркнул. — А теперь посмотри на это. Долина дышала смертью. Воздух, некогда наполненный ароматом трюфелей, теперь вонял гарью и химикатами. — Он не просто убил деревья, Нексик. Он убил мечту. Свою, мою. А теперь, похоже, и твою. Ты ведь не просто так пришла? — Он изменился. Стал... Другим. Игнорировал меня весь чёртов месяц, а вчера... Вчера мы поговорили. — И что он наговорил тебе? — спросил рыжик. — Это неважно... Но я не знаю, как теперь смотреть на него, как смотрела раньше. Когда я бралась за это задание, не думала, что будет так сложно. Думала, буду отдыхать здесь и не переживать. Лоракс медленно опустился на пень, его мохнатая грудь тяжело вздымалась. Он достал из складок шерсти последний трюфельный плод, крутя его в лапах. — Он изменился? — горько рассмеялся Лоракс. — Нет, Нексик. Он просто наконец-то показал, кто есть на самом деле. Заступник деревьев, примостившийся рядом, нервно теребил краешек своего меха. — И все таки... что он сказал? Может, он просто... — Он сказал, что бизнес важнее! — вырвалось у Нексик, её хвост дёрнулся, сбивая с ближайшего пня клубы пыли. — Что не может позволить себе "отвлекаться". Что я... — Она сжала кулаки. — Что я мешаю ему работать. Тишина повисла между ними, густая, как заводской дым. Где-то вдали скрипнула пила, и ещё одно дерево рухнуло с глухим стуком. Лоракс протянул ей плод. — Ешь. Это последний. Она покачала головой, отталкивая его лапу. — Я не могу. Не после того, как видела, как барбалуты голодают. Лоракс вздохнул, откладывая плод в сторону. — Значит, что теперь? Ты возвращаешься к нему? К человеку, который предпочитает тебе гнилые бумажки с цифрами? — А у меня есть выбор? Я в любом случае не смогу вернуться, пока не... — она замолчала. — Ты? — Пока до конца не провалю задание. Мне уже все равно, что со мной сделают. Я хочу сделать кое-что, когда все это закончится. — продолжила она. После этого звезда встала с земли и направилась обратно. — Ты... Зайди к нему ещё пару раз, вдруг все таки одумается. — попросила она Лоракса на последок. — Нексик, стой. — Защитник деревьев резко поднялся. — Уходила бы ты сейчас, пока он и тебе плохо не сделал... — его голос прозвучал умоляюще. Но Нексик лишь молча ушла в сторону завода. Она шла медленно, обдумывая вчера и сегодня одновременно. Все было таким... Странным и ненастоящим. Она хотела, чтобы все было как прежде, когда можно было просто общаться с ним, а он уходил от неё только чтобы попытаться продать Всемнужку, но вновь возвращался. Тогда ей было жаль его, но в тоже время теперь она вспоминала это с эгоистичным чувством тепла от того, что тогда он нуждался в ней, в её поддержке. А сейчас... Он когда-то говорил про другую девушку. Это была его подруга. Интересно, что у них сейчас? Он все ещё общается с ней? Руки звезды сжались в кулаки, ногти неприятно впились в кожу. Почему она все ещё думала об этом? Ей должно быть все равно. И... Разве ему есть дело до любви? А может... Может он отвлекается только с Нексик? Она все ещё продолжала прощать ему всё, что он делал. Нет, ей не было все равно. Ей было жаль. Жаль, что ничего скоро не будет. Все уже было понятно. Но Находкинс этого не понимал. Как будто его собственная жадность ослепила... Как глупо. Нексик вошла в особняк. Когда она вернулась, был уже вечер. Есть не хотелось, хотя она все равно заглянула на кухню. Девушка обошла почти что весь дом, кроме комнат его родственников и кабинета самого Уанслера. И все таки, она наконец-то спустилась вниз и подошла к двери большой комнаты. Медленно потянув за ручку, она открыла дверь и вошла. В кабинете воняло дымом, неуспевшим выветриться за короткий промежуток времени. Находкинс спал на диване, поджимая ноги под себя. Звезда прошла и присела на корточки у дивана, чтобы посмотреть на его лицо. Впервые за месяц разглядывала его без масок — мягкие черты лица, длинные ресницы, тень усталости под глазами. Таким она помнила его настоящим. — Находкинс... — её голос прозвучал тише шелеста бумаг на столе. Он не проснулся. Нексик осторожно коснулась его плеча. — Проснись. Он вздрогнул, голубые глаза метнулись по комнате, пока не остановились на ней. — Нексик? — его голос был хриплым от сна (или от виски?). — Что... что случилось? Она села напротив, сложив руки на коленях. — Нам нужно поговорить. Он медленно поднялся, потирая виски. — Сейчас не лучшее время... — Для тебя его никогда нет. — она сжала кулаки, но тут же выдохнула. — Я была в долине сегодня. Тень пробежала по его лицу и он поджал губы в нервном жесте. — И? — Животные голодают, да и выглядят совсем уж неважно. И... В конце концов, воздух! Там дышать невозможно. Везде сплошная гарь и вонь с заводов... — её голос дрогнул, — а река и вовсе черная из-за отходов. Находкинс потянулся к бутылке на столе, но она резко отодвинула её. — Хватит. Хотя бы сейчас посмотри на меня. Он замер. Его пальцы дрожали. — Что ты хочешь услышать, Нексик? Что мне жаль? Что я остановлюсь? — он горько усмехнулся. — Мы оба знаем, что этого не будет. — Почему? — она наклонилась вперед. —Почему тебе всё равно? Потом он прошептал: — Потому что если я остановлюсь... всё это было зря. Все эти годы. Вся эта... ложь, что я что-то значу. Нексик почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. — Ты... — Я должен продолжать, — он поднял на неё глаза, и в них впервые за долгое время не было насмешки. Только усталость. Тишина снова повисла между ними на мгновение, густая как заводской дым. Находкинс первым отвел взгляд, его пальцы нервно барабанили по коленке. — Ты знаешь, — начал он неожиданно тихо, — когда я был маленьким, мать говорила, что я слишком мечтательный. Что мечты не прокормят. — Он горько усмехнулся. — Теперь я кормлю её мечты. Деньги, бриллианты, поездки... И знаешь что? Ей всё мало. Нексик молча наблюдала, как он встаёт и подходит к окну. Его высокая фигура казалась неестественно хрупкой в потрёпанной рубашке. — Я ещё тогда думал... — голос его сорвался, — если я стану богатым, если построю эту империю... Может быть тогда... — Тогда что? — она встала следом. — Тогда она наконец посмотрит на меня. Не на деньги и не на заводы, а именно на меня. В стекле отражались его глаза — голубые, но уже не такие светлые, как раньше. Она сделала шаг вперёд. — А если... — её голос дрогнул, — если я уже смотрю? Находкинс резко обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то дикое, почти как животное. — Не надо. Не делай этого. — Чего? — Не жалей меня. — Он сжал кулаки. — Я знаю, что делаю и я не прошу прощения. Мне не нужно твое сочувствие. Нексик встряхнула головой. — Я не жалею тебя. Я... Я просто говорю правду. Знаешь, думаю, до тебя я ещё ни к кому не испытывала таких чувств... Эндел никогда мне не говорила, что любит меня. Казалось, она растит меня лишь для себя, использует, как домашнее животное. Я плохо понимаю, как любят и как любить. Это как будто... Чуждо мне. — А как же твой друг? Ты говорила, вы были близки. — сказал он, сделав глубокий вдох. — Лиам... Я считала его своим другом. Но он мёртв. — ответила она. — Ты другой. Уголки его губ дрогнули. — Нексик... Скоро будет праздник в честь Миллионной Всемнужки. Хочу, чтобы ты была со мной в этот день. Окажешь мне такую услугу? Нексик медленно подняла широко распахнутые от удивления глаза. — Ты... серьёзно? Находкинс не отвечал. Его пальцы нервно теребили край пиджака — единственное предательское движение в этом тщательно выстроенном образе хозяина положения. — Это важно для компании, — наконец произнёс он, избегая её взгляда. Нексик резко встала, её хвост дёрнулся в ярости. — Ты хочешь, чтобы я праздновала с тобой, пока в долине всё и вся гибнет? Он сжал челюсти. — Это бизнес. — Нет! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Это твоё бегство. Ты устраиваешь этот цирк, чтобы не видеть, что натворил! Находкинс выпрямился, его тень на стене казалась огромной и уродливой. — Я не просил читать мне морали! Ты сказала, что чувствуешь что-то. Вот и докажи. Будь со мной в этот день. Они замерли, смотря друг другу в глаза — она с вызовом, он с каким-то странным, почти отчаянным упрямством. — Почему? — наконец прошептала Нексик. — Почему тебе так важно, чтобы именно я была там? Его дыхание участилось. — Потому что... — он замолчал, будто слова обжигали ему горло, — потому что без тебя это всё... пустота. Блеск и шум, за которыми ничего нет. Нексик застыла. — ... — Один день, — перебил он, и в его голосе вдруг прозвучала мольба. — Всего один день. А потом... потом решим насчёт долины. Она понимала, что это ловушка. Что он снова манипулирует ею. Она не должна прощать его так быстро. Но в его глазах — в этих голубых, предательски искренних глазах — она увидела то, что заставило её медленно кивнуть. Она снова закрыла глаза на его ошибки. Снова поверила в его сладкую ложь и повелась на манипуляцию. — Хорошо, но только один день. Находкинс закрыл глаза, будто с него сняли невидимые оковы. — Спасибо. «Как глупо,» — думала она. — «Как по-человечески глупо соглашаться на это, зная, чем всё закончится.» Они, больше ничего не говоря, пошли в спальню. Уже было довольно таки поздно. По коридору раздавался лишь стук туфлей Находкинса и позвякивание его часов на цепочке. Легли по разным сторонам кровати, хотя хотелось прижаться друг к другу. В комнате стояла лёгкая прохлада, запах его одекалона всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, что произошло между ними. Несмотря на разделяющее расстояние, ей хотелось провести пальцами по его коже, утешить его, показать, что она всё ещё здесь. Но нерешительность сковала её. С одной стороны, она желала прикоснуться, почувствовать его тепло, а с другой — страх. Находкинс чувствовал, как её нервные движения передают волны стихийных эмоций. Этот внутренний дискомфорт отразился на его собственных страхах. Он не знал, как подступиться к этой новой реальности — их отношениям, которые когда-то казались простыми и естественными. Теперь же они нависли над ним, как свинцовая туча. Все, что они сейчас могли — это думать, что делать дальше. Он молчал. Только протянул руку — медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы остановились в сантиметре от её руки. Дрожавшие, тонкие, но все такие же нежные. Нексик посмотрела на эту дистанцию — ничтожную и в то же время огромную. С небольшим усилием, она сплела их пальцы и повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от нервного напряжения. Когда она переплела их со своими, Находкинс резко вдохнул — будто это простое прикосновение обожгло его. В полумраке спальни его глаза казались бездонными — голубые радужки почти слились с расширенными зрачками, отражая лунный свет, пробивающийся сквозь шторы. Нексик не отводила взгляда. Изучая каждую микроскопическую перемену в его выражении лица — подрагивающую губу, нервный тик в скуле, едва заметное движение кадыка. — Ты дрожишь, — прошептала она. Он закусил нижнюю губу, пытаясь остановить эту предательскую дрожь. — Холодно. — солгал Уанслер. — Тогда иди сюда. — она приподняла одеяло и притянула его ближе свободной рукой, пока он не оказался прижатым к ней. Он позволил ей притянуть себя, но в последний момент резко развернулся боком, прижимаясь к ней плечом и бедром, но оставляя между ними узкую щель. Его рука осталась в её, но пальцы внезапно напряглись. — Что-то не так? — она приподняла бровь. — Нет. Просто... — он провёл рукой по лицу, делая вид, что смахивает несуществующую усталость. — Неудобно лежу. — Так... лучше. Я думаю... — голос Находкинса звучал неестественно ровно. Нексик почувствовала, как его колено слегка отодвинулось, создавая дистанцию там, где секунду назад было тепло. — Ммм, — она сделала вид, что не замечает его странного поведения, но уголки её губ дрогнули. — Тебе точно не холодно? Он быстро кивнул, уткнувшись лицом в подушку: — Да. Нет... То есть... всё в порядке. — Его рука потеплела в её ладони и теперь была горячей, почти лихорадочной. — Тогда спокойной ночи, Находкинс. — сказала она, уткнувшись лицом в его спину, между лопаток, заставив его вздрогнуть всем телом. Он не ответил, только что-то пробормотал. Нексик особо не вслушивалась в его дальнейшие слова, только прикрыла глаза и почувствовала, как расслабляется тело.