Глава 14.

***

Комната Нексик была окутана мягким светом ламп, отбрасывающим тени на стены. Воздух был наполнен тонким ароматом её духов — смесью ванили и чего-то неуловимо звёздного. Она стояла перед зеркалом, ещё влажная после душа, капли воды скатывались по её бледной коже, оставляя лёгкие следы на плечах и спине, где когда-то были крылья. Пальцы скользнули по шрамам — трём тёмным линиям, навсегда оставшимся напоминанием о её прошлом. Она вздохнула, но не позволила себе погрузиться в воспоминания. Не сейчас. На кровати лежало её вечернее платье — тёмно-синее, с переливами, словно ночное небо. Ткань была прохладной и шёлковистой под пальцами. Она надела его, ощущая, как оно облегает её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Затем — перчатки, бархатные, тёмно-синие, до локтя. Они делали её движения ещё более изящными, почти театральными. Взяв помаду из кармана собственных брюк, она накрасила губы. Почти идеально. Нексик повернулась к двери, но на секунду замерла. Где-то там, за этими стенами, был он — Находкинс, вероятно, уже облачённый в свой зелёный пиджак, поправляющий галстук, нервно проверяющий часы. Он, конечно, волновался, хоть и никогда бы в этом не признался. Она улыбнулась про себя. — Нексик? — раздался его голос за дверью, слегка напряжённый. — Я почти готова, — ответила она, не повышая голоса. — У нас мало времени. Ты же знаешь, как важно это мероприятие. Она закрыла глаза на мгновение. — Я знаю, — её голос прозвучал мягче, чем она планировала. За дверью наступила тишина. Она представила, как он стоит там, закусив губу, пальцы нервно постукивают по крышке карманных часов. Нексик сделала последний взгляд в зеркало, поправила чёлку, прикрывающую глаз, и открыла дверь. Находкинс замер, увидев её. Его голубые глаза расширились, губы на мгновение разомкнулись — будто он хотел что-то сказать, но слова застряли. — Ну что, бизнесмен? — Нексик слегка наклонила голову, улыбка играла на её губах. — О?.. Не молчи! Неужели все плохо? Нексик замерла. В его глазах было что-то новое — не расчет, не азарт, а… растерянность? — Ты… — он сделал шаг вперед, потом резко остановился, будто споткнулся о собственные мысли. — То есть… э-это платье… оно... — Его голос дрогнул — не от привычной жадной торопливости, а от чего-то другого. Он резко откашлялся, поправил галстук, но взгляд так и не отрывался от неё. — Ладно, неважно! Нам надо идти, ты понимаешь, какой сегодня день?! — он махнул рукой, но тут же схватился за карманные часы, будто ища в них спасение. Он уже повернулся, но Нексик поймала его за рукав пиджака. — Подожди. — Её пальцы слегка сжали ткань. Он застыл. — Ты так и не ответил… — её голос звучал тише, чем обычно. — Как я выгляжу? Находкинс обернулся. Его лицо, обычно такое самоуверенное, было странно беззащитным. — Как… — он проглотил комок в горле. — Как будто ты единственное, что имеет значение. — Магнат резко отвёл взгляд, но было уже поздно – лицо пылало алым цветом, а веснушки на щеках стали ещё заметнее на фоне разлившегося румянца. Нексик наблюдала за ним, слегка прищурившись. «Такой жадный, такой самоуверенный... а сейчас краснеешь, как мальчишка?» — подумала она, пока он вёл её за руку вниз. Как ни странно, родственники не ждали их внизу, как она думала. — Они уже уехали? Ну, твоя семья. — спросила девушка. — Да. Мать ненавидит опаздывать. Он щёлкнул крышкой карманных часов, не глядя на циферблат. — И… тебя это не расстроило? Нексик изучала его профиль — напряжённую линию скулы, слишком плотно сжатые губы. — Ха! — он резко повернулся к ней, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то острое, почти детское. — Ты видела, как она на меня смотрит? Как будто я… Он резко замолчал, провёл рукой по волосам, сбивая идеальную укладку. Нексик молча протянула руку и поправила его галстук. Находкинс замер, дыхание стало чуть чаще. — …Как будто ты недостаточно хорош? — она закончила за него, пальцы слегка задержались на шёлковой ткани. Он не ответил. Только резко схватил её за запястье — не больно, но твёрдо. — Неважно. Сегодня мой день. Моя компания. Мои правила. — Голос звучал бодро, но его пальцы были ледяными. Нексик вздохнула. — Тогда пойдём, Великий Магнат. Она первой шагнула вниз, в шум, в свет, в фальшивые улыбки — но чувствовала, как его взгляд жжёт ей спину. — Идем. — наконец-то согласился он и последовал за ней. Они снова сели в машину и уже через полчаса прибыли на место. Это была внутренняя часть фабрики. Гул толпы, смешанный с густым запахом искусственных ароматизаторов, ударил в лицо, как только они переступили порог. Огромные трубы, переплетённые, как корни выкорчеванных деревьев, извергали в воздух розоватый дым. Внизу, среди конвейерных лент, толпились рабочие, журналисты, покупатели — все жаждали увидеть «человека, который изменил мир». Находкинс шёл вперёд, высоко подняв подбородок, его зелёный пиджак выделялся среди серых стен. Но пальцы, сжимающие руку Нексик, были напряжены. — Не отходи от меня, — бросил он через плечо, и она почувствовала, как его голос дрогнул — не от волнения, а от чего-то глубже. Они поднялись по узкой лестнице на балкон — импровизированную «царскую ложу» Находкинса. В центре стояло массивное кресло из полированного красного дерева, обитое красной тканью. Нексик скользнула взглядом по нему, потом на Находкинса. — Ты действительно поставил себе кресло? Он фыркнул, но в его глазах мелькнула тень былого озорства. — А что? Королям — троны, магнатам–кресла с подлокотниками. Но когда он опустился в него, поза была неестественно скованной. Будто он боялся, что кресло проглотит его целиком. Нексик осталась стоять рядом, её пальцы сжали резную спинку. Внизу заиграл оркестр — мелодии, специально написанные для «Дня Миллионной Всемнужки». Толпа взревела. Находкинс глубоко вдохнул и поднял руку. — Господа! Его голос, усиленный динамиками, раскатился по цеху. — Сегодня мы делаем историю! Толпа взорвалась аплодисментами. Но Нексик видела, как его свободная рука судорожно сжимает подлокотник, будто он боится, что его унесёт этим шквалом. Она незаметно придвинулась ближе. — Ты же любишь это, да? — прошептала ему в ухо. Находкинс замер на мгновение, его улыбка дрогнула. Гул толпы, вспышки камер, восторженные крики — всё это обрушилось на него волной, но в его глазах читалась странная пустота. Он повернулся к Нексик, и его губы искривились в чём-то среднем между улыбкой и гримасой. — Раньше любил. — Его шёпот был едва слышен даже ей, будто слова застревали в горле. — А сейчас... Он не договорил. Вместо этого резко встал, отбрасывая тень на Нексик, и снова обратился к толпе, широко раскинув руки. — "Всемнужка" — это не просто товар! Это — будущее! Голос звенел, жесты были размашистыми, но Нексик видела — его пальцы всё так же дрожали. Она шагнула вперёд, встав чуть позади него, и тихо положила руку ему на спину. Находкинс вздрогнул, но не отстранился. — И я обещаю вам... — Он запнулся. — ...что это только начало. Но в его тоне не было прежней уверенности. Толпа ликовала, не замечая ничего. А Нексик сжала пальцы на его пиджаке, будто пытаясь удержать его здесь — прежде чем он окончательно растворится в этом шуме, в этом безумии, в этом кресле, которое вдруг стало казаться слишком большим для него. Но было уже поздно. Магнат Находкинс снова улыбался. А человек под этой маской — медленно исчезал. Он сел в кресло, притянув Нексик, чтобы она села рядом. Магнат крепче сжал её руку в своей, переплетая их пальцы. Свободной рукой он потянулся за сигарами, подготовленной на столике, поставленном рядом с креслом. Толпа внизу стояла с плакатами, где были надписи поддержки Находкинса, его портреты, постеры с Всемнужками... Они все запели: «Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать, увековечить, и продемонстрировать нашу любовь к старому доброму отцу-основателю Всемнужек. Трижды ура старому доброму Находкинсу!» Юноша в кресле ухмыльнулся, стряхивая пепел с сигары под возгласы горожан. — Очень трогательно, очень трогательно! — протянул он. Где-то послышался голос хора, собранного по случаю: «О, приложи руку к своему сердцу И вспомни о его скромном начале: Он приехал сюда на запряжённой лошадьми повозке. Со своей священной миссией. Сегодня слава Находкинса возросла! Сегодня имя Всемнужки известно! Оно высечено в вечном камне! И его показывают по телевизору!» — пропели люди. «Ведь он чертовски хороший Находкинс Разве не так? Ведь он чертовски хороший Находкинс Разве не так?» Уанслер наблюдал за всем этим. Казалось, ему вовсе не интересно слушать, как горожане возносят его и Всемнужки. Он смотрел на Звезду, сидевшую рядом. Смотрел на то, как свет прожекторов скользит по её бархатным перчаткам, когда она поправляет прядь волос. На то, как её губы слегка подрагивают — она ненавидела эти пафосные речи, но терпела. Для него. На то, как её хвост медленно раскачивается в такт музыке — раздражённо, нетерпеливо. — Тебе скучно? — вдруг вырвалось у него. Нексик повернула голову, один глаз прищурен за челкой: — А тебе? Он замер. Внизу как раз запускали фейерверк из конфетти. Толпа взревела. — Я... — Он хотел сказать "нет". Хотел засмеяться, отмахнуться, снова надеть макет уверенного магната. Но... — Да. Как только отсчитаем Всемнужки–сбежим домой. — пообещал он, а признание выскользнуло тише шепота. Нексик медленно улыбнулась — не издевательски, а по-настоящему. — Я не против... Он сидел в своем алом кресле, будто на троне, но не чувствовал себя королём. Толпа ревела внизу, сотни лиц, обращённых к нему, — восторженных, жадных, завистливых. Фейерверки рвались где-то над крышей, окрашивая зал в ядовито-розовые оттенки, точно такие же, как искусственный аромат «Всемнужки», витающий в воздухе. — Находкинс! Гений! Спаситель экономики! Кто-то выкрикнул это, и эхо подхватили другие. Он улыбался автоматически, поднимал руку в приветственном жесте, но внутри... Внутри было пусто. Когда-то, давным-давно, он мечтал о таком моменте. Чтобы его хвалили. Чтобы его замечали. Чтобы мать, наконец, посмотрела на него с гордостью. Но сейчас, когда тысячи людей скандировали его имя, он ловил себя на мысли: «Они кричат не мне.» Они кричали магнату, бренду, легенде — тому, кем он притворялся. А настоящий он — тот мальчишка с гитарой, который когда-то просто хотел, чтобы его любили, — остался где-то далеко. Завален бумагами контрактов, задушен долгами, похоронен под тоннами «Всемнужки». — Великий Находкинс! Он моргнул, снова заставив себя улыбнуться. Но в голове крутилось только одно: «Я столько старался... За что?» За эти аплодисменты? За этот фальшивый блеск? Его пальцы сжали подлокотники кресла так сильно, что ногти впились даже сквозь перчатки. — Ты в порядке? Нексик. Её голос, тихий и резкий, как всегда, прорезал шум. Он повернулся к ней. Нексик знала, что он — вовсе не великий. А просто... — Устал, — выдавил он. Совсем тихо. И это было самой честной фразой за весь вечер. Толпа не услышала. Она продолжала кричать его имя. А он сидел в своём кресле, окружённый людьми, и чувствовал себя совершенно одиноким. «Разве этого я хотел?» Только бесконечный праздник, который он уже ненавидел. Внезапно вся толпа посмотрела куда-то вдаль. Находкинс, заметив, что Нексик, кажется, не понимает, куда смотреть, он повернул её лицо в сторону и указал на большой циферблат. Такой же висел над его портретом перед входом в кабинет. Девятьсот девяносто девять тысяч Девятьсот девяносто пять Девяносто шесть Девяносто семь Девяносто восемь Девяносто девять Один миллион. Ровно один миллион Всемнужек было продано по всему миру. Все тут же заопладировали. Находкинс резко встал, все ещё держа её рука в собственной руке и потянул за собой. — Идем. — шепнул он ей на ухо. Он вёл её сквозь темные коридоры завода. Они вместе медленно ступали по ступенькам, все выше и выше... Ветер подхватил полы его зелёного пиджака, когда они вышли под ночное небо. Где-то внизу ещё гремела музыка, смех, праздник — но здесь, на высоте, было тихо. Только далёкие звёзды да холодный металл под ногами. Находкинс всё ещё не отпускал её руку. — Я... — Он резко обернулся к ней. Его обычно гладкие волосы теперь взъерошены ветром, галстук развивался на ветру. — Я ненавижу всё это. — Слова вырвались грубо, почти зло. Нексик не отстранилась. — Знаю. — Нет, ты не понимаешь! — он сделал шаг вперёд, глаза горели. — Я построил эту империю, чтобы... чтобы... — Он задохнулся, сжал кулаки. — Чтобы она наконец посмотрела на меня. Мать. Чтобы сказала, что я чего-то стою. — Голос надломился. Нексик молча подняла руку, коснулась его щеки. Перчатка была влажной — он даже не заметил, когда начал плакать. — А теперь... теперь я даже не помню, зачем это всё. Он дрожал. Не от холода. Нексик притянула его ближе, лоб упёрся в её плечо. — Ты чего-то стоишь, — прошептала она. — Не из-за фабрик. Не из-за денег. Находкинс резко вдохнул. — Тогда почему... — Потому что ты — это ты. Находкинс вдруг резко выпрямился, его пальцы вцепились в её плечи. — Ты права. И это самое ужасное. — Его голос звучал хрипло, срываясь на полутонах. — Потому что если я — это просто я... То зачем всё это? Зачем миллионы "всемнужек"? Зачем эти фабрики, этот успех, если... — Он замолчал, будто слова обожгли ему горло. Нексик не стала отвечать. Вместо этого она медленно сняла перчатку и прижала ладонь к его щеке. Голая кожа к коже. — Ты плачешь, — просто сказала она, смахивая жемчужинки слез с его глаз. Где-то внизу фейерверк осветил небо, окрасив его лицо в розовые и золотые блики. В этом свете он выглядел моложе — просто испуганным мальчишкой, который забрался слишком высоко. — Мне страшно, Нексик... Мне кажется, я разучился быть собой... — Тебе не нужно бояться. Ты научишься снова, я в тебя верю. Я буду рядом с тобой. Тишина. А потом где-то далеко рвался последний фейерверк, окрашивая его лицо в розовые всполохи. Посмотрел ей в глаза. В его голубых глазах блеснула уверенность. — Нексик..! Нексик, я должен извиниться перед тобой. Я постоянно сомневался в нас и это... Это было ужасно! Я должен был сразу понять это. Я не должен был убегать от собственных чувств. Я понял, что с тобой мне не нужно притворяться. Я могу просто... быть. Я не знаю, что такое любовь по-твоему. Для меня это... Это... желание стать лучше. Просто чтобы ты посмотрела на меня так, как сейчас... без тревоги. Я люблю тебя, Нексик. — выдохнул он. — Я пренадлежу лишь тебе одной. Воздух на крыше сделался вдруг невероятно тонким — или это у него в груди перехватило от собственных слов? Находкинс стоял, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон, а не выдавил из себя самое страшное признание в жизни. Ветер трепал его волосы, галстук сбился набок, но он даже не пытался его поправить. Все внимание было приковано к ней — к Нексик, застывшей напротив. И в этой тишине он успел испугаться по-настоящему. Не так, как перед толпой внизу. Не так, как перед матерью с её вечно недовольным взглядом. А так, как боится человек, который только что открыл самое хрупкое, что у него есть, и теперь ждет — разобьют или сохранят. — Находкинс... Её голос прозвучал хрипловато, будто ей тоже не хватало воздуха. Нексик убрала ладонь от его щеки, и он почти застонал от потери этого тепла. Но она не отошла. Наоборот — сделала шаг ближе. Теперь их разделяли сантиметры, пропитанные запахом ванили, дыма от фейерверков и чем-то ещё, неуловимо звёздным. — Ты хоть понимаешь, что сказал? В её голосе не было насмешки. Только удивление — искреннее, почти детское. Будто она держала в руках что-то настолько хрупкое и ценное, что боялась дышать. — Понимаю, — выдохнул он. — И если ты сейчас уйдешь... я пойму. Но я должен был сказать. Должен был, потому что... Она не дала ему договорить. Нексик потянулась к нему — медленно, давая шанс отстраниться, если он передумает. Но Находкинс стоял не двигаясь, только ресницы дрожали, а веснушки на щеках горели алым даже в полумраке. Ее губы коснулись его щеки — там, где только что была её ладонь. Поцелуй — легкий, почти невесомый, но от него по спине пробежал такой разряд, что ноги подкосились. — Я никуда не уйду, — прошептала она, прижимаясь лбом к его виску. — Слышишь? Находкинс всхлипнул — совсем по-детски, некрасиво — и притянул её к себе так резко, будто боялся, что она испарится. Руки обхватили её талию, зарылись в ткань синего платья, прижимая к себе до хруста собственных ребер. — Я люблю тебя, — повторил он, утыкаясь носом в её волосы. — Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Что если я всё испорчу? Что если я снова... Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В темно-синих глазах, прикрытых челкой, плясали отблески далеких огней. Нексик взяла его лицо в ладони — теперь обеими руками, без перчаток, кожа к коже. — Ты не испортишь. Потому что я тебе не дам. Он кивнул, не в силах говорить. — И перестань плакать, — добавила она с тенью привычного сарказма, но пальцы нежно стерли новую дорожку слез. — А то подумают, что я тебя обижаю. Находкинс фыркнул сквозь всхлип — получилось смешно, жалко и до невозможности трогательно. — Ты и обижаешь. Тем, что не говорила раньше... — Не говорила что? — Что чувствуешь то же самое. Нексик закатила глаза — этот жест она отточила до совершенства за сотни лет, но сейчас в нём не было холода. — Эгоист. Я тебе полжизни... ну, твоей жизни, показывала это. И говорила, вообще-то. А ты только сегодня заметил? Он хотел возразить, но она не дала — поцеловала сама. В этот раз — не в щеку. В губы. Осторожно, будто пробуя на вкус, изучая. Его руки на её талии дрогнули, сжались сильнее, и он ответил — неумело, жадно, вкладывая всё, что не мог сказать словами. Где-то далеко внизу снова грянул фейерверк, осветив небо всеми цветами сразу. Но они не видели. Для них сейчас существовала только эта крыша, этот ветер и губы друг друга. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Находкинс рассмеялся — тихо, удивленно. — Я думал, в книгах врут. Про бабочек в животе. — И как? — Их там не несколько бабочек. Там целый улей. Она улыбнулась — той редкой улыбкой, которую никто никогда не видел. Только он. — Идем отсюда? — спросил Уанслер, кивая в сторону шума. — Плевать на праздник. Плевать на всех. — А как же твоя мать? — в голосе Нексик мелькнула осторожность. Находкинс поморщился, но тут же взял себя в руки. — Подождет. Всю жизнь ждала момента, чтобы мной гордиться — подождет ещё пару часов. Сегодня я хочу побыть просто... собой с тобой. Нексик взяла его за руку, переплетая пальцы. — Тогда веди. Он повел. Вниз по лестнице, прочь от шума, от фальшивого блеска, от всего, что душило его последние месяцы. Они вышли через черный ход, где их никто не ждал, и побрели к его машине — высокий мужчина в зелёном пиджаке и девушка в синем платье, слишком нарядные для этого захолустного района, слишком счастливые, чтобы обращать на это внимание. — Замерзнешь? — спросил он, заметив, как она поежилась. — Я звезда. Мне холод не страшен. — Врешь, тебе же все равно рано или поздно холодно станет. Находкинс тут же скинул пиджак и накинул ей на плечи. Зеленый, с трюфельным ростком на лацкане, который он так и не снял. На ней пиджак смотрелся огромным, почти смешным, но она только запахнулась плотнее и втянула носом запах — его запах, табака и одеколона, и чего-то родного. — А ты сам без пиджака замерзнешь, — заметила она. — Я согреюсь об тебя. Парень обнял её за плечи, притягивая ближе, и они пошли дальше — два силуэта, слившиеся в один под редкими фонарями. — Находкинс? — М? — Я тоже тебя люблю. Он остановился. Развернул её к себе. В полумраке его глаза сияли ярче любых фейерверков. — Можно я каждый вечер буду просить тебя это говорить? — Можно. — Тогда договорились. — сказал он, открывая перед ней дверцу машины и помогая ей сесть.