Часть 2

Девушка просто лежала на постели, царапая изголовье кровати, словно пытаясь выцарапать из дерева выход, дверь, трещину между мирами, через которую она могла бы выбраться обратно, туда, где всё было понятно, логично, пусть и не всегда легко. Но здесь — здесь всё было чужим. Этот мир, это тело, эти воспоминания, что не принадлежали ей, но прорастали сквозь неё, как сорняки сквозь трещины асфальта. Наруто. Это имя теперь принадлежало ей, а она ему — как приговор, как метка, как цепь, от которой не отмыться, не убежать. Она не Наруто. Она не шиноби. Она не герой. И даже не может притворяться. Она хотела бы сдаться, просто закрыть глаза и исчезнуть, выскользнуть из этого тела так же внезапно, как однажды в него попала. Но выхода не было. Она не знала, почему, не знала, за что — и именно это мучило больше всего. Её не просили. Её не спрашивали. Она не выбирала — просто однажды открыла глаза и больше не смогла их закрыть. Тихий вздох сорвался с её губ — будто нечто большее, чем просто воздух. Будто вся усталость, вся невозможность смириться вылилась в этот короткий звук. Она поднялась, двигаясь медленно, с тем усилием, с каким двигаются те, кто больше не уверен, зачем вообще встаёт. Шаги отдавались глухо, пусто, словно квартира — чужая, вычурно идеальная, аккуратно обставленная — с каждой секундой отдалялась от неё, словно хотела выплюнуть постороннюю. Она остановилась перед зеркалом. Красные волосы — яркие, тягуче живые, чужие. Голубые глаза — слишком светлые, слишком открытые, как двери без замка. Лицо — юное, нежное, со следами недавнего плача. Она подняла руку, коснулась своей щеки. Тёплая. Настоящая. Живая. — Так не должно быть… — прошептала она, и голос дрогнул, сорвался, утонул в воздухе, не встретив отклика. Она была уверена: не так должен был выглядеть этот человек. Наруто — парень, шиноби, сильный, громкий, упорный, несгибаемый. А не это… тело. Сломанное. Обречённое. Девушка с печатью судьбы, которую она не выбирала. А главное — она не Наруто. Ни в каком смысле. Ни духом. Ни телом. Ни прошлым. Ни будущим. Кухня встретила её молчанием. Стол — обычный, деревянный, с тёплыми разводами от чая, с крошками со вчерашнего дня, с одиночеством, которое прочно въелось в стены. Она села, медленно, как старуха. И расплакалась. Просто — без истерик, без слов, без криков. Слёзы текли по щекам, скользили по подбородку, капали на стол, и каждый звук падения был звуком утраты. Потому что она потеряла всё. Имя. Лицо. Тело. Место. Себя. Никто не знал. Никто не поймёт. Она не могла никому сказать. Она — одна. Одна внутри чужого тела, в чужом мире, с чужой болью и чужой историей, которую теперь должна тащить, как свою. Почему я? Этот вопрос рвал изнутри. Он пульсировал где-то в висках, где-то в груди, где-то за рёбрами, где-то в каждом вдохе. Почему она? Почему сюда? Почему — так? Она не была сильной. Не была избранной. Не была особенной. Просто — человек. И теперь она была не собой. И быть собой больше не могла. Ей хотелось закричать. Разбить всё. Вырваться. Сломать это проклятие. Но тело не слушалось. Оно было мягким. Оно привыкло быть слабым. Оно помнило удары — слишком хорошо. Оно боялось боли — на инстинкте. Оно не слушалось, потому что оно не её. И всё, что оставалось — плакать. Плакать, как девочка. Плакать, как человек, которого никто не спрашивал. Плакать, как человек, который просто хотел жить своей жизнью. Она осторожно, почти благоговейно, открыла ящик комода, тот, что скрипел на полусогнутых рельсах, словно сам не хотел впускать чужую руку. Под пальцами был бархат бумаги, слегка потёртый уголок, знакомый на ощупь, как будто ждал именно её. Дневник. Небольшая, потрёпанная тетрадь с облезшей обложкой, изогнутым корешком, исписанная детской рукой — небрежно, с нажимом, так, как пишут те, кто привык держать в руках кунай, а не перо. Девочка, которая мечтала быть сильной. Мечтала быть шиноби. Она провела пальцами по обложке, задержалась на царапинах, будто по ним можно было прочитать, где и когда они появились. Её сердце билось так, словно это была дверь — дверь в душу того, кто жил до неё, и кто, может быть, ещё не ушёл до конца. Какой-то отпечаток, какая-то тень, дыхание, что-то — должно же было остаться. Она открыла наугад. Страница чуть хрустнула. "Сегодня я снова тренировалась. Прыгала с забора на дерево — получилось два раза. Третий — не очень. Хаха. Упала на задницу. Было больно, но я не заплакала! Потому что куноичи не плачут!" Она вдруг всхлипнула. Тихо, неожиданно. Строки были простыми, наивными, даже смешными — но в них билось сердце. В них была та жизнь, которую у неё украли. Или та, которую она теперь должна носить, как чужое платье, сшитое по неправильным меркам. Девочка, которая никогда не станет куноичи — но не потому, что не старалась. А потому что её сломали. "Старик Хокаге сказал, что мне надо отдохнуть. Он не сказал, что я молодец. Он посмотрел как-то... странно. Будто грустно. Я хотела спросить — что не так? Но испугалась. А потом он ушёл. И я осталась одна." Грудь сжалась. Она чувствовала эту девочку — так ярко, так глубоко, будто та шептала ей прямо в ухо. Страх, одиночество, неуверенность. Пронзительные, голые чувства — те, что взрослые прячут, замазывают и подавляют. Но здесь — они были живыми. Открытыми. Беззащитными. "Я больше не верю, что смогу. Но всё равно буду пробовать. Даже если ничего не выйдет. Потому что я — Наруто. Иначе кто же я?" Она закрыла дневник, прижав его к груди. Молча. Не потому, что не могла говорить. А потому что любое слово разрушило бы тишину. Она чувствовала, как сердце бьётся под её рукой — не своё, а то, что билось сквозь строки, сквозь детские каракули, сквозь боль. Той самой девочки, которой уже нет. Или… которая осталась внутри. Маленьким голосом. Эхо. Воспоминанием. Она встала медленно, крепко прижав дневник к груди, будто боясь, что если отпустит — потеряет её совсем. Наруто. Та, что была до неё. Та, чья боль теперь стала её собственной. Та, чью жизнь теперь она должна прожить. Девушка задыхалась, сдавленная внутри тяжестью, которую не могла ни выдохнуть, ни проглотить. Её трясло — не от холода, а от кома, вставшего в горле. Обида, первобытная, как рёв раненого зверя, перекрывала всё — дыхание, разум, даже боль. Злость клокотала под рёбрами, как раскалённая смола. Она чувствовала, будто тонет в чём-то густом, вязком, что обволакивало изнутри, давило на сердце, рвало мысли в клочья. Не должна была эта девочка, этот ребёнок, страдать так. Не должно было быть боли. Не должно было быть ужаса, одиночества, вечного вопроса: за что? Ни один ребёнок не заслуживает ненависти. Ни один не заслуживает сломанных костей, сломанных мечтаний. И уж тем более — Наруто. Маленькая, рыжеволосая, с наивными глазами, полными решимости. Она хотела просто жить. Хотела быть нужной. И за это её — били. Её скрутило — резко, как удар в живот. Она вскочила, слабо держась за подлокотник стула, и почти вслепую добралась до кухни. Подбежала к раковине. Тело сжалось в спазме, и её вырвало — горькой, едкой желчью. На язык поднимался вкус металла и жёлчи, смешанный с чем-то слишком знакомым — с ненавистью. Руки сжались в кулаки, ногти врезались в кожу ладоней. Но она уже ничего не замечала — только дрожь, судорожное дыхание и яркие, болезненные вспышки под веками. Отрывки памяти — не её, и всё же до ужаса родные — всплывали, как мёртвые рыбы на поверхность. Один за другим. Как детские ноги цеплялись за пыльный пол, как кто-то схватил за волосы, рывком — безжалостно, будто хотели выдрать корни. Как затащили в дом, и кто-то шептал на ухо, грубым, сиплым голосом: «Будь послушной. Только молчи. Никому не говори. Если скажешь — будет хуже». Как слёзы лились не от боли, а от унижения, от того, что никто не пришёл. Никто не спас. Она упала на колени, соскальзывая по дверце тумбы, пальцы царапнули холодный кафель. Дыхание сбивалось, грудная клетка будто скручивалась невидимыми руками. Она задыхалась — и не от рвоты, нет, а от несправедливости. От невозможности всё вернуть. От того, что ничего не изменить. От того, что это произошло — и с этим теперь жить. — Уроды… — выдохнула она, хрипло, почти беззвучно. Слёзы жгли глаза, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть будут — как след памяти. Она чувствовала себя пропитанной этим чужим, перенесённым адом, будто носила на коже чужие синяки. И теперь это было её. Полностью. Без права отступить. Она прикрыла рот рукой, как будто это могло удержать всё внутри — крик, рвоту, слёзы, воспоминания. Как будто прикосновение к собственному лицу могло стереть увиденное, услышанное, прочувствованное, пусть и не ею, пусть и не в этом теле. Но тело дрожало, сжималось от омерзения. Грудь сдавливало так, будто там, где должно было быть сердце, теперь лежал камень. Просто игра… Наруто ведь хочет с нами поиграть… Ты ведь хочешь, чтобы тебя любили, да?.. Голоса — чужие, скользкие, липкие, как змея, что обвивается вокруг горла. Эти слова были как шипы, врезающиеся в сознание. От них нельзя было избавиться. От них невозможно было отмыться. Это не забывалось. Это оставалось — в теле, в памяти, в крови. И ребёнок верил. Потому что очень хотел быть любимым. Её передёрнуло. Словно всё это происходило с ней, сейчас, в этой комнате. Как будто воздух наполнился затхлостью старого дома. Как будто скрипнула дверь. Как будто чья-то тень проскользнула у стены. Она резко встала, отшатнулась от раковины, пошатнулась, ударилась плечом о холодильник. Боль была кстати — настоящая, живая. Помогала не сойти с ума. — Нет… — хрипло прошептала она. — Нет… Боже, нет… Как мог этот ребёнок, эта маленькая девочка с такими сияющими глазами, пережить это? Как вообще жила потом? С этими голосами, с этой ложью, с этой мерзкой «игрой», навязанной взрослыми, гнилыми изнутри. — Ты не виновата… — пробормотала девушка, сама не понимая, кому говорит. Себе? Ей? Обеим? Она прошла в комнату, села на край кровати, закутавшись в покрывало, как будто оно могло защитить. Как будто ткань могла отгородить от прошлого, от боли, от всего того, что теперь сжалось внутри клубком. А ведь эта девочка потом ещё работала. Жила. Улыбалась. Шла по улицам, держала в руках кипу бумаг. Склоняла голову перед Хокаге. Ждала одобрения, искала смысл. Как? Как у неё хватало сил? — Я… не заслуживаю… — голос дрогнул, исчез, как звук, поглощённый стенами. И всё равно: теперь она здесь. В этом теле. С этой болью. С этой памятью. И может, должна что-то сделать. За неё. Вместо неё. Чтобы мир узнал. Чтобы кто-то ответил. Чтобы справедливость, хоть искалеченная, но была. Девушка вздрогнула — кожа ещё дрожала от приступа, и дыхание было неровным. Её сердце стучало в горле, как барабан в пустом зале, когда чьи-то руки вдруг осторожно подняли её с пола. На миг сознание отключилось: тело отреагировало быстрее разума — страх, паника, ужас. Но в следующую секунду в памяти всплыло имя, как лампада во тьме — Шисуи. Шисуи Учиха. Его к ней приставили сразу после того дня, когда всё было окончательно решено. Когда старик Хокаге с горьким взглядом сказал, что каналы чакры повреждены навсегда. Что ей не быть куноичи. Когда Наруто лежала в госпитале, тихая, с пустыми глазами. И в какой-то момент появился он — тогда ещё совсем молодой, почти подросток, с улыбкой, будто спешащей извиниться за весь этот жестокий мир. Сначала она думала, что это просто задание. Потом — что ему её жалко. А потом... потом она перестала думать. Просто принимала. Его чай в термосе, его руку, которой он аккуратно поправлял её волосы, его молчание, которое не давило. Его мягкое "сестрёнка", сказанное без фальши. Его взгляд, в котором не было ни сожаления, ни брезгливости. Он сажает её за стол — осторожно, будто она из фарфора. И ведь, возможно, именно так он её теперь и чувствует: хрупкую, на грани. Он не говорит ни слова. Только убирает всё, что осталось на кухне: тарелки, кружки, салфетки скомканные. Убирает не потому, что это важно, а потому что иначе просто не может. Действие — это всё, что он может ей дать, чтобы не свихнуться от бессилия. Он призывает своего ниндзя-кота. Тот, как всегда, появляется лениво, с независимым видом, но тут же прыгает к Наруто на колени. И хотя она сначала вздрагивает, потом сжимает в кулаке его тёплую шерсть. Как будто держится за жизнь. Шисуи садится рядом, не касаясь, но близко. Он что-то тихо говорит — не слова, а просто шум, заполняющий тишину, будто шепчет заклинание против боли. И в его взгляде — ужас, и боль, и, самое страшное, понимание. Потому что он уже понял. Всё. Не в деталях, но суть — она ясна. И он не спрашивает. Он не будет спрашивать. Никогда. А внутри девушки всё продолжает сжиматься. Потому что осознание этого — что он понял — делает ещё больнее. Потому что, если это видно… значит, это было. На самом деле. Не кошмар, не бред. И теперь это стало ещё реальнее — потому что Шисуи знает. И молчит. Он не может ничего сказать, потому что в его мире не нашлось слов, чтобы сказать ребёнку: «Ты не виновата». Потому что слишком часто ему самому не говорили этого. Потому что он — ниндзя, а у них не учат утешать. Их учат выживать. Убивать. Жить, будто всё в порядке. А здесь — не в порядке. И кажется, он тоже понял: у неё это было не один раз. Почти постоянно. И маленькая Наруто, с этой невероятной способностью прощать, с этой болезненной тягой быть нужной… она просто молчала. Потому что хотела, чтобы её любили. Потому что верила, что когда-нибудь это пройдёт. Шисуи сжимает кулаки под столом. Он не должен показывать, как его трясёт от злости. Он не имеет права. Сейчас важна только она. Только её дыхание, её руки, не поцарапала ли она себя. Её глаза, в которых — бездна. — Я рядом, — наконец выдавливает он. Не как воин, не как Учиха. Как просто человек. — Прости, что не раньше... И эта простая, тихая фраза становится якорем. За неё она цепляется. Потому что кто-то всё-таки знает. Кто-то рядом. — Я не хочу идти на работу... — голос её был глухим, безжизненный. Она лежала на диване, словно выброшенная на берег, с потухшим взглядом, уставшим даже от самого факта существования. — Хокаге-сама выписала тебе выходной. Отдыхай, — мягко сказал Шисуи, пододвигая кружку с тёплым чаем. Он сел рядом, не навязываясь, но рядом. Всегда рядом. — Не могу, знаешь ли... — она усмехнулась с горечью, еле слышно, и закрыла глаза. — Я ведь просто секретарь. Кто, если не я, разберёт эти отчёты? Кто, если не я, выслушает сто нытиков, которым нужно срочно попасть на приём? Шисуи не ответил сразу. Он только смотрел на неё — тонкую, бледную, с красными волосами, спутанными после сна, и с лицом, на котором следы боли уже стали естественными, как морщины. — Сходим в лес? — предложил он вдруг, почти шёпотом. Не как лекарство, не как совет, а как тихую возможность. Просто быть там, где не надо носить маску. Где всё зелёное и живое. Где когда-то она смеялась. — Не сегодня... — она покачала головой и отвернулась к стене. — Я устала. В комнате повисла тишина. Та самая, в которой воздух становится тяжёлым. Шисуи не настаивал. Просто остался рядом. Потому что иногда любовь — это не спасать. Это быть. Быть, когда другой не может идти. Быть даже тогда, когда тебя не просят. — Скоро Итачи вернётся с задания, — негромко говорит Шисуи, стараясь звучать обыденно, словно всё это — рядовая новость, не больше. — А там и Саске подтянется, наконец. Он спрашивал, как ты себя чувствуешь. Она прикрывает глаза. Усмехается. Сначала уголками губ, потом чуть сильнее, но в этой усмешке нет радости — лишь горечь, насмешка над собой, над всем происходящим. — Как же это по-учиховски, — шепчет она, — быть рядом, когда уже поздно. Когда клан жив, а я — сломана. Наверное, теперь они могут себе позволить снисходительную заботу, ведь я больше не угроза. Сломанная Джинчурики — безопасна. Шисуи что-то отвечает — тихо, осторожно, с теплом, но её уже нет в разговоре. Она слышит слова, но не внимает. Они для неё, но не о ней. «Я Узумаки», — звучит в голове с металлическим лязгом, с холодной иронией. Узумаки. Красные волосы, выносливость, живучесть. Гены, что не дают умереть, даже когда ты уже давно не живёшь. «Я девушка», — вторая мысль, с горечью и стыдом. И этого было достаточно, чтобы за её спиной давно велись разговоры. Ведь она — гражданская, и её можно «передать в хорошие руки». Ни силы, ни имени. Но тело — молодое, здоровое. Хорошие гены. Красивое лицо. Символ крепкой будущей жены. — Интересно, — она говорит вслух, глядя в потолок, — меня уже кому-то пообещали? Мужа подобрали? Или всё же решили подождать до осмотра? Вдруг я не смогу рожать — тогда придётся искать кого-то с ещё «живым нутром». Голос её звучит сухо, как пепел. Даже Шисуи замирает на секунду. Она не смотрит на него. Не хочет видеть жалости. Или — хуже — понимания. Потому что больше всего её тошнит от мысли, что он ведь и правда понимает. Понимает, но молчит. — Ты же сам знаешь, Шисуи. Они будут рядом. Будут говорить, что «мы одна деревня», «мы семья», «мы тебя не оставим»… Но они не были рядом тогда, когда она лежала в луже собственной крови. Не были рядом, когда старик сказал: «Извини. Ты не станешь куноичи». Не были рядом, когда на неё смотрели, как на вещь. А теперь... теперь это удобно. Потому что у неё лицо красивое. И потому что она — просто девушка. Без чакры. Без силы. Без мечты. Шисуи выдыхает — глубоко, тихо, с той печалью, что приходит не с гневом, а с бессилием. Будто они обсуждали это уже не раз. Будто эти слова, её язвительные, горькие выпады, уже выжгли в нём след, и всё, что остаётся — терпеливо тушить пепел, раз за разом. — Хокаге-сама не позволяет, ты же знаешь, — говорит он наконец. Без давления, без приказа. Просто факт, усталый и неоспоримый. Она улыбается. Криво. С тем самым выражением, когда человек смеётся, чтобы не разрыдаться. — Конечно, не позволяет. Она же добрая. Заботливая. Сильная. Считает, что я должна «восстановиться»... — она с силой делает воздушные кавычки пальцами, — ...«принять свою судьбу»... Она поднимается со стула. Медленно. Каждое движение отдаётся тяжестью в суставах, словно тело и разум сговорились против неё. — Цунаде-сама, — с язвой, но тихо, — просто не хочет, чтобы её Джинчурики погиб раньше срока. Ведь моя смерть станет её виной, не так ли? А если я буду сидеть под замком, за столом, в костюме секретаря, с милой улыбкой, и подчиняться... Всё будет хорошо. Она наливает себе воды. Шисуи не следует за ней. Он знает, что сейчас лучше дать ей пространство. — Ты думаешь, я не знаю, как они меня называют? — её голос летит из кухни, звонкий, хоть и срывающийся. — «Проблемная». «Сломанная». Ты думаешь, я не слышу, как на меня смотрят, Шисуи? Как оценивают. Не как человека. А как неудачный проект. Как то, что нужно срочно выдать замуж, пристроить, и забыть. Она возвращается с кружкой в руках, не глядя в него. — Ты ведь тоже злишься, да? Только молчишь. Потому что Учиха. Потому что должен быть хладнокровным, сдержанным. Я же знаю, что ты видишь, как они обходят меня стороной, будто боятся. Она садится обратно. Медленно. И устало снова опирается на Шисуи плечом, как всегда делала, когда боль становилась слишком сильной. — Ты ведь меня жалеешь, Шисуи? Тишина. — Это в тебе говорит обида, Наруто, — тихо произнёс Шисуи, почти шёпотом, не осуждая, не споря, просто... констатируя. Она усмехнулась. Не весело. Усмешка вышла сухой, болезненной, с привкусом крови и соли. — Предпочитаю считать, что это здравый смысл, — отозвалась она, сделав глоток воды. Холодной. Обычной. Но даже она теперь казалась горькой. — Ты же понимаешь, — продолжила, не глядя на него, — я не злюсь на мир просто так. Не из-за капризов. Я ведь пробовала, Шисуи. Старалась. Жила, как просили. Смеялась, когда надо. Работала, как требовали. Мечтала — пусть даже в тишине, где меня никто не слышал. А в ответ... Она вдруг ударила кулаком по столу. Негромко, но от этого жест стал ещё более страшным. В нём не было силы — только отчаяние. — В ответ я получила тишину. Холод. Грязные взгляды. И это... чувство, что я — лишняя. И всё потому, что мне не повезло с телом. С чакрой. С детством. Шисуи опустил взгляд. Он и сам знал, что не мог изменить всё это. Он пытался — бог свидетель, как он старался. Но она была как дом, чьи стены уже треснули до фундамента. Можно ставить подпорки, можно затыкать дыры... но разве это спасает? — Ты не лишняя, — сказал он. — Я не нужная, — отрезала она. — А это почти то же самое.