Часть 3

Наруто привычно сидела за своим столом, как будто каждый день её жизни был расписан под копирку — один и тот же стул, один и тот же запах старой бумаги, один и тот же свет от лампы, еле пробивающийся сквозь грязноватое стекло. Она перебирала отчёты с механической точностью, не отвлекаясь даже на тихий гул в коридоре. Пальцы чётко двигались по краям бумаги: классификация миссий, разбор по рангам, сложность, результат, количество погибших. Её глаза не задерживались на именах. Имя — это что-то личное, а она давно решила, что личное в этом здании опасно. Вот отчёт с тремя смертями. Команда молодая, неопытная, один выживший. Плохо. Холодно. Статистика. Следующий — нулевая смертность, но психиатрическое заключение прикреплено сбоку: «рекомендована временная приостановка участия в полевых операциях, нестабильность поведения.» Она не читает причины. Не надо. Она разложила бумагу, отметила галочкой красным карандашом и аккуратно сдвинула стопку в сторону. Слёзы у неё не катились уже давно. Это были просто задачи. Просто бумага. Просто смерть. Смерть, которая когда-то стояла рядом с ней, тенью, следом, именем. — Иронично, — прошептала она, — я живу среди смертей, но не имею права ни убить, ни защитить. Её пальцы дрогнули, когда она нащупала внизу очередного документа крошечный синий след — почерк ребёнка, наверное. Зачем он здесь? Кусочек рисунка, вырезанный и вложенный кем-то из шиноби — возможно, извинение, возможно, напоминание, возможно, просьба. Наруто убрала его в ящик стола, к другим «ненужным вещам». Крошечный цветной мир — среди серого. Её мир тоже когда-то был цветным. Когда-то. Когда она могла бегать. Когда казалось, что всё впереди. Когда чакра билась в теле как ураган, пусть неуправляемо. До того дня. До боли. До взгляда Хокаге, в котором было не только сожаление, но и молчаливое признание: «ты — не наша». Классификация продолжалась. Бумага за бумагой. Имя за именем. Она называла это «посмертной уборкой». Кто-то оставляет за собой тишину, кто-то крики, а кто-то — только клочок бумаги в архиве. А она — их единственный живой свидетель. Секретарь Хокаге. Без права говорить. Без права плакать. Тишина кабинета не была уютной. Она была как вакуум, высасывающий воздух. Иногда ей казалось, что если она заговорит вслух, звук разобьёт стены и их всех засосёт внутрь. Поэтому — молчание. Поэтому — работа. Она вздрогнула, когда за спиной послышался сухой, словно скребущийся по стеклу голос: — Узумаки. Ибики-сан. Конечно. Часы показывали немного до обеда — значит, отдел пыток и допросов спешит передохнуть, выбрав для этого промежуток между ужасом и отчетностью. Его шаги были тихими, но всё же у неё внутри всегда холодело от их звука. Он стоял ровно, без выражения, как всегда — будто у него внутри не было ничего, кроме пустоты и регламента. В руке он держал кипу папок, как будто вес их был незначительным, хотя по толщине они легко могли бы служить дверью к аду. — Иноичи ждёт. Один из аналитиков не вышел. Документы требуют пересмотра. Она кивнула. Она всегда кивала. Это было её ролью: молчаливая принимающая сторона всего, что шиноби приносили с собой из поля — грязь, кровь, правду. Позади Ибики-сана появился Иноичи-сан. Его лицо — мягче, спокойнее. Он иногда говорил с ней не как с секретарём, а как с человеком, но и в этом было что-то вымученное — как будто он очень старался видеть в ней ту, что могла быть, а не ту, кем она стала. Не потому что она изменилась, нет. А потому что они изменили её. — Узумаки-сан, нужно будет сбегать в архив. И ещё… — он понизил голос, как будто боялся, что кто-то подслушает, — …метод 7А. Нужно разрешение. 7А. Прямой психоэмоциональный нажим. Почти легальная пытка. Её пальцы дрогнули. Она знала, что значит разрешить 7А. Это означало, что кто-то в этом городе потеряет равновесие — и возможно, не только тот, кого допрашивают. — Я выпишу, — тихо, почти шёпотом. Ибики-сан смотрит прямо на неё, изучающе, как он смотрит на своих подопытных. Но потом кивает и уходит. Он никогда не задаёт вопросов. Не нуждается. А вот Иноичи-сан — задерживается. Он медлит у дверей, как будто хочет сказать ещё что-то. Он говорит: — Ты хорошо держишься. И тут она впервые за день почти усмехается. Держишься. Как будто она держит равновесие. Как будто её мир не разлетелся на куски так давно, что от него остался только запах пыли и старых чернил. Она кивнула, опять. Как будто и правда благодарна. Иноичи уходит. Тишина возвращается. Бумаги снова ложатся перед ней. Запах крови, пота, чернил и металла — всё это теперь часть её. Она сидит. И думает. Почему? Почему они обращаются к ней не просто как к гражданской? Почему Иноичи-сан говорит ей вещи, которые не говорят даже младшим джонинам? Почему Ибики-сан смотрит не с отвращением, а с какой-то молчаливой — нет, не жалостью, уважением? Возможно, потому что она не сломалась? Хотя всё должно было сломать её. Человек, потерявший чакру — это уже не ниндзя. Не Узумаки. Не сосуд. Просто имя. Просто оболочка. Но она пришла сюда. Каждый день. Каждый раз, когда кровь на бумаге была свежей, она была первой, кто обрабатывал эту боль. Она не уходила. Она была частью этой деревни, даже если никто не признавал это открыто. Может быть, они это знали. Может быть, все эти взгляды — были признанием. Может быть, кто-то из них думал: «Если бы я был на её месте, я бы не выжил». Может быть. Но она не верила. Не позволяла себе верить. На обед она, как всегда, не идёт. Идти — значит сесть в столовой, под взглядами, среди чужих голосов, где каждый смех звучит как осколок, вонзающийся в шею. Где кто-то непременно скажет: «Ты сегодня плохо выглядишь», — с заботой, обёрнутой ядом. Где даже молчание кого-то из АНБУ за соседним столом будет ощущаться как суд. Нет. Лучше убежать. Незаметно, будто по инерции, она проходит по коридорам, затем — через заднюю дверь архива. Это её маленький маршрут, ею же выдуманный, в котором каждый поворот — не просто путь, а дыхание. Бумаги она прижимает к себе, как спасение. Не потому, что они важны — нет. А потому, что с ними у неё есть оправдание. Она не бездельничает. Она не избегает. Она работает. Работает. Работает. Снаружи тихо. Небо, как всегда в это время, мутное от облаков. Ветер щекочет лицо, и только в такие моменты она чувствует, что живёт. Тонко, еле заметно, но живёт. Под деревом, у самого края тренировочной площадки, куда редко кто заходит днём, она садится. Спина у ствола, трава чуть влажная — она не обращает внимания. Бумаги, вытащенные из-под пиджака, трепещут, словно тоже хотят свободы. И вот она читает. Рапорт об операции в Стране Дождя. Потери: двое. Один — от взрыва. Второй — исчез без следа. Дальше — характеристика на генин-команду. Один из учеников демонстрирует тревожность. Второй — агрессию. Третий — нестабильную чакру. Она автоматически делает пометки. Почерк чёткий, мелкий. Как у человека, который больше привык фиксировать, чем говорить. Сквозь строчки проступают чужие жизни, чужая боль. Всё чужое, но почему-то всё это её касается. Как будто в каждой строке — отражение той, прежней. Маленькой Наруто, с поцарапанными коленями и вечной надеждой в глазах. Её больше нет, но будто след от неё остался — в этих записях, в их сдержанности, в скупом отчаянии. В желании быть понятой, хоть кем-то. Она смотрит на дерево. На небо. Пальцы сами собой касаются ствола, чуть дрожат. Тело помнит. Всё помнит. Крик. Шепот. Приказ. Доверие. Предательство. Всё — в прошлом, но как будто вчера. И всё это в ней, и всё это — не исчезло. Просто теперь оно молчит. Сколько можно не быть собой? Сколько можно жить за кого-то? Носить чужую кожу, говорить чужим голосом, отвечать чужому имени, когда внутри ты — никто? Она не знает ответа. Знает только: если не держаться — исчезнешь. Растворишься в этих бумагах, в тишине кабинета, в равнодушии взглядов. А она не хочет исчезать. Не может. Наруто стандартно достаёт отчёты с жёлтой отметкой — ровный срез цветной бумаги, тонкий, как лезвие, аккуратно вложенный в середину папки. Цвет — не из яркости, а из удобства: жёлтые для срочных, зелёные — для учебных, синие — для международных. Было ещё много цветов, но эти основные. Её личная система, давно принятая как норма, пусть и неофициально. Остальные пользовались, потому что с ней было проще. Понятнее. Она — была понятна. Или хотя бы казалась такой. Пальцы привычно скользят по краю. Отчёт из Страны Песка. Миссия ранга B. Подробности скудные. Состав отряда указан, но почти все строки словно туманны — кто-то из разведки, кто-то из подконтрольной АНБУ группы, один медик. Миссия завершена, но в приписке — нечто странное. Неуказанная встреча. Аномальная чакра. Рекомендовано дополнительное наблюдение. Она выдыхает. Страна Песка… Вечный источник тревоги. И не только политической. Наруто задумчиво смотрит в окно. В памяти — осколки, вспышки, неструктурированные ощущения. Песок. Жар. Крик. Давление. В тот день в её тело будто вбивали гвозди чакрой. Она тогда ещё не понимала, что именно на неё охотились. Слишком наивна. Слишком упряма. И слишком одна. Тогда всё обошлось, но только внешне. А теперь… теперь она работает при Цунаде. Она носит имя Хокаге на своих усталых плечах, пусть формально и не сидит в её кресле. Она пишет, проверяет, архивирует. Она живёт. Но что там с Гаарой? Мир без «канона» — странная вещь. Здесь не было дружбы. Не было протянутой руки. Не было взгляда, что говорит: «Я тебя понимаю». Здесь был только путь силы. И одиночества. А Гаара… кто его удержал? Кто стал его якорем? Она перелистывает отчёт. На одной из последних страниц — запись о странном всплеске чакры в пустыне, неподалёку от границы. Свидетели говорят о чудовищной форме. Демон. Проклятие. Кто-то считает, что это Шукаку. Кто-то — что дух мести. Кто-то молчит, потому что боится. Её рука замирает. А если он всё ещё жив? Если этот мальчик, ребёнок с мёртвым взглядом и душой, израненной до крови, всё ещё там? Всё ещё один? Всё ещё не знает, что значит быть любимым? Она ощущает, как в груди поднимается что-то вязкое. То ли вина, то ли ярость. Может быть, и то, и другое. Ведь если бы всё шло по «правильному» пути, она бы спасла его. Так, как однажды спасли её. Или хотя бы попытались. А сейчас — она просто сдала отчёт. Бумага вместо сердца. Роспись вместо действия. Она убирает отчёт в сторону. Вновь аккуратно. Ровно. Но внутри — уже не ровно. — «Тебе это не по званию», — скажет кто-нибудь из старших. Или: «Это политический вопрос». Или: «Не вмешивайся». Она усмехается. Беззвучно. А потом шепчет: — А если я уже вмешалась? Голос звучит с глухой, почти мстительной решимостью. И, может быть, впервые за долгое время в ней шевелится что-то живое. Что-то, что не из бумаги. Не из отчётов. Не из протоколов. Она — Узумаки. Она была Наруто. И даже если теперь всё иначе, если в её теле — другая душа, в этих мыслях звучит отчётливое, непоколебимое: ему не должно быть одиноко. Она прикрыла глаза, позволяя этим мыслям окутать себя, как плотный туман. Даже тогда, в прошлой жизни, когда она была просто зрителем чужой истории — именно этот мальчик вызывал у неё тревогу. Не жалость. Не страх. Тревогу. Будто ты видишь себя в кривом зеркале, только… одинокого, истерзанного, заточённого в собственное тело. А сейчас — всё стало хуже. Нападение Песка, предательство, смерть Сарутоби. Улица, залитая кровью. Горящие дома. Крики. Она видела, как обрушивалась башня на восточной стороне, как бегут дети, не понимая, почему их школа больше не существует. А ещё — как Учихи встали стеной. Без команды. Без колебаний. Как будто… ждали этого. Фугаку-сан вытащил её тогда. Она была загнана в угол, буквально — песок охватывал ноги, грудь, горло. Он душил её. Она чувствовала, как чакра в её теле бьётся в панике, как тело Наруто пытается сопротивляться, а душа уже почти отпустила. И вот тогда — вспышка, катон, сила. Рука, вытащившая её из бездны. Фугаку поднял её, поставил на ноги, посмотрел коротко: — Ты в порядке? — спросил он. И даже сейчас, сквозь время, сквозь чужую память, она помнила: в его голосе не было ненависти. Только решимость. Если бы не Учихи… — она закрывает глаза — …тогда погибло бы ещё больше. Но Гаара… Никто не пришёл за ним. Потому что он был враг. Потому что он был монстр. И в этой войне не было победителей — были только выжившие. — А он?.. Он выжил? — прошептала она сама себе, будто надеясь, что бумага, подрагивающая на её коленях, ответит. Она не знала. Но если и выжил — то в каком состоянии? Маленький мальчик, весь из песка. С глазами, в которых вечное одиночество. С татуировкой на лбу, как клеймом. Тот, кого нарекли оружием — а потом забыли, как управлять. Она вспомнила, как тогда смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был не таким, как другие. Не хуже. Не злее. Просто — один. Слишком один. И теперь её тело дрожало от злости. Потому что в этой деревне — ей помогли. Потому что были Шисуи, Итачи, даже строгий Фугаку. Потому что была Цунаде. Потому что кто-то, где-то, всё же пожалел её. А его? Кто пожалел его? Она резко встала, сжимая в руке отчёт. — Хватит. — Произнесла она почти шёпотом, но внутри — это был крик. — Если никто не пошёл за ним, пойду я. Она хмыкнула, глядя на свои старые, потёртые сандалии. Пойти за ним? А куда? В чью деревню? В какую пустыню? За каким призраком? — Герой, ага… — пробормотала она, доставая следующий отчёт. Документ хрустнул в её руках — тонкая бумага, пахнущая чернилами и песком. И почти сразу — взгляд застыл. В верхней части, крупно, чётко: «Переговоры по восстановлению союзнических связей. Отправитель: Сунагакуре. От имени Пятого Казекаге — Канкуро.» Она замерла. Сердце застучало чаще. Медленно, почти боясь, начала читать. …выражаем желание восстановить дипломатические каналы между нашими деревнями… готовы обсудить торговые и военные соглашения… назначить дату и место переговоров… от имени Казекаге Канкуро, согласно внутреннему решению Совета Суны… Никакого имени Гаары. Ни упоминания. Будто его и не было. — Значит… всё-таки не выжил? — с тихой надеждой и ужасом произнесла она. Или… Или выжил — но его убрали. Заменили. Заткнули в подвал. Или он сам исчез, отказался от власти. Исчезнуть, стать тенью — это ведь куда проще, чем быть монстром при троне. И теперь всё, что у неё было — это короткая строка. Возможность переговоров. И ощущение, что это может быть началом. Или концом. Или обеими сразу. Она положила отчёт на колени, смотрела в пространство, где сквозь листву пробивался тёплый свет. — Ты выжил? — спросила она шёпотом. — Ты жив там, под песком? Или тебя больше нет? Наруто глубоко вдохнула, медленно сложила письмо. Пальцы сжались сильнее, чем нужно, почти смяв бумагу — не от злости, нет. От волнения. От старой боли, тихой, как песок, попавший в рану. Она встала, поправила блузу, пригладила волосы — как будто хотела сделать вид, что всё в порядке. Что это просто очередной документ. Просто бумага, как тысячи других. Но сердце билось будто не её. Шаги по коридору административного здания отдавались гулко, слишком гулко, как будто здание чувствовало, что она несёт в руках не просто письмо. А призрак. Призрак войны. Призрак тех, кто не вернулся. Когда она постучала в кабинет, сердце пропустило удар. — Войдите, — отозвался знакомый голос. Цунаде сидела за столом, обложенная свитками, в любимом зелёном халате, с кружкой чая. Её взгляд сразу метнулся к Наруто — оценивающий, уставший. Но мягкий. — Ты не на обеде? — У меня есть письмо. Срочное, — тихо. Слишком тихо. Почти чужим голосом. Наруто подошла ближе, положила письмо на стол, развернула. Цунаде начала читать. Время замерло. Тишина повисла над ними. Только тиканье настенных часов и скрип пера, когда Хокаге машинально делала пометки на полях. Когда она закончила — подняла глаза. — Переговоры? С Суной? С Канкуро? — голос ровный, но в нём проскальзывало то же, что чувствовала Наруто: недоверие, осторожная надежда, горечь. — Они… просят. Просто обсудить. — Девушка сглотнула. — Это шанс. Цунаде молчала. Долгое, тяжёлое молчание. Потом откинулась на спинку кресла, как будто вся тяжесть прошлого вжалась ей между лопаток. — Мы не вели с ними переговоров, потому что рана слишком свежа, — наконец сказала она. — Потому что Сарутоби-сенсей… потому что дети… шиноби… все… — Я знаю. — Наруто опустила взгляд. — Я тогда тоже почти… — Умерла, — мягко закончила Цунаде. — Да. Я помню. Наруто кивнула. Не надо лишних слов. — Но сейчас… — Она подняла глаза. — Если есть шанс. Если хоть один… один ребёнок не станет таким, как мы с тобой. Не будет мечтать умереть, потому что мир слишком громкий и слишком жестокий. Разве это не стоит письма? Цунаде долго смотрела на неё. А потом что-то в её лице дрогнуло. Словно увидела в Наруто не секретаря. Даже не гражданскую. А человека, который знает, что такое тишина после крика. Что такое пытаться быть живой после того, как внутри всё умерло. — Хорошо. — Хокаге встала. — Мы обсудим это на совете. Только… — Что? — Ты не пойдёшь туда одна. — В голосе сталь. — Даже не проси. Наруто опустила взгляд. Но молча кивнула. Потому что знала — в этот раз, может, её всё-таки услышали. Цунаде даже не смотрела на неё, просто встала, подошла к одному из шкафов и молча достала заварочный чайник. На стол легла тонкая тарелка с моти, пара рисовых печений. Всё словно само собой. — Сядь, — сухо бросила она. — Не спорь. Я всё равно не подпишу распоряжение, пока ты не поешь. Наруто хотела что-то сказать, но язык не слушался. Это была не забота — это был приказ, но… с добрым лицом. И от этого становилось только больнее. Приятнее. Горше. Она села. Чай был крепкий, с цветочными нотками, возможно, с жасмином. Руки сами собой потянулись за печеньем. Жевать было тяжело. Сладость казалась чужой. Но тепло кружки грело пальцы. — Ты всё ещё думаешь, что это не имеет смысла? — вдруг спросила Цунаде, не глядя на неё, перебирая свитки. — Нет… — честно. — Просто иногда легче, когда ничего не чувствуешь. — Это правда. — Хокаге поставила точку в каком-то документе. — Но это не жизнь, Наруто. Это выживание. Наруто хотела сказать, что в её случае это одно и то же. Но не сказала. — Ты же знаешь, я слежу, — добавила Цунаде уже тише. — Мы все. Это «все» прозвучало странно. Непривычно. Будто за ней действительно стояли. Не из-за её роли. А потому что знали. Потому что понимали. — Шисуи был здесь вчера. Сказал, ты спишь плохо. — Цунаде подняла на неё глаза. — Иди хоть к Иноичи. Или к Шизуне. Ты не обязана быть стальной. Наруто хотела улыбнуться, но получилось лишь выдохнуть сквозь нос. Она кивнула. Не потому что согласна. Просто чтобы не спорить. Печенье было уже не таким сладким. Чай — чуть горчил. Но, кажется, от одного этого маленького акта заботы ей стало чуть проще дышать. Цунаде, склонившись над бумажными свитками, не спешила смотреть на Наруто. Она продолжала спокойно перелистывать документы, только чуть прищурив глаза. Казалось, Хокаге вообще ничего не замечала в её состоянии, как будто это было нечто обыденное. И все же, те слова, которые она произнесла, наполнили комнату особой тягучей тишиной. — Я дам твоему Учихе выходной. Хочешь? Наруто замерла. Было так, как будто всё внутри неё остановилось. Словно сгустился воздух, а мир, в котором она привыкла существовать, пошёл по иному пути. Тот, кто прикрывался её именем, уже давно не был собой. Чужие воспоминания, чужие слова. Всё это казалось слишком натянутым, неестественным. Именно в такие моменты Наруто ощущала себя чужой не только в этом теле, но и в самом мире, который, казалось, больше не имел для неё смысла. Всё, что ей было нужно — это успокоить этот зуд, который постоянно терзал её изнутри. Успокоить и снова вписаться в ту роль, которую она когда-то, наверное, должна была играть. Однако что-то в вопросе Цунаде заставило её напрячься. Вопрос, который звучал так спокойно и уверенно, как будто она заранее знала ответ. — Учихи… — Наруто пробормотала тихо, отчаянно пытаясь понять, почему её мысли сбились на этот старый, израненный след. Саске. Сколько раз он становился тем самым ярким пятном, рядом с которым она теряла свою ясность. Сколько раз его имя пересекало её сознание, отбрасывая в сторону все остальные мысли. Он был почти как огонь — её катастрофой и одновременно тем, что не давало ей совсем сгореть. Она прикрыла глаза, пытаясь угнездить в себе это чувство тревоги, будто всё уже было решено до того, как она успела хотя бы задать себе вопрос: «А что я чувствую?» Саске… Девушка попыталась представить его здесь, рядом. Но её мысли, как всегда, скользнули дальше — к Шисуи. Шисуи, который не был Учихой для неё, но всё равно каким-то образом стоял в этом круге. Так и было. Всё возвращалось к этим людям, к этим фамилиям, к этим знакомым лицам. Странным образом они все сливались в единую массу, в которую она всё глубже погружалась. Но нет, всё это не совсем правильно. Ведь сама она по-настоящему никогда не могла понять, кто она есть для них. Просто очередной кусочек мозаики, которую они слаживали вокруг себя, чтобы найти смысл. Всё это казалось настолько сложным, запутанным… и бессмысленным. Микото-сан… — Ты думала о том, что тебе нужно принять? — Цунаде снова прервала её размышления, не поднимая глаз. Голос был ровным, как всегда, но в нём послышалась легкая интонация ожидания. Наруто молчала. Что ей было ответить? Всё равно что отвечать на вопрос о том, какой она была бы, если бы ей не сломали её жизнь. А что если бы не было всего этого насилия, всего этого кошмара с девочкой в её теле, с ощущением глубокой пустоты, которой не могло заполнить ничего, даже свет от того же самого огня, что пытался её поглотить? Как могла она быть просто девушкой, если весь её мир был пронизан этим железным следом, который оставили Учихи? И теперь, после всего этого, они хотели вернуть её в тот круг? Слишком много вопросов, слишком много всего, что она пыталась понять, а ответы всё время оставались где-то далеко. Микото-сан бы никогда не позволила… Она бы не отдала дочь своей подруги в такую игру, в такие отношения. Тем более с её прошлым. Понятно, почему в её жизни появилось так много Учих. Но вот, именно это и являлось её трагедией. Слишком много, слишком часто она видела их взгляды, слышала их голоса, а на самом деле всегда оставалась одной. Потому что им она не доверяла. Прекрасно знала, что этот клан ей обязан. Жив лишь потому что она мертва. Но всё это было тщетным. Наруто потянулась к чашке чая, поставленной Цунаде. Горячая жидкость обожгла её губы, но она не отдернула чашку, глядя в чашку, как в зеркало, в котором искажённо отражалась её жизнь. Искажённо отражались её переживания, её борьба и её мучения. Всё казалось чужим и пустым. Всё, что ей оставалось — это продолжать жить, продолжать дышать и иногда принимать решения, как будто от этого зависела жизнь всех остальных. Но было ли это так? — Рада буду его увидеть… — сказала она тихо, не поднимая глаз. И не понятно, кому адресованы эти слова. Цунаде? Сама себе? Или тому, кто прочно засел в её мыслях, заполняя собой пустоты между строчками отчётов? Это звучит почти как признание, но без искренности. Слишком устало, слишком тихо. Будто она позволила себе слабость — признать, что что-то внутри неё всё ещё живо. Что кто-то ей не безразличен. Но сказать больше она не может. Не хочет. Потому что если сказать — всё станет слишком настоящим. А настоящего она давно боится.