Часть 15

Жабий мудрец уже давно просто бродил. Ни заданий, ни громких подвигов, ни книг. Всё, что раньше казалось ему смыслом — осыпалось, как прах. Он больше не писал — муза ушла вместе с семьёй, с потерей. Его путешествия по миру стали скорее бегством, чем исследованием. Иногда он собирал информацию, заезжал к старым друзьям, пару раз спасал деревушки от бандитов, встречался с шиноби и бродягами, но… всё это не имело смысла. Его тело ещё было крепким, но душа — гнила изнутри. Он хотел умереть. Сначала — Минато. Не просто ученик, не просто Хокаге… Его мальчишка. Умный, сдержанный, добрый до невозможности. Он помнил, как тот впервые выполнил технику-призыв. Как волновался перед рождением дочери. Как гордился Кушиной. Минато умер героем. И вот эта мысль была единственной, что сдерживала Джирайю от безумия. Он умер не зря… Он отдал жизнь, чтобы спасти деревню. Но это не облегчало тяжести. Потом — Кушина. Такая живая, такая яркая. Дочь Узумаки, воительница и женщина, что умела любить весь этот мир. Он не был с ней так близок, как с Минато, но он её уважал. Он знал, что с ней шутки плохи, но если она кого-то принимала — то всей душой. Он думал, она справится. Она и Лис. Она и Минато. Но когда пришла весть… Его просто вырубило. А потом, спустя годы — весть о девочке. О Наруто. Он до конца не знал, как относиться к ней. Он не пришёл сразу. Он был далеко, он был труслив, он отнекивался, говоря себе, что «ещё успеется», что «она в надёжных руках». Цунаде, Какаши, Хирузен… Да и Фугаку, если тот знал правду, не допустил бы беды. А потом ему пришло письмо. Просто один свиток, без печати, без лишних слов. «Умерла. Сложности с чакрой. Реанимация не помогла. Похорон не будет. Тело передано корню». Он помнил, как тогда разбил чашу с саке. Он не плакал. Не кричал. Просто сидел. Очень долго. А потом… ушёл. Сначала в сторону Песка. Потом — Молнии. Его путь не имел направления. Он больше не чувствовал нужды кому-то помогать. Он не спас ни Минато, ни Наруто. Зачем тогда быть легендой? Жабий мудрец, одинокий и потерянный, ходил по миру как призрак, как бездомный отшельник, забывший, что значит «дом». Его сны стали чёрно-белыми. Он боялся видеть Минато. Боялся — Кушину. А больше всего — Наруто. Поэтому он старался не спать, а если и нужно было, то пил разные лекарства, лишь бы не видеть своих детей. Он не знал, как она выглядела вживую. Лицо — только с детской фотографий. А ещё воспоминания людей, которые видели в ней не ребёнка, а сосуд. Он же хотел сам — научить её, познакомиться, передать техники, может быть… просто стать рядом. Хоть на чуть-чуть. Но… «Ты даже имени её не знал по-настоящему», — говорил себе Джирайя. «И не заслужил называть её крестницей». Он отдал мечты о счастливом будущем в угоду лени и боли. И теперь за это платил. Смерть девочки стала последним гвоздём в крышку его надежды. Он больше не верил, что способен что-то изменить. Он потерял всё. И себя — тоже. Он и правда пытался. Неосознанно или нет — уже не важно. Он шёл туда, где смерть была ближе, чем жизнь. Вмешивался в конфликты, вступал в схватки с теми, кого обычный шиноби бы обошёл. Он словно высматривал в толпе тень Шинигами, надеясь, что тот наконец-то обратит на него внимание, раскроет объятия и заберёт туда, где можно будет хотя бы извиниться перед Минато. Перед Кушиной. Перед той девочкой, чьё имя он не успел произнести ни разу при встрече. Но смерть почему-то его избегала. Словно издевалась. Словно наказывала — оставляя в живых, заставляя помнить. Он ведь был один из мудрейших. Один из легендарной троицы. Один из тех, кто должен был знать лучше. А он не знал. Или знал и закрыл глаза. А что хуже — он до сих пор не мог решить. Когда же слухи о странных передвижениях ниндзя, охотящихся на Джинчурики, достигли его слуха… он ничего не сделал. Просто выпил ещё. Просто сел на краю крыши какого-то захудалого здания в Стране Чая, глядя в серое небо. Молча. Даже не мысленно обращаясь к Цунаде или какому-нибудь союзнику. Что толку? Защищать? Спасать? Тех, кого деревня изначально приговорила? Кто растёт в одиночестве, в ненависти и страхе? — Моя семья умерла, — подумал тогда Джирайя. — И никто из вас даже не извинился. Он не простил. Ни Хирузена. Ни Данзо. Ни себя. Особенно себя. Слишком поздно он понял, что «она выживет» не значит «она будет жить». Он перестал верить в спасение. И просто ждал, когда мир окончательно рухнет. Сейчас он сидел в баре, даже не пил саке, потому что знал — алкоголь больше не спасает. Он пробовал, много раз, часто — до тошноты, до беспамятства, до бессмысленного слёзы, но всё было впустую. Боль оставалась. И вина, и пустота. Он сидел и просто ждал. Не чудо. Не просветления. Он ждал змея. Орочимару пришёл почти как всегда — чуть позже назначенного времени, с ленивой походкой, с лёгким напряжением в плечах, будто только что вернулся с поля боя. Рядом с ним — подросток, мальчишка с лицом, полным раздражения и усталости. Он не говорил, но в каждом движении сквозила ненависть. Джирайя узнал это выражение. Учиха. Без сомнений. Змеёныш ушёл в дальний угол бара, даже не глядя на них. Орочимару сел рядом, медленно, с привычной грацией, но был… побит. Впервые за долгое время, он выглядел не как хищник, а как тот, кто слишком долго вынужден быть в бегах. — Что случилось? — тихо спросил Джирайя, не глядя на него. Орочимару вздохнул, потёр виски и отвёл взгляд, будто не был готов к разговору. — Я же… Я писал тебе письма, помнишь? Про девочку. Про… Наруто, — наконец сказал он. — И что? — сухо отозвался Джирайя. — Новый Джинчурики снова бунтует? Или ты решил поговорить об отцовстве? Орочимару хмыкнул, но без яда. Без шутки. Усталость словно высушила все его остроумные замечания. — Наруто жива. — Тихо. Почти шёпотом. Джирайя медленно повернул голову. Его брови дрогнули, но лицо осталось каменным. — Что ты сказал? — Я увидел её случайно. Когда уводил Саске. Она была на крыше одного из зданий. Одна. Не шиноби, не охранника рядом. Просто… стояла там и смотрела… Я даже на миг подумал, что это Шинигами наконец пришёл за мной. — Ты уверен? — голос Джирайи дрогнул. — Абсолютно. Я чувствовал её чакру. И не только. — Орочимару посмотрел в сторону, туда, где сидел Учиха. — Она изменилась. Очень. Её скрывают. Прячут от мира. — Зачем…? — наконец прошептал Джирайя. — Зачем Конохе прятать её? Орочимару нахмурился, на мгновение закрыв глаза, будто вспоминая. — Я не знаю. Но в ней… нет прежней ярости. Нет пыла, нет света. Лишь выжженная пустота. Ее чакра, я прекрасно помню её вкус, я же вытаскивал девочку после её родов, стабилизировал её состояние, и после кормил её. Её чакра всегда была слишком яркой, огненной, такой обжигающе тёплой. Я не знаю, что с ней сделали, но это уже не та девочка, которой ты писал письма и пытался быть крестным. Джирайя закрыл лицо руками, сжав пальцы до боли. — Это не может быть правдой… — Она жива, Джирайя. Но Коноха больше не считает её своей. Или наоборот — держит как собственность. Я не знаю. Но то, как она выглядела… — Змей сжал кулак. — Это было страшнее, чем в моих лабораториях. Я хотя бы вру людям, даю надежду и смысл жить… Даже люди Данзо выглядят живее. — Чёрт… — прошептал Джирайя. — Чёрт… Минато… Кушина… Простите меня. Они сидели в тишине. Только в углу бара тихо скрипнул стул — мальчишка-Учиха встал, взглянул на них равнодушно и отвернулся. Всё возвращалось. Всё, что они так долго пытались похоронить. Всё, о чём они молчали. И теперь оно кричало изнутри. — А Цунаде? — Джирайя поднял голову, голос его сорвался. — Почему она не сказала мне? Почему молчала? Она же сейчас Хокаге, она могла… должна была… Орочимару не сразу ответил. Он медленно повернулся к нему, глаза его были темнее, чем обычно — не от зла, от тяжести. — Приказ Хирузена, — отрезал он, без эмоций. — Строгий. К тому-же… Я не писал, но Цунаде принудили стать Хокаге, я не знаю какой шантаж использовали, но горло ей сжали сильно. Джи, она же не вернулась в госпиталь, она все ещё ненавидет Коноху, но, мне она не говорит, почему она согласилась. — Если я не ошибаюсь… — Джирайя сжал зубы, — наш учитель лишь просил не говорить о её родителях. Только имя и происхождение. Всё остальное — не под запретом. Мы ведь тогда договорились, что, когда она вырастет… Да и Цуне, что Узумаки, что Сенджу мертвы, ее нечем шантажировать. В свое время она почти сама перерезала горло тому кто притворялся её возлюбленным. — Джирайя, — Орочимару тихо перебил. — Перед своей гибелью Хирузен стер всё. Всю информацию. Медкарты, бумаги из академии, списки команд. Даже отчёты АНБУ, в которых её упоминали. Будто готовил её к исчезновению. Будто собирался… отдать её в Корень. Или сделать так, чтобы она навсегда осталась тенью. И. Нигде теперь не сказано, что Кушина была беременна. У жабьего мудреца задрожали пальцы. Он откинулся назад, чувствуя, как раз за ребрами поднимается знакомая, старая боль — вина. Гнев. Отчаяние. Он даже не знал, что из этого сильнее. — Он… что?.. — Уничтожил всё. А Цунаде… Она нашла только письмо. Старое. В котором говорилось, что «девочку не стоит готовить к мирной жизни». И что она не нужна деревне, если не под контролем. После того, как Минато умер, и его жена… — Орочимару осёкся, — они перестали видеть в ней ребёнка. В ней осталась только печать. — Цуна… — Джирайя закрыл глаза. — Почему она молчала? — Потому что ей приказали, — горько выдохнул Орочимару. — И она послушалась. Потому что если бы пошла против, её просто бы сместили. А девочку всё равно бы забрали. К тому-же, я даже будучи другом Цуны, редко её вижу, её график чётко прописан, мне иногда кажется, что она даже дышать толком не может. Я уверен, он сделала все что было в её силах. — И теперь я даже не знаю, кто она, — прошептал Джирайя, устало глядя в стол. — И что она чувствует. Не знаю, можно ли ещё ей помочь… — Ещё можно. Но времени не так много. Она начала бороться, узнавать кто она на самом деле. А ты знаешь, что бывает с теми, кто слишком много понимает в Конохе. Мой ученик жаловался, что девочка бунтует, что начинает что-то понимать. — Их либо убивают… либо делают героями посмертно, — хрипло сказал Джирайя. — Вот именно. Орочимару опустил взгляд, ладони сцеплены, губы поджаты. Его дыхание было тихим, будто он сдерживал не раздражение — что-то большее. Возможно, сожаление. Возможно, усталость. — Я не знаю, — выдохнул он наконец, не глядя в лицо бывшему другу. — Не знаю, почему ребёнка скрывают именно от тебя… Джирайя посмотрел на него, и в его глазах вдруг появилось что-то новое. Слишком тихое, слишком твёрдое. Почти ледяное. — Потому что я её ближайший родственник, — проговорил он медленно, с нажимом на каждое слово. — Потому что они знают: если я узнаю — я её заберу. Заберу и увезу к чёртовой матери оттуда. Потому что никто больше не посмеет над ней так, как посмели они. Он встал. Стул с грохотом отъехал назад. Пальцы на мантии дрожали, но он не пытался скрыть этого. Просто повернулся к выходу. — Джирайя… — тихо окликнул его Орочимару, но тот уже шагал прочь, с каждым шагом возвращая себе силу и цель, которых так давно не знал. — Мне плевать, кто стоит за этим. Хирузен, Данзо, Учихи… — бросил он через плечо. — Если они хоть раз прикоснутся к ней — я не буду больше смотреть на деревню как на дом. Я сам разнесу всё это до основания. Они прекрасно понимали, от кого скрывают ребёнка. И вышел в ночь, впервые за много лет зная, куда идёт. И зачем. Он шёл за тем, что осталось от семьи. Орочимару выдохнул медленно, напряжённо, будто пытался вытолкнуть из себя сам воздух, насыщенный ядом правды. Его зрачки сузились, взгляд метался по пустому стакану, по обшарпанной стойке, по отпечатку Джирайи, которого уже не было в баре. Язык невольно скользнул по клыкам, привычным движением ища след чакры — но её не было. Только призрачное послевкусие, еле заметное, как пепел после обряда. Он знал. О, он знал слишком много. А потому — знал и печать. Тонкая, липкая, как шелк паука. Она не пульсировала, не давала сигналов, но стояла глухо в горле — как комок, который нельзя проглотить. Он почти слышал её, эту тишину, искусственную, навязанную, хрупкую как хрусталь, но такую крепкую, что и смерть могла не помочь. Он попытался выдохнуть — и всё равно не смог даже подумать слух. Печать молчания. Старый, извращённый приём Корня. И если она стояла на нём, то стояла и на других. Только… Чем же прижали Цунаде то… Да настолько, что она не бунтует. Орочимару облизнул губы, сухие, треснутые. — Даже сломанный сосуд… — пробормотал он себе под нос. — Всё ещё оружие… Он сжал пальцы, медленно, с хрустом. — Только теперь — одноразовое. И именно поэтому её прятали. Не как человека. Не как дочь Хокаге. Как оставшийся боеприпас, который можно взорвать в последний момент. Последний козырь. Последний акт. Последняя кровь. Он поднялся со скрипом, каждый его шаг был продуман, выверен. Он знал, куда идти . Джирайя хотел забрать ребёнка. А Орочимару собирался сорвать клеймо. Потому что даже у оружия должен быть выбор. Орочимару спокойно расплатился, бросив на стойку чуть больше, чем нужно — не из щедрости, просто не хотел больше ни секунды задерживаться в этом прокисшем месте. Он жестом подозвал к себе Саске, не глядя на него. Тот, как всегда угрюмый, подошёл, будто нехотя, но без лишних вопросов. Змей лишь коротко кивнул и вышел на улицу. На ходу он перебирал в уме — аккуратно, методично, без лишних эмоций. Девочка не могла сама вызвать Лиса. Печать была нестабильна, он это чувствовал сразу, когда впервые увидел её на крыше. Запах чакры был другим, грубее, как будто зверь затаился не по воле носителя, а по чьему-то приказу. Сдерживаемый не по обету, а по принуждению. И рядом с ней всегда были Учихи. Он понял это сразу — не защитники, а наблюдатели. У них был Шаринган. У них был доступ к памяти чакры, к пульсу лиса, к следам — и к её срывам. Потому они и держались рядом. Потому и контролировали. Потому и не позволяли сбежать. А когда началось нападение Суны… Орочимару остановился на секунду, припоминая холодную ярость в глазах старейшин. Её тогда чуть ли не вытолкнули на поле боя. «Нужен отвлекающий манёвр», говорили они. «Лис поймает цель», говорили они. Но это был не расчёт. Это было устранение. Если бы она умерла — никто бы не удивился. Только Лис. Только зверь, который всё ещё рвал чакру на куски, охраняя сосуд, который сам себе не принадлежал. Орочимару выдохнул. — Ты удивлён почему Джирайя сорвался, да? — прошипел он себе под нос. Саске вопросительно посмотрел на него, но молча. — Почему он сорвался? — наконец спросил он вслух. — Она же… никому не важна? Змей усмехнулся, медленно, с тоской и раздражением. — Она его внучка, — тихо, сдавленно. — Пусть он и скрывает этот факт ото всех. Но он знал. Всегда знал. Он знал, чья она кровь. Кто она. И врать нам, санинам что этот ребёнок мёртв… Слишком низко. Саске отвернулся, не зная, что сказать. А Орочимару смотрел вдаль, туда, где джинчурики жили под охраной не людей, а системы. Той самой, которую они сами выстроили. И он точно знал: кто-то обязательно её разрушит. Возможно — именно этот ребёнок. — Её не позволят забрать, там постоянно брат, я как-то видел отчёты… У него миссия по её охране. — Я уже понял змейка, но разве ты не поэтому пришёл ко мне? Не потому что устал от лжи своего любимого клана? Джирайя уже сбился со счёта — сколько раз за последние годы он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а воздух становится слишком тяжёлым, чтобы дышать. И всё-таки он не падал. Шёл, брёл, полз, существовал. Он был жив. Почему — он не понимал. А теперь… теперь снова появилась цель. Не мифическая, не высокая — простая, до боли земная. Девочка. Ребёнок, которого у него отняли, прежде чем он смог даже поздороваться. Когда Орочимару начал слать ему первые письма, посвящённые Наруто, он воспринял это настороженно. Ну зачем змею следить за ребёнком? Что ему до девочки? Это казалось подозрительным. Но Джирайя знал Орочимару. Он чувствовал перемены. Они с годами оба стали другими. Мудрость у одного, яд у другого — и оба уставшие. Первые письма были короткими. Без лишних эмоций. «Наруто снова не пустили в магазин. Пыталась украсть хлеб, побили». Или: «В приюте дерутся. Она в углу. Не вмешивается. Потом снова упала с лестницы». Он читал их и сначала злился. На Орочимару — за слежку, на Хирузена — за бездействие, на деревню — за слепоту. Но больше всего — на себя. За то, что сам не был рядом. Что позволил другим решать, как жить ребёнку его учеников. Его девочке. Потом он начал ждать писем. Каждое утро. Каждый вечер. Он знал, что они приходят нерегулярно. Но он ждал. Потому что в них были крохи жизни, которую он не смог защитить. В них были маленькие подвиги — как она подкармливала младших детей в приюте, как вымыла полы, чтобы взяли на ночлег, как прятала чужие ошибки на себя, чтобы никого не наказывали. И каждый раз, когда он читал строки про новую царапину, про побои, про плевки в спину — он срывался. Он мчался в Коноху, через всю страну, забыв про миссии, про прикрытие, про осторожность. Влетал к Хирузену, как ураган. Кричал, требовал, ломал мебель, грозил уйти из деревни навсегда. А в ответ слышал только: «Она — Джинчурики. Это наша цена. Это её долг. И она справляется». Он хотел взять её за руку, обнять и сказать: «У тебя есть семья». Но ему не давали подойти. На него вешали ярлык сумасшедшего. Его отчаянные попытки сблизиться подавляли, затыкали, выставляли угрозой. Словно он мог сделать хуже. Словно сам факт родства — это оружие, которое вот-вот выстрелит. Он бесился. Он злился. Он рвал на себе волосы. Но… принимал правила игры. Потому что девочка была жива. Потому что каждый новый листок с почерком Орочимару начинался словами: «Наруто в порядке». И пока так было — он сдерживался. Он понимал: она — Джинчурики. Она — сосуд. А значит, не может просто быть его крестницей. Не может ходить с ним по ярмаркам, изучать свитки, проказничать в его домике у подножия гор. Она — не ребёнок. Она — их оружие. Он ненавидел это, но терпел. Потому что боялся, что открытая борьба навредит ей. Наруто не училась в академии. Это тоже была «часть плана». Хирузен говорил, что девочка не контролирует чакру. Что не готова. Что её могут использовать враги. И потому — приют. Серый, угрюмый, полный бедных детей и озлобленных нянек. Джирайя однажды, не выдержав, пробрался туда под чужим обличьем. Его чуть не вырвало. Запах гнили. Тухлой еды. Влажных матрасов. Он искал её глазами и увидел — в самом углу, рядом с облезлым окном. Маленькая девочка с соломенными волосами, сутулыми плечами, огромными синяками под глазами. Она не смотрела на него. Она вообще ни на кого не смотрела. Словно не жила, а просто ждала, когда это кончится. Он тогда ушёл. Почти сбежал. Потому что не выдержал. Потому что понимал: он не может ничего изменить. Он даже не может подойти. Потому что если подойдёт — её заберут, спрячут, лишат последнего. Потому что его имя — опасно. Потому что он — последняя связь с тем, кем она могла бы быть. Он вернулся только через месяц. Опять под чужим видом. Она уже научилась красть хлеб, чтобы накормить младших. Уже дралась с мальчишками, защищая тех, кого били. Её называли чудовищем. Говорили, что она приносит беды. Она улыбалась в ответ. Улыбалась страшно — как те, кто уже давно смирился. Орочимару в письмах иногда писал больше, чем нужно. Иногда описывал, как она сидит на крыше и разговаривает сама с собой. Как выходит ночью и рисует на стене мелками. Как боится спать — потому что тогда приходят сны. Как однажды разбила себе голову, но не сказала, потому что боялась, что не поверят. Джирайя тогда писал в ответ, срываясь: «Почему ты просто наблюдаешь?!» А Орочимару отвечал: «Потому что если подойду — убьют и её, и меня». И он знал, что это правда. Иногда ему хотелось плюнуть на всё. Утащить её. Увести. Спрятать. Дать другое имя. Отдать в храм. В деревню на границе. Хоть куда. Но он знал — они найдут. И не простят. Они убьют не его — её. Потому что только так можно было сохранить тайну. Он не знал, насколько глубоко всё зашло. Не знал про стертые записи, про эксперименты Корня, про печати на людях, про то, как исчезали те, кто пытался назвать её по имени. Он знал только своё бессилие. И это пожирало его. Когда девочка пропала, ему сказали, что она умерла. Он не верил. Кричал, бился, искал. Но никто не знал ничего. Орочимару тоже молчал. Письма перестали приходить. Он начал пить. Чтобы забыть, как не спас. А ведь мог, в очередной визит просто забрать её, забить на деревню, но вытащить ребенка. А теперь… Теперь выяснилось, что она жива. ЖИВА. И он почти забыл, как дышать, когда услышал это. Ему было страшно. Страшно даже не за то, что он увидит её снова. Страшно — за то, в кого она могла превратиться. В что. Потому что они выжгли в ней всё. Они могли сломать, превратить в оболочку, в куклу, в оружие. Он знал, как работает эта система. Но теперь — у него была цель. Простая. Вернуть. Обнять. Посмотреть в глаза и сказать: «Ты не одна. У тебя есть семья. Я — твой дедушка». Он больше не собирался сдерживаться. Не собирался слушать отговорки и правила. Не собирался более скрывать факт их родства, одного Минато ему хватило с головой. А ведь он верил, что о сыне заботятся. Он пройдёт через всех — и заберёт её. Потому что теперь — выбора у него нет. Потому что это была его последняя битва. Потому что Наруто — его. Он снова напишет Яхико. Снова попытается связаться с Нагато, потому что знал — других таких не осталось. До того как ему сообщили о «смерти» Наруто, он уже всё устроил. Они договорились. Его ученики, те, кого он сам когда-то вывел из войны, сами предложили помощь. Он не умолял — просто сказал: Её нужно спрятать. Коноха не даст ей жить. Они называют это защитой, но на деле — это клетка. Яхико, тогда уже глава скрытой деревни, только кивнул. Спокойно, твёрдо. Что это меньшее, что они могут сделать. Что они — в долгу. Нагато… Нагато воспрянул впервые за годы. Его глаза, полные вечной усталости, вдруг вспыхнули. Он сразу сказал: Она Узумаки. Она мне сестра. Мы одной крови. Мы своих не бросаем. И он был прав. Узумаки защищали друг друга, как могли. Даже тогда, когда деревни их предавали, когда кланы их забывали, когда страны вырезали их до последнего — они всё равно вставали стеной. И теперь, если одна из них нуждалась в помощи — вся кровь взывала к справедливости. Конан же… Конан, всегда тихая, всегда отстранённая, вдруг стала собирать коробки. Мелкие заколки. Книги. Пледы. Тёплые вещи. Она ходила по лавкам, выбирала кружки с цветами, шила сама наволочки. Смотрела детскую одежду и ругалась с торговцами, когда те начинали торговаться за цену. Ребёнку должно быть тепло, — говорила она. — И безопасно. И никто с ней не спорил. Им всем казалось, что они делают единственное, что ещё может искупить их кровь. Спасти девочку, которую мир не захотел. Дать ей шанс на детство, которого у них не было. Джирайя тогда впервые за долгие годы чувствовал — не один. Они тоже хотели спасти ребёнка, что, как и они, почти выросла на улице. Слишком рано повзрослевшая. Слишком долго бывшая чужой. И вот… Ох, как же его хотели вывести из игры. Теперь, оборачиваясь назад, Джирайя видел это отчётливо. Ему подсовывали пустые следы. Заставляли поверить в смерть. Уговаривали не вмешиваться. Писали сухие отчёты, будто она была не ребёнком, а расходным материалом. Он был уверен — если бы он тогда не ушёл, если бы не сбежал от себя, не утонул в вине и боли — его бы просто убрали. Ему потом просто сказали бы: «Кумо напала. Девочку не спасли». И он бы сорвался. Он бы поверил. Он бы пошёл в ярость, начал бы мстить. Не Конохе — чужакам. Тем, кого подставили. Потому что его бы убедили, что они убили его внучку. А деревня… Деревня снова осталась бы белой и пушистой. Чистой от крови. Чистой от вины. А теперь — плевать. Теперь у Конохи есть новый Джинчурики. Ребёнок, который сам пришёл на эту роль. Согласился. Добровольно. А значит — удобный. А значит — на него можно положиться. Пока не сломается. Наруто… Девочка, которая с самого начала рвалась жить. Которая пыталась быть доброй. Которая верила, что всех можно спасти. Никогда не была им нужна. Она была балластом. Сосудом. Носителем. Инструментом, рожденным не по их плану. Они её не заслужили. Ни тогда, ни сейчас. И уж точно — никогда.