Часть 14

Наруто спокойно сидела в воде, обхватив колени, и смотрела, как Минато неспешно выходит из клетки Лиса. Казалось, тот словно сам открыл ворота и отпустил Четвёртого — не с благосклонностью, нет, с каким-то тихим, злым уважением, как будто признавая: ладно, поиграй немного в папашу. Взгляд Лиса задержался на ней. Он молчал, но она чувствовала на себе его тяжёлое, обжигающее внимание. В его монологе раньше был момент, который не давал ей покоя — Курама сказал, что видел её воспоминания. Не Наруто. Её. Личную жизнь. Минато остановился, улыбнулся. Та самая улыбка — тёплая, искренняя, будто от неё становилось чуть светлее. — Я пока не понимаю, чему тебя учить, — сказал он мягко, с оттенком неловкости, будто пытался загладить разницу в их возрасте, в положении, в мире. — Но давай хотя бы познакомимся. Она опустила взгляд. Как же он был похож на солнце. Это пугало. Потому что если он — солнце, то она — кто? Пыль под ногами? Она сжалась чуть сильнее, напрягла пальцы на своих коленях. Её имя… Да, можно было бы соврать. Просто назвать себя Ай. Первый слог. Почти японское имя. Никто бы не догадался. Но она не могла. Даже не из-за страха — из-за противного, неприятного ощущения, что снова врёт. Хотя в этом теле — вся её жизнь и была ложью. Глаза сомкнулись, она заставила себя вспомнить то имя, которое всегда вызывало у неё раздражение, отторжение, какую-то детскую досаду. В нём было слишком много света. Слишком много надежды. Жизнерадостная. Живая. Жизнь наполненая радостью. Жизнь… Синоним счастья, как объясняла когда-то мать. Её имя — оно будто насмехалось. Когда она родилась, врачи не верили, что она выживет. Первый год — критический. До восьми — говорили, что она задохнеться. А потом? Тонущий ребёнок. Упавший с лестницы. Почти сбитый машиной. Она шла по грани, всегда. Но — выживала. Смешно, правда? Имя — Жизнь. Словно издёвка судьбы. Она открыла глаза и тихо выдохнула. — Я не знаю, как мне себя называть, — честно произнесла она. — Но если хочешь, зови… как тебе удобно. Можно просто Ая. Минато наклонил голову. Он не стал давить, не стал переспрашивать. Только кивнул — с тем же мягким выражением, каким, вероятно, когда-то смотрел на настоящую Наруто. — Хорошо, Ая. Давай начнём с простого. Ты же ведь не шиноби? Она усмехнулась. — Даже близко. Я… просто человек. Человек, который проснулся в теле мёртвой девочки, — Минато смотрел молча, взгляд его стал немного грустнее. Но он не перебивал. Ая — или та, кто пряталась под этим именем — впервые за долгое время ощутила не осуждение, не жалость, не страх. А… лёгкую, почти незаметную поддержку. Как будто всё, что она сказала, наконец, кто-то выслушал. Не для отчётности, не для галочки. Просто… услышал. А в глубине клетки Курама снова зарычал — устало, как зверь, которому надоело быть злым, но по-другому он не умеет. Она тихо смотрела в сторону, туда, где за решёткой Курамы клубилась его чакра — больше не ярость, не бесконтрольная сила, а усталость, серая, вязкая. И ей… действительно было его жаль. Он казался чудовищем, но, может быть, чудовище не рождается чудовищем? Его сделали таким — страх, ненависть, жажда власти других. Его заперли. Использовали. Сначала как оружие, потом как проклятие. И всё это — потому что кто-то когда-то не захотел понять. Лис затаился, но она чувствовала его. Даже не через чакру — просто знала, что он слышит. Видит. И почему-то не рвётся разорвать её. Не сейчас. Она медленно выдохнула и, не поворачивая головы к Минато, почти шёпотом спросила: — Кто такая Кушина? Минато словно на миг замер. Его лицо дрогнуло, в глазах мелькнула боль, такая глубокая, что даже она — чужая, не его дочь, не из его мира — почувствовала её. — Моя жена, — ответил он наконец, с почти благоговейной теплотой в голосе. — И… мама Наруто. Он остановился, будто что-то внутри него сомневалось, но потом, с таким искренним, отчаянным принятием, которое было свойственно только отцам, добавил: — И твоя мама. Мир будто на секунду остановился. Твоя мама. Слова разлетелись эхом внутри неё, ударяя в грудную клетку, в горло, в сердце, в то, что от него осталось. Ей не принадлежала эта женщина. Она не рождалась в этом мире. Но… в чём-то глубоком, интуитивном, она хотела принять это. Хотела, чтобы была мама. Хотела, чтобы хоть кто-то… назвал её дочерью. Не оружием. Не пустым сосудом. Не брешью в системе. Потому что уже устала от этого… — Я… — голос сорвался. Она сглотнула. Она впервые посмотрела Минато в глаза. — Я не та, кого ты ждал. Не Наруто. Но… если ты можешь… если хоть немного можешь… Я бы хотела попробовать быть кем-то, кто заслуживает эту семью. Минато не стал говорить красивых слов. Только подошёл ближе и сел рядом, на уровень с ней, в этой странной воде, и просто положил ей руку на плечо. — Тогда мы начнём сначала. Вместе. — Скажи… — голос дрогнул, она сжала пальцы, стараясь не показать, как сильно у неё трясутся руки, как сердце будто обмотано тугой лентой, и каждое биение отзывается болью. — Скажи, что мне делать… чтобы перестать тут задыхаться? Она не смотрела на Минато. Просто сидела, глядя вперёд в пустоту, будто боялась, что в его взгляде увидит жалость. А может — надежду. А ей сейчас было тяжело и то и другое. Горло сжало, и она едва успела выдохнуть, прежде чем почувствовала, как вновь начинает не хватать воздуха. — Я просыпаюсь, и мне не хочется дышать. Ложусь — и не могу остановиться думать. Мне плохо. Я… чужая. Всё не моё. Это тело — не моё. Эти воспоминания, это имя, эти улицы, даже звуки в этой чёртовой деревне — всё не моё. Она замолчала, стиснула зубы, с трудом выдохнула сквозь них. — И даже когда всё тихо, всё спокойно… я всё равно задыхаюсь. Минато молчал, и в этой тишине не было осуждения. Было только принятие. Такое редкое, непривычное, пугающее. И, как ни странно, немного успокаивающее. — Я… — он начал говорить медленно, будто каждое слово он тщательно выбирал. — Не знаю, каково это — оказаться в теле, которое тебе не принадлежит. В жизни, которую ты не выбирал. Но я знаю, как это — быть одиноким. Я знаю, как это — не чувствовать почву под ногами. И я знаю, что боль, от которой не видно горизонта, может затянуть. Может убить. Он посмотрел на неё, спокойно, по-отцовски, без давления. — Но дышать ты можешь. Просто сначала очень медленно. Он сделал паузу, будто давая ей шанс прервать его. Она не прервала. — Дышать — не значит забыть. Не значит простить. И уж точно не значит принять всё сразу. Это значит — позволить себе жить, несмотря на всё. Один вдох. Один шаг. Одна мысль, которая не обжигает. Она всхлипнула. Тихо, почти беззвучно. Просто чуть дрогнули плечи. — А если… я не смогу? Он не сделал ни резкого движения, ни слова больше, чем было нужно. Просто аккуратно потянулся к ней — медленно, словно спрашивая разрешение каждой своей клеткой. И когда не услышал отказа, обнял. Осторожно, мягко, будто она могла рассыпаться от прикосновения. Она замерла. Не от страха — от непривычности. Это был не захват, не требование, не контроль. В его объятии не было ни силы, ни боли — только тишина, и что-то… похожее на тепло. — Почему ты не можешь дышать?.. — спросил он, так тихо, как будто боялся ранить даже самим вопросом. Его голос был приглушённый, в нём звучало искреннее непонимание — не от слепоты, а от попытки действительно понять. Девушка резко закусила губу, так, что почувствовала вкус крови. Всё внутри сжалось, как пружина, готовая выстрелить, но некуда. Её сердце словно сжали в кулак. Эти слова… их спрашивали раньше. Но не для того, чтобы понять. А чтобы обвинить. Чтобы сказать: «Прекрати придумывать», «Нормальные люди так не чувствуют», «Ты просто хочешь внимания», «Пройдёт». Ей столько раз говорили, что это всё в голове, что она внушает себе это сама. Что дыхание — это просто, вдох и выдох. Что нет причин — и значит, нет боли. Но они не знали, как это — сидеть в комнате, полной воздуха, и умирать в каждом вдохе. Как это — чувствовать, будто тебя сдавливает изнутри, как будто что-то невидимое, чужое душит тебя, и ты не можешь ни закричать, ни вздохнуть. — Я не знаю, — прошептала она. Так тихо, что слова будто упали на пол, не дожив до ушей. Но он услышал. Минато не ответил сразу. Он только немного сильнее сжал объятие — не душащее, а будто защищающее от самой себя. Он чуть отстранился, чтобы она могла посмотреть в его лицо, если захочет. Она не захотела. Но он всё равно продолжал, медленно, мягко. — Если ты не можешь дышать — мы найдём способ. Не сейчас, не сразу. Но ты не одна. И в этом теле, и в этом мире. Ты не одна. Она впервые за долгое время не ответила колкостью, не отвернулась, не сжала кулаки. Она просто заплакала — молча, беззвучно, не прячась. Слёзы катились по щекам, по подбородку, падали на его одежду, а она даже не пыталась их остановить. Потому что в этот момент — впервые — ей действительно хотелось дышать. Осторожно, будто боялась, что его тепло исчезнет, она обняла его в ответ. Неуверенно, неловко, но искренне. Она не знала, зачем это делает — просто потому, что больше не могла держать это в себе. И когда её пальцы сомкнулись на ткани его рубашки, словно найдя в ней спасение, её тело дрогнуло. Слёзы, до этого прячущиеся где-то глубоко внутри, прорвались наружу. Она заплакала. Не сдерживаясь, не притворяясь сильной. Не сдержанно и не красиво — как рыдают те, кто слишком долго молчал. Словно горло сжимал узел, который рвался на части. Её плечи дрожали, дыхание сбивалось, а сердце словно кричало о том, что давно не могло сказать. Было действительно больно. Боль была не физической — это было чувство полной бессмысленности, бессилия и пустоты. Как будто её жизнь — это клетка, выстроенная из чужих ожиданий, из приказов, из обязанностей, которые она не выбирала. В этой клетке не было места для её собственного «хочу», только для «нужно» и «должна». Даже сейчас, даже с этим телом, этой силой, этими шансами — она была лишь марионеткой. Лишь оболочкой, которую можно использовать. Девочкой, которую никто не спрашивал, кем она хочет быть. У которой отняли всё — прошлую жизнь, имя, даже судьбу. Оставили только маску. И этот мужчина, этот добрый, наивный герой — он обнял её не как оружие, не как Узумаки, не как Джинчурики. Он обнял её как человека. И это было самым страшным. Потому что так больше не получалось притворяться, что ей всё равно. — Мне… больно, — прошептала она куда-то в ткань его плаща. — Я всё делаю правильно… Я молчу… Я улыбаюсь… Я стараюсь… но почему… всё равно так больно… Минато ничего не ответил. Только тихо поглаживал её по спине, словно пытался вбить в неё одну простую мысль — ты не обязана быть сильной всё время. Не обязана быть удобной, послушной, примерной. Ты имеешь право сломаться. Имеешь право страдать. Имеешь право на себя. Она не верила словам. Но это прикосновение — оно будто говорило, что в её мире наконец-то появился кто-то, кто не требует от неё быть правильной. Кто просто видит в ней — человека. Просто — девочку, которой было слишком больно слишком долго. И, может быть, с этого и начинается путь наружу из клетки. С одного объятия. С одной правды. С одного «мне больно». Она замерла. Всё произошло слишком быстро. Одно мгновение — и он был рядом, держал её, утешал, говорил, что всё будет хорошо. А в следующее… пустота. Его тепло исчезло, как будто его и не было. Воздух стал тяжелее, тише, холоднее. — Минато… — голос её дрогнул, будто она боялась, что сейчас проснётся и поймёт, что всё это было иллюзией. Она обернулась — никого. Только тень клетки Курамы и молчание, от которого звенело в ушах. — Упс… — прозвучало глухо, виновато, почти как шутка, но не та, что можно простить. Лис отодвинулся, будто знал, что сейчас лучше не приближаться. Он не встретился с ней взглядом, но его уши опустились вниз, как у зверя, который понимает, что натворил что-то непоправимое. — Что ты сделал?! — голос её сорвался на крик. Она поднялась резко, ноги дрожали, будто не хотели подчиняться. — Что ты сделал?! — Я… не специально, — буркнул Курама. — Я дал ему чакру. Немного. Совсем чуть-чуть. Он не должен был… исчезнуть. — Но он исчез! — закричала она, задыхаясь, не от злости — от отчаяния. — Он был единственным, кто… Слова застряли. Он был единственным, кто обнял её. Кто не требовал, не знал, не ожидал. Кто просто был. И теперь… теперь его нет. Она опустилась на пол, почти упала, захлебнулась воздухом. Боль в груди сдавливала, как будто её сердце просто сжали руками. Казалось, сейчас она развалится, распадётся на куски, и никто их не соберёт. — Печать ещё активна, — пробормотал он. — Я найду способ его вернуть. Курама вздохнул. Глубоко, тяжело. Как тот, кто много видел и слишком хорошо знает, что слова тут не помогут. Он посмотрел на девочку, что теперь дрожала на полу, прижимая к груди руки, будто так могла сдержать рвущуюся наружу боль. — Я… помогу, — сказал он тихо. — Обещаю. Мы его вернём. Он просто… истощился. Он не исчез навсегда. Просто ушёл глубже. Или… домой. — Какой, к черту, домой? — она почти взвизгнула, — у него нет дома! Его жена мертва, его дочь мертва, он сам мёртв! Это всё что у него было! Она снова не смогла договорить. Потому что знала, где была правда. Потому что понимала — он ушёл, потому что иссяк, потому что у неё больше не хватило сил его удержать. Потому что она снова осталась одна. Плач вернулся. На этот раз — тише. Она просто сидела, обняв себя, позволяя слезам капать вниз. Не надеясь. Не молясь. Просто — проживая это. И в этой пустоте, в тени лиса и разбитой клетки, она осталась только с одной мыслью: «Я всё равно его верну. Пусть даже это разрушит меня полностью — я больше никого не отдам.» — Вот, такой подход уже лучше, — голос Курамы гремел откуда-то из глубины клетки, в которой он, как ни странно, уже не выглядел монстром. По крайней мере, не в том смысле, в каком она его себе представляла раньше. Он был чудовищем, да. Колоссальным, с глазами как бездонные пропасти и голосом, сотрясающим воздух. Но сейчас… он скорее напоминал ей древнего зверя, знающего слишком многое. — Кричи, девочка. Возмущайся. Требуй то, что хочешь. Поняла меня, Ая? Имя прозвучало хлёстко, будто пощечина. Ая. Вроде бы ничего страшного, всего две буквы. Но внутри неё что-то перекосилось. Она даже не сразу поняла, почему, пока не вспомнила — именно так, этим урезанным и ласковым именем её называла бабушка. Женщина с идеальной укладкой, с голосом, в котором всегда сквозило презрение. Та, что смотрела сквозь неё и не верила ни одному её слову. Та, что обожала «правильных» внуков, но не её. Никогда она не смотрела на неё и не братьев как на внуков. Никогда их не признавала. И всегда сокращала их имена, будто не хотела тратить свое время на них. — Не называй меня так, — почти прошептала она, губы побелели. — Не… так. Кураму это явно удивило. Его уши чуть дёрнулись, а хвост замер в воздухе. Он прищурился, и в его взгляде проскользнула… заинтересованность? Или осторожность? — Больное место, да? — пробормотал он. — Запомню. Но знаешь, ты сама назвала это имя. Никто не просил. — Я знаю… — буркнула она и опустила взгляд. — Я не думала, что оно… что так будет. — Пф, люди. — Лис откинулся назад, заложив лапы, как кот, что решил передохнуть. — Такие хрупкие даже в мелочах. У вас имя может ранить сильнее, чем когти. Забавно. А ещё вы называете себя венцом природы. — Спасибо, что не загрыз, — хмыкнула она. В голосе больше не было ни злости, ни страха. Только усталость и странная, опустошающая благодарность. — Эй, — Курама прищурился, — ещё не вечер. У меня хорошая память, девчонка. Но… — он фыркнул, — сегодня, видимо, ты меня переиграла. Или просто достала. Пока живи. Она улыбнулась. Без злорадства. Без веселья. Просто — чуть дёрнула уголками губ, как будто у неё снова появился какой-то микроскопический контроль над тем, что происходит. — И всё же, — заговорил Курама, почти лениво, — не думай, что ты особенная. Ты просто… ну, человек. Жалкий. Треснувший. Но, может быть, если постараешься — будешь хотя бы тем человеком, которым можно гордиться. — Я не заменяю её, — вскинулась она. — Конечно нет, — голос Лиса стал тише. — Но ты в её теле. А это уже… ответственность. Так что не просри второй шанс, понял… Ая? Она зарычала. А Лис рассмеялся. Глубоко, глухо, но по-настоящему. И в этом смехе было всё: и боль, и усталость, и странное, мрачное уважение. — Какое имя значит «жизнь»? — голос девушки прозвучал тихо, почти шёпотом. Она сидела на полу внутреннего мира, босая, с опущенными плечами. Вода под ней еле заметно колыхалась, как дыхание спящего зверя. Она не смотрела на Лиса — просто ждала. Хотела услышать. Хотела, чтобы он знал, что ей не всё равно. Курама не ответил сразу. Его хвосты медленно извивались, лапы были скрещены перед грудью, и глаза, как две расплавленные луны, смотрели на неё с неожиданной серьёзностью. — Иночи — наконец сказал он. — Просто и прямолинейно. «Жизнь». Можешь взять себе. Люди любят символизм, хотя редко ему соответствуют. Девушка чуть нахмурилась. — Иночи… — она попробовала это имя на вкус. — Звучит… как заклинание. Будто если сказать его достаточно раз, то станешь сильнее. — Не станешь, — отозвался Лис. — Только если сам себе поверишь. Слово — ничто. Но… — он нахмурился, — если ты правда хочешь жить, то выбирай такое имя, которое обязывает. Которое не даёт опустить руки. Потому что тебе придётся жить за двоих. За себя. И за неё. Она тихо кивнула. Слова Курамы будто больно впились в сознание, оставляя рубцы, которые, возможно, не заживут. — А если я не смогу? — Тогда ты сдохнешь. — Ответ прозвучал просто. Без злобы. Без насмешки. Просто — факт. Как дыхание. Как боль. Как смерть. И, всё же, девушка не отвела взгляда. — Я пока жива. — Вот и молодец, Иночи. — Лис слегка склонил голову. — Теперь попробуй оправдать это имя. Или умри красиво. Она усмехнулась сквозь дрожащий вдох. — Красиво умирать — не моя специализация. — Тогда вставай, — зарычал Курама, — и не жди, что кто-то скажет тебе, кто ты. Ты не Наруто. И никогда не будешь ею. Но ты можешь быть кем-то, кем захочешь. И она встала. Медленно. Неуверенно. Но встала. — Нужно бы ей могилу сделать, — тихо проговорила девушка, и голос её задрожал, будто каждая мысль об умершей девочке отдавала болью в горле. — И твой Данзо тебя сожрёт, — глухо отозвался Курама, не открывая глаз. — Никому не говори, что ты не отсюда. Шиноби не любят чужаков. А пока ты якобы своя — над тобой издеваются в меру. — В меру? — она чуть не захлебнулась от возмущения. — Да они… — …сдерживались, — оборвал её Лис, резко приоткрыв один глаз, алый и холодный. — Ты не знаешь, что такое ненависть. Пока не знаешь. Они отравляют мягко. По чуть-чуть. Но если поймут, что ты не своя — убьют сразу. — Да какая мера? — она стиснула кулаки. — Ты же сам рычал про то, что… — ХВАТИТ, — взревел он, и всё пространство внутреннего мира сжалось, будто задрожало под его гневом. Вода вокруг задребезжала, воздух налился страхом. — Моя первая Джинчурики, — продолжил он уже ниже, угрюмо, — была просто из другого клана. Не из другой страны, не из другого мира. Просто не местная. Её не любили. За глаза. За спиной. Её подставляли перед мужем. Её обвиняли в том, чего она не делала. А она молчала. Долго. Пока не вырвалась. Она выжила. Стала сильнее. Но ты не видела, как она плакала по ночам, спрашивая у того, кто клялся её любить — почему даже спустя годы её всё ещё не принимают. Девушка затаила дыхание, глаза её расширились. Она никогда не слышала в голосе Курамы столько горечи. Не ярости. А боли. — А Кушина? — выдавила она. — Она ведь… — Кушина была замена, — мрачно прорычал он. — Запасной сосуд. Слишком живая. Слишком яркая. Слишком другая. Приехала как девчонка — дерзкая, с характером. И знаешь, что встретило её первым? Он приоткрыл второй глаз. — Дворник, плюнувший ей под ноги. Её били. Прямо в академии. Тянули за волосы. Обзывали. В магазин не пускали. Избегали, будто заразу. Её спасло только одно — она приехала с кланом. С теми, кто мог оторвать руки любому, кто к ней прикоснётся. Её прикрыли. Но даже тогда — она знала, что её не любят. Что для всех она — просто замена. Просто сосуд. Просто Узумаки. — И всё равно она осталась, — прошептала девушка. — Осталась. Полюбила. Билась. Умерла, защищая то, что не защищало её. И ты… — он прищурился, — ты хочешь сказать, что тебя ненавидят больше? Девушка покачала головой. — Нет, — выдохнула она. — Я… просто устала. Потому что всё равно как будто чужая. В чужом теле. В чужой жизни. И теперь даже имя мне не моё. — Потому и говорю, — глухо отозвался Лис. — Они пока не знают, что ты чужая. А когда узнают — не будет ни замены, ни титула, ни лиса. Только ты. Одна. И тебе не поверят. Потому что им плевать. Они боятся чужаков. Потому что чужак — это зеркало. А они не хотят видеть, кто они есть на самом деле. Тишина опустилась между ними, густая, как шерсть у лиса. — Так что делай выводы, девочка, — рыкнул Курама наконец. — Или стань одной из них — и выживай. Или будь собой — и будь готова умереть. Девушка сжала зубы, но кивнула. — Сначала — я поставлю ей могилу, — выдохнула она. — Хоть кто-то должен помнить, что Наруто была. Что она — не просто сосуд. Курама отвернулся. Но не стал спорить. — Наруто не любила Коноху, — тихо сказал Курама, не глядя на неё. Его голос прозвучал не злобно, не со злобой… а с печалью. — Она верила, что когда вырастет, сможет передать её кому-то. Отпустить. Потому что жила не из-за любви к деревне. А назло ей. Девушка замерла, слушая, как гулко отдаётся каждое слово в пустоте этого мира. — Поэтому… — продолжил он чуть мягче, — из уважения к ней, не оставляй в этой деревне ничего. Ни имени, ни напоминания. Пусть забудут. Лучше… найди клан Узумаки. Они знают, что делать. Она медленно опустила взгляд, сжимая руки на коленях. — Думаешь, они примут меня? — Они помнят. Они всё ещё чтят кровь и память. Может, кто-то и узнает, что ты не та, но… у них есть традиции. У них есть честь. У них есть история, которую они пережили. Ты не первая, кто потерял всё. И не первая, кто начал жить в теле другой. Их клан связан с другим миром, памятью, печатями… Если кто и поймёт — это они. — Но я же… — Ты — последняя, что у них осталась. Пусть и не по-настоящему. И они это почувствуют. Узумаки не отрекаются. Не прогибаются. И не бросают. В отличие от Конохи. Узумаки всегда защищают своих детей. А по крови ты их. — Хорошо… — выдохнула она. — Я уйду. Она закрыла глаза. Слёзы всё-таки катились по щекам. — Спасибо, Курама. Он только фыркнул. Но не зарычал. А значит — позволял. Курама замер. Огромная тень, от которой обычно дрожали даже сильнейшие шиноби, вдруг стала пугающе неподвижной. Его алые глаза сузились, и он медленно наклонил морду ближе к той стороне клетки, где ещё недавно сидела девочка. — Я… не называл имени, — прошептал он хрипло, почти выдохом. Его голос не был полон ярости или угрозы. В нём звучало удивление. Смешанное с чем-то… куда более редким. Он точно не называл имени. Ни настоящего, ни выдуманного. Ни случайного звука, ни подсказки. А она — услышала. Ответила. Ушла. Он ощутил, как что-то неприятное ползёт по его позвоночнику, как будто чужая воля коснулась его сквозь чакру. Нет, это не была обычная девочка. Он резко выпрямился, зубы блеснули в полумраке, но в них не было желания напасть. Только немое напряжение. — Кто… ты… на самом деле? — выдохнул он, но в ответ была лишь тишина. Печать дрогнула, и тень ушла. Девочка покинула сознание, как будто заранее знала, когда нужно уйти. Он остался один, в темноте, окружённый своими догадками. И впервые за долгое время… Курама почувствовал тревогу. Будто… Отец вмешался.