Часть 10 " Исповедь за чашкой кофе"

Задний двор школы был тих и пуст... Старый спортивный инвентарь валялся в углу двора, рядом с обшарпанной стеной. Редкие лучи солнца пробивались сквозь ветви деревьев, освещая потрескавшийся асфальт и остатки прошлогодней разметки. Запах мокрой земли смешивался с металлической сыростью, исходящей от заброшенных турников. Шаги по пустынной улице отдавались гулко — как пульс в висках. Впереди — фигуры. Те самые. Те, кто ждал. Соня шла рядом, растерянная, вцепившись в рукав его толстовки. — Регин… может, ну их?.. Уйдём? — Уже поздно. Если уйти — они найдут в другой раз. Или хуже… тронут кого-то ещё. Он повернулся к ней лицом. Снял капюшон, медленно, без лишних слов. Потом — очки. Те самые, что всегда дополняли взгляд: один глаз — фиолетовый, другой — голубой. Он снял их осторожно, как последний щит. — Подержи, — тихо сказал он, протянув их ей. — Только не сломай, они у меня единственные. На заказ. Соня взяла очки, сжав пальцы вокруг тонкой оправы, и уставилась на него, не понимая — или не желая понимать, зачем он это делает. — Ты ведь знаешь, что они будут не по одному… — прошептала она. Регин чуть усмехнулся. Глаза блеснули — не только от разности цвета, но от решимости. — Ну и пусть. Главное — ты держись подальше. — Но я не хочу тебя оставлять! — А я не хочу, чтобы тебе досталось, ясно? — голос его вдруг стал жестче. Он сделал шаг ближе и наклонился чуть вперёд, глядя ей прямо в глаза. — Если они узнают, что ты мне дорога — этим воспользуются. Он коснулся её щеки пальцами — быстро, мимолётно, как извинение. — Подержи за меня кулаки. Не лезь. Я справлюсь. Всегда справлялся. И развернулся, двинувшись вперёд, туда, где ждали. Соня осталась стоять, сжимая очки в ладонях, а сердце её уже билось будто в унисон с шагами Регина — тревожно, больно, отчаянно. И вот Регин стоял чуть в стороне, сложив руки на груди. Его белые волосы отливали серебром, когда на них падал свет. Левый фиолетовый глаз внимательно скользил по трём фигурам перед ним. Эти парни — местные "короли" двора, решившие, что сегодня настал день «воспитать» чужака. — Что, музыкантишка, думаешь, крутой, потому что у тебя два разных глаза и бабло? — оскалился самый крупный из них, Артем, щеки его раскраснелись от злобы. — Ты ведь не такой, как мы. Никита и Даниилл встали по бокам от Регина, явно не для того, чтобы прикрыть его, а чтобы не дать окружить. — Я не искал конфликта, — спокойно проговорил Регин. Голос его был тихим, но твёрдым. — Уйдёте сейчас — и никто не пострадает. — Слушайте этого клоуна! — засмеялся второй нападавший, сжимающий в руке старый ржавый монтировочный ломик. — Думает, он тут главный. Драка началась неожиданно... Третий нападавший кинулся на Регина первым, размахивая кулаком, но его движения были грубыми и неуклюжими. Регин чуть отклонился, ловко ухватил нападавшего за запястье и резко дёрнул вниз, вынудив его потерять равновесие. Парень рухнул на колени, выронив лом. Тем временем Никита увернулся от удара второго противника, но пропустил еще удар в бок. Даниилл, глядя на это, растерялся, что и позволило третьему нападавшему схватить его за воротник и швырнуть к стене. — Ник, прикрывай! — коротко бросил Регин, не отвлекаясь от следующего нападающего. Второй противник попытался ударить Регина ногой, но тот уклонился и, не теряя времени, выбил опорную ногу, заставляя парня завалиться назад. Его пальцы крепко сжали плечо противника, прежде чем тот успел встать, а удар коленом в живот завершил дело. Парень сдавленно охнул и упал. Но в этот момент Регин пропустил удар... Первый нападавший поднялся, размахнулся ломом и ударил Регина по боку, целясь в рёбра. Боль вспыхнула огнём, и Регин на мгновение потерял дыхание, пошатнувшись. В его голове замелькала мысль: "-Не расслабляйся, это ещё не конец". Стиснув зубы, он перехватил руку противника, сжимавшего лом, и резким рывком выкрутил запястье. Металлический инструмент выпал на асфальт с глухим звуком. Разъярённый нападавший попытался нанести удар второй рукой, но Регин успел уклониться и, собравшись, нанёс встречный удар ладонью в нос. Раздался громкий хруст, и парень заорал, прижимая руки к лицу. Никита тем временем собрался и ринулся на третьего нападавшего, схватив его за куртку. Их борьба была неуклюжей, но всё же парень оттолкнул нападавшего к турнику. Регин, хромая от боли в боку, поднял монтировку и встал спиной к Никите и Даниилу. Глубоко дыша, он ледяным голосом произнёс: — Уходите, пока не стало хуже. Нападавшие, понимая, что силы не равны, хотя они были 3 на 3, начали пятиться назад. Один из них, держась за сломанный нос, выдавил: — Мы тебя ещё достанем, фрик. — Попробуйте, — бросил Регин, сжимая монтировку в руке, словно предупреждая: второго шанса не будет. Двор снова погрузился в тишину. Регин выпрямился, бросил монтировку на землю и посмотрел на Никиту и Даниила: — Всё целы? Оба кивнули, тяжело дыша. Даниил пробормотал: — Чёрт, ты же их просто уничтожил. Регин лишь пожал плечами, поправил капюшон, скрыв лицо в тени, и направился к выходу из двора, обронив напоследок: — Просто не люблю, когда тратят мое время. — Забирай очки, — слабо сказала перепуганная Соня, протягивая ему их с дрожью в руках. — Может, в больницу? — тревожно спросила она, заметив, как Феникс держится за бок. — Там вдруг перелом может быть? — Не надо в больницу, — отмахнулся белокурый, с трудом выпрямляясь. — Но если что-то серьёзное?.. — вмешался Даня, взглянув на него с беспокойством. — На мне всё быстро заживает, — вновь отмахнулся Феникс, на этот раз чуть резче. — Пойдём лучше домой. После этого он, не дожидаясь ответа, направился прочь. Остальным ничего не оставалось, как последовать за ним. Регин по пути выбросил монтировку в мусорный бак у входа в школу. Морщась от боли, он хмуро закурил, глубоко затягиваясь и выпуская струйку дыма в серое, промозглое небо. "-Что я, чёрт возьми, творю…" — с усталостью подумал он и взъерошил волосы, уже пропитанные влагой. Недавний дождь закончился, но воздух всё ещё был тяжёлым, а асфальт блестел, отражая блеклый свет уличных фонарей. Соня шла рядом молча, с опущенными плечами. Походка её была тихой, осторожной, будто она боялась спугнуть хрупкое равновесие между ними. Никита и Даня держались немного позади, переговариваясь шёпотом... Сегодня они поднялись не пешком, а на лифте. Не было ни обычных разговоров на лестничной площадке, ни смеха, ни даже раздражённых вздохов. В лифте стояла гнетущая тишина. Металлические стены отражали бледные лица и усталость, застывшую в глазах каждого. Регин прислонился к стенке, стараясь не касаться ушибленного бока. Соня стояла рядом, сжав в руках рюкзак. Она украдкой смотрела на него, но ничего не говорила. Лифт остановился, и, когда двери разъехались, они молча вышли. Только тогда, уже перед дверью квартиры, Регин пробормотал: — Спасибо, что не сбежали. И, не дожидаясь ответа, вставил ключ в замок, который ему тоже сделали. Квартира встретила их привычной тишиной и приглушённым светом, едва пробивающимся сквозь плотные шторы. Регин первым вошёл в гостиную и, не говоря ни слова, скинул куртку. Он двигался сдержанно, стараясь не шевелить больным боком. Лицо его оставалось спокойным, почти безучастным, но рука всё ещё крепко прижимала место удара. — Садись, — тихо сказала Соня, указывая на диван. Она уже направлялась на кухню, доставая из аптечки антисептик, бинты и холодный компресс. Регин молча подчинился. Он тяжело опустился на диван, с усилием стянул с себя толстовку и футболку, оголяя правый бок. Кожа там уже начала покрываться зловещей синевой, и расползавшаяся гематома от удара ломом дышала тупой, пульсирующей болью. Соня вернулась, села на колени перед ним и осторожно посмотрела на ушиб. Её взгляд стал обеспокоенным. — Тут может быть трещина... или хотя бы сильный ушиб. Ты же всё равно не поедешь к врачу, да? — беззвучно уточнила она, уже зная ответ. Регин чуть усмехнулся, не открывая глаз. — Я же сказал: заживает быстро. Не волнуйся. — Я всё равно буду, — выдохнула Соня и, смочив вату антисептиком, аккуратно коснулась края гематомы. Феникс едва заметно вздрогнул. — Щиплет? — спросила она мягко. — Немного. Но терпимо, — ответил он, хрипло втянув воздух сквозь зубы. Соня продолжила осторожно обрабатывать кожу, действуя бережно, почти трепетно. Её пальцы были лёгкими, но уверенными, и в каждом движении чувствовалась забота. Она время от времени бросала на него короткие взгляды, пытаясь уловить, насколько ему больно, но Регин держался стойко — как всегда. — Ты не должен всё это терпеть в одиночку, — прошептала она почти неслышно, прикладывая холодный компресс к ушибу. — Даже если ты привык. Он приоткрыл один глаз и посмотрел на неё. — Я не один, — сказал он просто. Соня замерла на секунду, потом продолжила перевязывать его. Она плотно, но не туго зафиксировала бинт, заботливо приглаживая края. — Готово. Не дергайся только. Завтра обязательно приложу ещё раз холод — и утром, и вечером. Я всё сделаю. Регин кивнул, прикрыл глаза и облокотился на спинку дивана. В комнате на какое-то время воцарилась тишина. Запах спирта и лекарств растворялся в воздухе, вплетаясь в аромат его табака, "lingering" после улицы. — Спасибо, — пробормотал он, еле слышно. Соня только кивнула, и, потянув плед, укрыла его до пояса. Её ладонь задержалась на его руке чуть дольше, чем нужно. — Отдохни. Я рядом, если что...- после чего засела за уроки. Ночь в квартире наступала быстро — за окнами сгущались синие сумерки, и дом постепенно затихал. Все разошлись по комнатам: Марта с книжкой, Глеб смотрел что-то по телевизору, а Регин в своей, продолжая сидеть за ноутбуком. Сон так и не пришел к нему. Пальцы его неспешно двигались по клавишам, но взгляд периодически терял фокус, а лицо морщилось от боли. Он с трудом вытянулся на кровати, откинувшись спиной к подушке, положив ноут на живот. Бок ныл. И чем дольше он сидел, тем сильнее боль простреливала в ребра при каждом вдохе. Он уже начал тихо чертыхаться, когда дверь в комнату бесшумно приоткрылась. — Я знала, что ты не будешь спать, — прошептала Соня и, не дожидаясь ответа, вошла с миской воды, антисептиком бинтами и кофе. Регин посмотрел на неё с укоризненным вздохом: — Ты опять решила побыть медсестрой? — Я решила, что не дам тебе угробиться. Подвинься. — Сонь... — Подвинься, Феникс, — уже твёрже повторила она. Он подчинился с тяжёлым вздохом, отставив ноутбук на тумбочку. Девушка села рядом, поставила всё необходимое на прикроватный столик и, закатав рукава, поглядела на него строго: — Футболку снимай. Только не хнычь. — Я не хнычу, — проворчал он и стянул ткань через голову, зашипев сквозь зубы, когда ткань натянулась на синяк. Соня аккуратно осмотрела синяк. Под кожей темнел кровоподтек, растёкшийся от нижних рёбер к талии, с явной припухлостью. Она провела пальцами по краю ушиба — так, чтобы не задеть больное место. — Прости, если будет больно... — шепнула она, смочив салфетку и начав обрабатывать кожу антисептиком. Он дернулся, вскинув брови: — Холодно. — Потерпи. Это поможет. Регин не отвечал, только смотрел на неё исподлобья, пока она работала. Соня действовала очень нежно, будто боялась причинить лишнюю боль. Затем аккуратно приложила холодный компресс. — Держи. Пару минут, потом перевяжу. — Ты заботишься обо мне как-то слишком хорошо, — усмехнулся он, прикладывая пакет со льдом. — Не по инструкции.- хохотнул тот — Потому что ты мне не прохожий. Ты — Феникс, — ответила она серьёзно, — мой Феникс. И я не позволю тебе развалиться. Парень прищурился и перевёл взгляд в потолок, но уголки его губ приподнялись. — Звучит как угроза. — Возможно, так и есть, — ухмыльнулась она и, дождавшись, пока компресс подействует, мягко забинтовала бок. Потом уложила его на кровать и накрыла пледом. — Всё. Теперь спи. Приказ врача. — А если я не усну? — Тогда я посижу рядом. Пока не уснёшь. Она устроилась на полу рядом с кроватью, облокотившись на матрас. Регин бросил на неё тёплый взгляд, потянулся и коснулся её пальцев. — Спасибо. — Всегда, — ответила она, почти шёпотом. Ночь окутала комнату полной тишиной. Где-то за стеной еле слышно тикали часы, и изредка трещал старый радиатор. Все давно спали. Регин спал беспокойно. Плечи напряжены, лоб слегка влажный. Он дернулся — сначала слабо, потом сильнее. Лицо его скривилось, дыхание стало неровным. В какой-то момент он резко выдохнул сквозь зубы и застонал, приподнимаясь с подушки. — Dritt… — тихо прохрипел он, схватившись за бок. Боль вспыхнула резким, оглушающим жаром — будто кто-то вонзил раскалённое железо под рёбра. Он тяжело дышал, сжав зубы, уткнувшись лбом в ладонь. Плечи дрожали. На глаза текли тонкие струйки пота. Он машинально откинул плед, сев и наклонившись вперёд, стараясь отдышаться. И тут рядом раздалось сонное, обеспокоенное тело Сони: — Регин…? Соня подняла голову с кровати. Её голос дрогнул. — Ты опять... — Проснулся, ага, — выдохнул он и тут же болезненно скривился. — Прости, не хотел тебя будить. Она вскочила и включила ночник. Свет мягко залил комнату. Регин сидел, опершись одной рукой о матрас, другой крепко сжимая бок. Лицо у него побледнело, губы сжаты в тонкую линию. — Больно? — уже зная ответ, но всё равно спрашивает Соня и осторожно касается его плеча. — А ты как думаешь? — усмехается он криво. — Как будто автобус по мне проехал. — Подожди, я сейчас… — девушка быстро метнулась к своему рюкзаку, достала анальгетик и стакан воды. — Пей. Это хоть немного снимет боль. Он взял таблетку, проглотил, запил и снова зажмурился. Соня тем временем осторожно закатала футболку и замерла, увидев, как синяк расползся ещё шире, стал темнее, с фиолетовыми краями. — Господи, ты точно не сломал ничего? — тихо, уже почти шёпотом, спросила она, приложив холод к ребру, что принесла с холодильника. — Глеб смотрел, сказал — не сломано, — ответил Регин с усилием. — Но, чёрт возьми, такое ощущение, будто кто-то мне ребро отбил битой. — Потому что почти так и было... — Соня склонилась ближе, её ладонь касалась его кожи — прохладная, нежная. Она держала компресс, а второй рукой гладила по волосам, убирая белоснежные пряди со лба. — Ты весь в поту. — Непривычно, да? Видеть меня не как рок-звезду, а как унылое побитое чмо, — усмехнулся он, пытаясь пошутить сквозь боль. — Мне всё равно, какой ты. Главное — живой. Они на минуту замолчали. Регин чуть склонился ближе, лбом почти касаясь её плеча. — Можешь... не уходить пока? — Не собиралась, — ответила она твёрдо и мягко обняла его одной рукой, стараясь не задеть ушиб. Он выдохнул — глубоко, как будто только сейчас позволил себе расслабиться. И опустил голову ей на плечо. Так и сидели в полутёмной комнате: она — хрупкая, но неотступная, он — избитый, но не побежденный. На включённый свет ночника тут же пришли родители Сони. Увидев, насколько плохо выглядел парень и какой огромный синяк расползся у него на весь бок, Марта всплеснула руками. — Вот надо было драться?! — уже отчитывала она его, стоя в дверях с руками на бёдрах. — Завтра никакой школы. Отлежишься — и никаких возражений! А то заставлю заявление про избиение писать. — Не дай Боги... Чур-чур... — заворчал парень, скривившись, и даже перекрестился, что для него было весьма нехарактерно. На том успокоились. Все вместе допили чай на кухне — с мёдом, сушками и тишиной, в которой чувствовалась усталость. Около часа ночи разошлись спать. Кто-то — чтобы с утра на работу, кто-то — в школу, а бедный птенчик, весь в синяках, наконец завалился в постель, растянувшись на боку с явным облегчением, и заснул почти мгновенно... Регин даже не слышал ни будильника, что звонил, ни то, как уходили в школу Соня и Марк. Проснулся он около одиннадцати, и то — со второго звонка. Разлепив веки и поморщившись от боли в боку, он нащупал очки на тумбочке, надел их и, взяв телефон, ответил на вызов: — Слушаю... — О! Наконец-то я к тебе дозвонился. Ты что, спишь?! — раздался бодрый голос Кэпа на той стороне. — Сплю, а что? — Всё, похождения ранней пташки окончены? — Окончены. На время. — Что случилось?!- нахмурился Кэп — Ничего. Просто из-за погоды состояние — только и остаётся, что отсыпаться. Тем более я всё закончил. Проверь электронную почту. — Все треки? — Да. Полностью всё. Можешь предоставлять их спонсорам уже. — Ладно. Хорошо. Я для начала сам просмотрю материалы, а потом уже им покажу. — Хорошо. Это всё? — Ты осторожнее там. Всё. — Спокойной ночи, — буркнул Феникс, сбросил вызов и снова завалился в кровать, натянув на голову одеяло, но уснуть уже не смог. Состояние было слишком тягучим, мозг — неспокойным, а тело ломило так, будто его переехал грузовик. Через некоторое время он, зевнув и потянувшись, неуклюже выполз на кухню. — Утра, внучек. Кофе? — приветствовал его Митрофан, сидящий у окна с газетой и чашкой чая. — Кофе... — кивнул парень с тихим вздохом. — Выспался? — На процентов семьдесят пять, — хрипло отозвался он, доставая сигарету и закуривая неспешно. Струя дыма потянулась к приоткрытому окну. — Как твой бок? — Да что бок… Болит, но пройдёт, — отвечает, принимая чашку с кофе. — Спасибо, дедушка. На кухне повисла пауза. Парень тихо мешал кофе, бросив в чашку пару ложек сахара, и с усталым удовольствием вдохнул горячий пар. — А твои дед и бабка тоже хорошо к тебе относятся? — вдруг спросил Митрофан, оторвавшись от чтения. — Зависит с какой стороны, — лениво отозвался Феникс, опустив взгляд в чашку. — Это как понимать? — Если брать родных по отцу — то это полностью адекватные, хорошие люди, которых я очень люблю. — А если по матери? — Только Соколов нормальный… А мать и бабка, — он отпил глоток, сдержал кривую усмешку и выдохнул с удовлетворением, — не совсем адекватные. — Как и Клава? — уточнил старик, сделав очередной глоток чая. — Хуже… — И что именно хуже? Феникс задумался, снова затянулся и выдохнул через нос. Дым потянулся к потолку, лёгкими кольцами рассыпаясь в воздухе. — Они обе повернуты на вере, — начал он глухо. — Бабка, конечно, чуть меньше… А мать вообще окончательно потеряла с ней остатки разума. Она любила заставлять учить наизусть всю Библию. По главам. С пересказом. Без ошибок. Любила устраивать «экзамены» после службы, даже по ночам... Он сделал паузу, глотнул кофе, глядя в окно. — Посты — это вообще было целое испытание. Постоянные ограничения в еде, в одежде, в разговорах. Грех, грех, грех. Каждый шаг — под подозрением. А если что-то было «не так» — принимались меры воспитания. Розги. Или стояние на коленях на гречке — часами. До кровавых вмятин. — Боже… — выдохнул Митрофан. — А она хоть как-то аргументировала свои выходки? — Тем, что «спасает мою душу». Считала, что альбинизм — это метка Дьявола. Убеждала всех вокруг, что я проклят с рождения. Мол, Бог наказывает её через меня. Что я — её крест. Он снова затянулся, на этот раз глубже, и отпустил дым медленно, будто вместе с ним отпускал и ту боль. — Вот такая у меня «праведная» семья. Митрофан молчал, только налил себе ещё чаю, опустив взгляд. Его лицо будто посерело — то ли от боли за "внука", то ли от сдерживаемого гнева. А на кухне по-прежнему пахло кофе, дымом и тишиной, в которой прошлое медленно поднималось со дна памяти. За окном лениво кружились остатки листьев, ложась тонкой пеленой на асфальт. Кофе в чашке уже остыл, но Феникс не торопился допивать. Он смотрел в окно, но видел совсем не двор. Внутри, под грудной клеткой, шевелилось тяжёлое. Митрофан, не прерывая молчания, перелистнул страницу газеты, но взгляд его оставался на внуке. — Хочешь рассказать ещё? — мягко спросил он, не давя, но с той редкой теплотой, которая даёт человеку разрешение говорить. Феникс провёл пальцами по краю чашки и кивнул, не глядя. — Впервые сбежать я попробовал в семь. Просто вышел из дома босиком, в футболке, в декабре. Помню, снег был по колено и я тогда думал, что всё равно замёрзну, но лучше уж на улице, чем снова под ремень и псалмы. Он усмехнулся как-то горько, словно самому себе. — Мать тогда сказала, что «дьявол во мне бушует» — потому что я нарисовал на полях школьной тетради чёрные крылья и подпись “я — не ты”. Мне за это неделю запретили есть после шести и поставили молиться перед иконой всю ночь. А потом, когда я всё-таки уснул на полу, меня разбудили и били за то, что заснул. — Господи ты Боже... — выдохнул Митрофан, отложив газету совсем. — А я тогда впервые услышал в голове музыку. Не слова. Не молитву. Просто гул, будто струны на гитаре тянутся через кости. И я понял, что это моё. Что если буду держаться за этот звук, то не сойду с ума. Он сделал затяжку. Лицо его оставалось спокойным, но голос будто прорывался издалека, глухой и чуть хриплый. — Убегал я потом ещё несколько раз. Один раз на вокзал, думал — уеду в Осло. Но меня нашли через день. Каждый раз становилось хуже. Тогда я стал прятаться внутри. Придумывал музыку про то, как бы я жил, если бы был другим. Если бы у меня была сцена, если бы меня слушали, а не осуждали. Если бы был свет, а не холод. Он поставил чашку на стол и, словно впервые за утро, посмотрел деду прямо в глаза. — Говорят, Бог — это свет. Но для меня Бог — это был звук. То, что внутри не даёт тебе заткнуться навсегда. То, что шепчет мелодии, когда не можешь говорить вслух. Я начал писать — сперва в уме, потом украл блокнот. Прятал под подушкой. Это были мои первые песни. Тогда ещё без слов. Просто ритм и эмоции. — И с тех пор — ты пишешь? — негромко спросил Митрофан, будто боясь спугнуть хрупкое доверие. — С тех пор — я живу этим. Это то, что вытянуло меня оттуда. И, наверное, до сих пор держит. Если бы не сцена... если бы не голос... я не знаю, был бы я вообще жив. На мгновение в кухне повисла звенящая тишина. Потом Митрофан встал, подошёл к шкафу, достал тарелочку оттуда мягкое печенье. — Ешь. А то остынешь совсем, как кофе твой. — Он поставил перед ним блюдце. — И знай, ты не один. Теперь — точно не один. Здесь тебе никто не даст утонуть. Феникс слегка кивнул и снова отвёл взгляд в окно, где всё так же медленно кружились листья. Но теперь, словно стало чуть теплее. Вернувшись в комнату, он прикрыл за собой дверь и на пару секунд просто облокотился о неё спиной, глядя в потолок. Было так тихо, что слышно, как батарея потрескивает, как ветка стукает в окно. Словно весь мир притих — слушает, не мешает. Он прошёл к столу, отбросил в сторону чехол с очками, включил лампу и потянулся к старой тетради — той самой, в которой были карандашом выведены строки, кривые, смятые, почти надорванные эмоциями. Но сегодня он взял новый лист. Сел, закинул ногу на ногу, снова закурил — и долго смотрел в пустую страницу. В голове всё ещё звучал голос деда. А под ним — его собственный, но уже не испуганный ребёнок. Уже голос человека, который выжил и стал на ноги. Он взял ручку. Написал сверху, не думая: "Спи и Забывай" И слова пошли сами. Ровно, будто кто-то шепчет изнутри: Тени над водой кружат Опусти свой взгляд И увидишь тайны Эти берега хранят Нет пути назад Ты здесь не случайно Вспомни на мгновение Крик рождения И последний стон Вот он, миг прозрения До падения, в бесконечный сон Спи и забывай всё, что было сделано Спи и забывай всё, что не сбылось Памяти ладья цвета чёрно-белого Отпускай её вдаль по водам грёз Вдаль по водам слёз Спи и забывай, забывай, забывай, забывай Видишь, чашу истины Осуши её И узнаешь цену Жизни время настаёт Оплатить своё, чувства все и мысли Слышишь голос матери Руку протяни и шагни за край Память тает словно лёд Не держи её Спи и забывай Спи и забывай всё, что было сказано Что в душе другой не отозвалось Больше твоё сердце не с кем не связано Отпускай его вдаль по водам грёз Вдаль по водам слёз Спи и забывай, забывай, забывай, забывай Спи и забывай, забывай, забывай, забывай Спи и забывай всё, что было сказано Что в душе другой не отозвалось Больше твоё сердце не с кем не связано Отпускай его вдаль по водам грёз Вдаль по водам слёз Спи и забывай, забывай, забывай, забывай Спи и забывай, забывай, забывай, забывай Спи и забывай, забывай, забывай, забывай... Регин опустил ручку, взглянув на строчку припева. Бумага под ладонью была тёплой, будто впитала не только чернила, но и напряжение, слёзы, каждый вдох. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза на мгновение, а затем без слов потянулся к гитаре, стоявшей у стены. Деревянный корпус приятно зазвучал в руках, струны тихо отозвались при касании пальцев, как будто узнали своего. Он устроился удобнее, закинул ногу на край кровати и опустил голову, едва касаясь подбородком грифа. Настроил, не глядя — на автомате, как всегда, словно это не инструмент, а продолжение его тела. И зазвучали аккорды. Тёплые, глубокие, будто бы прожитые. Он не смотрел в текст — в нём всё уже отложилось. Каждое слово, каждый ритм. Он пел почти шёпотом, не ради записи и не ради сцены, а как будто выговаривал себя миру. Голос был немного охрипшим, низким, интимным. Он лился легко, ложился на аккорды мягко, как первый снег на ветви деревьев за окном. И в этой простоте — почти молитва, но не та, что вбивалась в него с кнутом, а та, что рождалась из боли, которую он сумел назвать. Он не заметил, как на пороге появился Митрофан. Старик молча стоял у двери, опершись на косяк, не желая прерывать. Его чашка уже давно остыла, но он её не заметил — смотрел на юношу, как на кого-то родного и далёкого одновременно. Было что-то особенное в этом моменте. Молодой парень, с растрёпанными белыми волосами, в мятой футболке, с усталостью под глазами, сидел в комнате его внучки и пел — как будто очищался. Как будто сбрасывал со спины то, что носил с самого детства. Митрофан не перебивал. Просто слушал. Его губы чуть дрогнули, когда парень взял ноту — такую интимную, будто порезался воздух. А Феникс всё играл, не глядя, будто и вправду был не здесь. В этом снежном доме, где пахло кофе и старой мебелью, где за спиной не стояла женщина с ремнём и молитвенником, а просто — слушали. Молча. Без осуждения. Когда аккорд стих, Митрофан только тогда заговорил: — Вот ты какой, — негромко, почти с улыбкой. — Не просто голос... Душа у тебя поющая. Регин слегка вздрогнул, обернулся. Улыбнулся одним уголком губ, едва заметно. — Это, наверное, единственное, что у меня получилось не отнять. — Тогда пой, внучек, пока жив. Потому что такие песни... не умирают. — Митрофан кивнул одобрительно, выпрямился и, не добавляя больше ни слова, ушёл, оставив за собой тишину и уважение. А Феникс снова опустил пальцы на струны — и продолжил. В этот раз — чуть громче. Чуть увереннее. И из-под пальцев рождалась песня. Настоящая. Его...