Часть 13 "Драка"

Сегодня они наконец могли себе позволить выспаться — наступили долгожданные каникулы, целая неделя свободы. Дом был тих и залит мягким, ленивым светом позднего утра. Когда Регин-Сванн разлепил свои ясные глаза, стрелки часов показывали около одиннадцати. Комната была наполнена теплым светом, струившимся через полуприкрытые шторы. Соня рядом не лежала — постель была слегка примята, но уже остыла. Сонно откинув одеяло, парень встал с кровати, лениво потянулся и надел свободную тёмную футболку, штаны с черепами, потом поправил очки и, зевнув, вышел на кухню, потирая глаза. — Доброе утро, — почти хором сказали Соня и Марк, сидевшие за столом. — Доброе... — глухо пробормотал Регин, всё ещё окончательно не проснувшись. Он кивнул и направился к турке, привычным движением насыпая туда кофе , словно по рефлексу. — Будешь завтракать? — с интересом спросил Марк, наблюдая, как Регин вставляет чашку. — Мне бы сначала проснуться... — буркнул тот, снова потирая глаза, и, подойдя к окну, распахнул его, впуская свежий воздух. Затем достал из пачки сигарету и закурил. — Не успел глаза разлепить, а уже курит, — покачал головой строгий, но привычно добродушный голос деда Митрофана. — Доброе утро и вам, дедушка Митрофан, — с ленивой улыбкой отозвался Регин, размахивая рукой с сигаретой и возвращаясь к кофе. Он залил в чашку густой, крепкий кофе, добавил щепоть сахара, размешал и плеснул немного молока, чтобы смягчить вкус. Всё это он делал плавно, будто в танце — отточенным ритуалом утреннего пробуждения. После снова вернулся к окну и затянулся. — Это уже привычка, — пояснил он, выпуская густой дым в прохладный воздух за окном. — Давай я тебе хоть бутерброды сделаю, — вздохнула Соня, поднимаясь. — Не дело — одно кофе с утра. Не дожидаясь ответа, она подошла к кухонному столу и принялась творить: Сначала Соня достала из холодильника свежий багет, хрустящий снаружи и мягкий внутри. Нарезав его аккуратными ломтиками, она слегка подсушила хлеб на сковороде без масла, чтобы придать хрустящую корочку. Затем смазала часть ломтиков сливочным сыром с зеленью, сверху выложила тонкие ломтики копченого лосося, украсила дольками авокадо и слегка сбрызнула лимонным соком. Другие бутерброды она сделала с ветчиной и сыром: под ветчину положила лист свежего салата, добавила кружочек помидора и тонкий ломтик твёрдого сыра, сверху — щепотка итальянских трав. А для Марка — тост с арахисовой пастой и бананом, зная, как он это любит. — Соня... — попытался было отмахнуться Регин. — Да ладно тебе суетиться. — Не ладно, — хмыкнула она, не оглядываясь. — Ты для нас готовишь, а сам питаешься кофе и воздухом. Так дело не пойдёт. — Он фигуру соблюдает, — с хохотом вставил Марк. — Ага, — усмехнулся Регин, докуривая, и закрыл окно, вытряхнув пепел в пепельницу. Легким движением отодвинул стул и сел за стол, вновь прихватив свою чашку с кофе. — Так, не перебивай аппетит! — весело сказала Соня и легонько шлёпнула его кухонным полотенцем по плечу. — Поставь кофе, сначала поешь нормально. Регин чуть ли не подпрыгнул от неожиданности, хлопая глазами, будто и вправду проснулся только сейчас. Через мгновение он расплылся в широкой, искренней улыбке на все тридцать два зуба. — Как скажешь, Сонечка, — с мягкой насмешкой ответил он, послушно отставляя чашку в сторону. Соня, заметив его выражение, чуть смутилась и тихо кивнула, отворачиваясь. Завтрак прошёл неспешно, в уютной и домашней атмосфере. За столом царила лёгкость, наполненная теплом, смехом и запахами еды. Всё было по-настоящему — без спешки и суеты. — А чем займёшься сегодня? — спросил Марк, когда тарелки были почти пусты. — Да как всегда. Думаю, немного порепетировать, — лениво протянул Регин, снова дотягиваясь до чашки с кофе. — Ты про свой рок? — оживился Марк. — Угу. Скорее всего, да. Ведь именно с ними нам и выступать на следующем шоу, — кивнул Регин и, поблагодарив за завтрак, прихватил чашку с кофе и неспешно направился к комнате. Он зашёл в комнату, аккуратно закрыл за собой дверь и поставил чашку на стол. Затем выдвинул стойку с гитарой и на пару минут просто стоял перед ней, в молчаливом настрое. Сначала включил ноутбук и запустил специальную программу с подложками и минусовками. Щёлкнув по нужному треку, он достал свою электрогитару — чёрную, с переливами фиолетового, покрытую лёгкими царапинами на глянцевом корпусе, как боевые шрамы. После этого настроил камеру, выставив на штатив. Выставил лампы дополнительного света. Подключил гитару к звуковой карте, надел наушники и начал настройку: медленно, методично, проверяя каждый лад, добиваясь чистейшего звучания. Когда всё было готово, он сделал пару глубоких вдохов, приоткрыл окно и начал проигрыш. Зазвучали первые аккорды "The Bloodthirster" — тяжелые, мрачные, пробирающие до костей. Его голос ворвался в пространство с хриплой мощью, наполняя комнату энергией. Он пел с полной самоотдачей, не щадя ни голосовых связок, ни себя самого. Глаза были прикрыты, пальцы будто жили своей жизнью, срывая звуки с гитарных струн, а тело подрагивало в ритме рока. И пусть стены были не плотные, а звук — внутри наушников, казалось, будто этажи дома оживали от его энергии. Вибрации отдавались где-то внизу, наверху, разносились по лестничным клеткам и бетонным стенам, словно напоминание: он здесь, он жив, он играет. После первого трека он не сбавил темп. Переключил минус на "Roof of the World" — сменился ритм, но не сила. Голос стал чуть более задумчивым, словно уносясь сквозь облака над горами. Эти песни были для него не просто звуками — они были откровением, исповедью, правдой. Так он играл ещё какое-то время, полностью погружённый в процесс, будто весь мир за дверью перестал существовать… пока из-за неё не раздался голос. На что тут же снова активировался домой чат с соседями:

"200, Павел "Столяр с балкона Опять этот "рок-шаман" ритуал проводит? У меня шуруповёрт сам завёлся, пока он пел! 🐓 102, тёть Лида Ой, да у нас на кухне форточка сама открылась от его воплей! Это нормально вообще?! Там не музыка, там заклинание скрежетом! 🎮 402, подросток Артём "Геймер" Офигенно! У меня в игре в этот момент лут выпал легендарный, отвечаю! Феникс, не останавливайся, ты как баф на удачу! 🪴 301, Валентина Петровна А у меня как заиграло … я уж думала — всё, тропический цикл начался! Это из-за его вокала, точно говорю. Он как фотосинтез с голосом! ⚡ 104, дядя Женя электрик Вы там что, токами кидаетесь? У меня лампа мигнула три раза. Я чуть сердцем не ушёл" Соня: Господа и дамы, я работаю над новым альбомом. Квартира Ангельских — временно считается студией экзорцизма и метафизического рока.С ув. Феникс 🪚 Павел: Мета-что? Я по твоему войлу в стенах метафизически просыпаюсь! 🕯️ 305, Ася "Ведьма-любитель" Клянусь свечами, на твоей песне у меня маятник раскрутился против часовой! Такого я с 2013 не видела. Спой ещё раз, я гадаю! 🐓 тёть Лида: Ась, не подбивай! Я, может, спать хочу! 🪴 Валя: Пусть поёт, молодёжь должна самовыражаться. Я, кстати, от его вчерашнего "эхо войны" салат "Мимоза" мешала — получилось с характером. 🎮 Артём: Легендарная мимоза." 💬 Чат продолжает полыхать "⚡ дядя Женя: У меня пробки выбило. Ты туда сабвуфер, что ли, всунул в пылесос? 😵‍💫 🪚 Павел: Это не музыка, это звуковой демон. Я перекрестил дрель. 🕯️ Ася: Я чуть в транс не ушла. Пой ещё! Можешь на заказ? Мне бы на 3:33 ночи трек — чтоб порчу выводить. 🎮 Артём: Вот это припев! Как будто у тебя сердце в пламени, а ты такой: "Я всё равно спою!" Уважение, Феникс. 🐓 тёть Лида: Опять стена звенит! Мне кажется, что у него в колонках не гитара, а боевой клич древнего скифа" Соня это все зачитывала, пока Регин играл дальше свои треки для будущего выступления, стараясь не засмеяться между куплетами. О, да... этот трек был не просто песней. Это было как пророчество, вплетённое в металл и голос. Регин-Сванн включил запись на полную, и «Roof of the World» зазвучала, как будто пробуждая древние горы из многовекового сна. Комната озарилась мягким фиолетовым свечением от его сценических ламп, и он будто стал не человеком — воином из преданий, что поёт в последний раз перед рассветом великой битвы. "Up here on the roof of the world..." Тихо. Призрачно. Он поёт почти шёпотом, стоя спиной к окну. Голос — как эхо с ледяных вершин, холодное, но зовущие. Сквозь стекло слышно слабое поскрипывание деревьев за окнами. Руки сжаты, как у молящего, но в голосе — клятва. " Павел, 203: Это что, горы по проводам пришли? У меня температура в комнате упала на два градуса! 🕯️ Ася, 305: Словно духи севера спустились... Шепчут через голос. Мурашки по спине. Красиво. Жутко. 🎮 Артём, 402: Я думал, это просто песня… а у меня гусь выбежал из комнаты! Мама клянётся, что слышала, как кто-то говорит: “Береги свет”." "Long have we sought to ascend this place..." Голос поднимается, всё ещё сдержанный, но теперь в нём появляется напряжение — будто через каждое слово он несёт вековую тяжесть. Инструментал усиливается — гитара звучит как барабан сердец, биение поколений. Регин сидит, будто высеченный из льда. Он поёт с закрытыми глазами, с таким жаром, как будто видел это место сам — крышу мира. 💬 Чат, пока ритм нарастает: "🐓 тёть Лида, 102: У меня люстра дрожит. Он чё, на горе с микрофоном стоит?! Кто там звал “древние силы”?? ⚡ дядя Женя, 104: Проводка пищит. Реально пищит. Он такими треками может счётчик откатить назад! 🪴 Валентина Петровна, 301: Как будто великая тайна поёт сквозь стены. Не мешайте, я наушники одела — пойду заварю ромашку и буду слушать стоя." "Upon the roof of this world…" БАМ! Взрыв энергии. Регин делает подачу корпуса вперёд — его голос уже не шепчет. Он звучит, будто пробуждает древние горы от проклятья. Фон заполняется хорами, электрогитарой и гулом, словно буря идёт сквозь долину. "We will answer with victory!" Крик. Обет. Крик того, кто никогда не сдастся. Он поёт так, будто это его прощальный бой — и в то же время начало новой эры. 💬 Чат срывается: "🕯️ Ася: О боги... Это боевой гимн. Я чувствую, как внутри всё горит. Он ПРИЗЫВАЕТ. 🎮 Артём: Я вставил на рингтон. Даже папа сказал: “Вот это, сынок, душа!” А он думал, всё, кроме шансона — ересь!" "Where we are sworn to guard no more..." Голос снова стихает. Печаль. Почти прощание. Регин сидит в полумраке — лицо освещает только слабый свет от ламп. Он не просто поёт — он рассказывает легенду, которую никто не осмеливался произнести вслух. 💬 Чат замирает. Только одно сообщение: 🪚 Павел: "...вот теперь я понял, почему ты — Феникс. Эта песня как восстание из пепла." "Here on the roof of the world, in the cradle of the storms..." Тихий аккорд. Потом — удар, будто небеса рвутся. Голос идёт на надрыве, мощный, без страха. Он поёт — "Where vengeful winds cut to the bone..." И в этот момент снаружи реально порыв ветра ударяет в окно. Занавески вспыхивают, как крылья. Впечатление — что мир отвечает ему. 💬 Домовой чат : "⚡ дядя Женя: Ты не поёшь. Ты призываешь погоду, Феникс. Мы ж не в Скандинавии, тут крыши не рассчитаны на твои куплеты! 🐓 тёть Лида: Я свечку поставила. Не знаю зачем, но… пусть горит. Это было мощно. 🕯️ Ася: Огонь, лёд, слова древних — в твоём голосе всё это было. Спасибо тебе за это. 🛠️ Павел, 203: Это что, саундтрек к последней битве в Valhalla? Чувак, у меня даже холодильник притих! 🕯️ Ася: …это было не пение. Это было открытие портала. 🛠️ Павел: Кто-нибудь скажет ему, что он пробил мне потолок эмоциями? Или я сам? 🎮 Артём: Повторю трек. Потом снова. Потом снова. Пока не встану на свою крышу и не крикну, как он." Трек сохраняется. Загружается на платформу. И уже через несколько часов… — под ним появляются первые реакции из Китая, Японии, Германии. — фанаты рисуют арты: Регин в боевых доспехах с посохом, стоящий на крыше мира... Авторы: коллектив из Южной Кореи Стиль: цифровая живопись, близкая к концепт-арту из игр Феникс стоит на вершине заснеженной скалы, вокруг бушует снежная буря, а небо пылает рассветом. На нём чёрный плащ, развевающийся, как знамя. Его волосы светятся развиваясь на фоне небес, как серебро под молнией. За его спиной силуэты участников группы — как герои древней легенды: — Банши с развевающейся вуалью и микрофоном, сияющим как артефакт, — Анубис с гитарой, которая извергает молнии, — Алое в капюшоне, барабаны вокруг него парят в воздухе, — Локи держит бас-гитару, будто она выкована в кузне Хельхейма. На фоне — руины храма, над которым выжжено в камне: “Here on the roof of the world.” Вечер начинался не спеша, с лёгкой суеты, звона ложек о чашки, приглушённой музыки из колонок в углу комнаты и предвкушения чего-то весёлого. Ужин подошел к концу, и в квартире Ангельских царила лёгкая неразбериха: кто-то искал наушники, кто-то пытался погладить рубашку, а кто-то — спрятаться от этой суеты с чашкой кофе. Конечно, этот последний был Регин.

***

Регин сидел на подоконнике старой питерской квартиры, окна которой выходили на узкую осеннюю улицу. Деревья под домом почти облетели, оставив на тротуарах мокрые, золотисто-багровые листья, что шуршали под редкими шагами прохожих. Воздух был влажный, пахнущий прелой листвой, сыростью каменных стен и далёким дымом из чьих-то печных труб. Он закинул одну ногу на другую, локтем опершись о колено. На нём были его привычные чёрные рваные джинсы, потёртые на коленях . Сверху — черный легкий гольф с капюшоном, с небольшими пятнами от дождевых капель. Поверх — его неизменная длинная чёрная накидка с потёртыми от времени краями и аккуратной вышивкой по подолу. Ткань мягко ложилась на плечи, скрывая фигуру и создавая лёгкий силуэт у окна. Белые волосы собраны в хвост и немного спутались от сырого воздуха. Капюшон был откинут, обнажая тонкое, уставшее лицо с лёгкими синеватыми тенями под глазами. Пальцы с парой тонких кожаных браслетов на запястье держали сигарету — он выдыхал дым прямо в прохладный осенний воздух, что проникал в комнату через приоткрытое окно. На его лице, в отблесках фонарного света, читались усталость и блеклая задумчивость. Питерский вечер, туманный, промозглый, окутывал всё вокруг густым дыханием осени. Где-то далеко слышались шаги по мокрому асфальту и приглушённый гул машин, а в окно залетали одинокие листы, кружащие на ветру. Он задумчиво шепнул себе под нос: — Осень… и здесь она пахнет одинаково. В кухне стояли две чашки — одна с крепким кофе, другая с остатками зелёного чая. На столе лежала раскрытая тетрадь с песнями, обрывками текстов, кое-где испачканная следами от кофе. Регин глянул на открытую дверь кухни. И впервые за несколько дней он поймал себя на том, что здесь, в этой осенней тишине Питера, ему чуть легче дышать...

Свет в комнате отражался в его волосах серебром, а в ладони дымилась уже новая сигарета. Он молча наблюдал, как Соня нервно бегала по квартире в поисках сережек. — Ты видел мою серёжку?.. — донёсся её голос из коридора. — На полу в ванной, у раковины, — лениво отозвался Феникс, даже не поворачиваясь. — Как ты… — Соня выглянула из-за двери, прищурилась. — Ты что, теперь ещё и провидец? — Просто живу на автопилоте, — хмыкнул он. — Всё вижу. И всё помню. — Ну-ну. Тем временем из комнаты появился Марк, с довольной миной и в пиджаке, который был явно на несколько размера больше — скорее всего, взял Глебов. Поверх футболки с «Sonic the Hedgehog». — Как я вам? — гордо крутнулся он. — Типа босс? — Типа смешной босс, — фыркнула Соня. — Ладно, раздевайся, — сказала Марта, проходя мимо с пакетом. — Ты с ними не идёшь. — Ну мааам… — Караоке — не для маленьких бойцов. Оставишь голос на завтра. — А если я спою Eminem? — не сдавался Марк. — Даже не надейся. Он скорчил обиженную гримасу, но всё равно остался у двери, наблюдая, как старшие собираются.

Тем временем Соня склонилась к зеркалу, взъерошив пальцами свои густые каштановые локоны, которые спадали до лопаток упругими мягкими прядями. Сегодня ей хотелось выглядеть дерзко и по-настоящему живо — как на сцене, как в музыке, как в жизни... И вот тонкая лёгкая основа выровняла кожу, оставив её свежей, с мягким сиянием на высоких скулах. Чуть-чуть консилера под глаза, чтобы скрыть усталость, и деликатный хайлайтер на переносицу и скулы. Глаза — её изумрудные, яркие, будто напитанные летним светом — стали главным акцентом. Соня выбрала мягкую дымку из тёплых коричневых теней, растушеванных в складке века, и чуть бордового к внешним уголкам, чтобы подчеркнуть зелень радужки. Чёрная подводка вытянула тонкие стрелки к вискам, добавляя взгляду лукавства и хищной дерзости. На ресницы — объёмная тушь, придающая им густоту и эффект веера. Уголки глаз подсветила нежным золотистым шиммером — лёгкий отблеск, будто пойманное вечернее солнце. Брови — густые, но аккуратно оформленные, подчёркнуты тёплым каштановым оттенком, зафиксированы прозрачным гелем. На губах — полупрозрачный блеск цвета спелой вишни с лёгким глянцем, который удачно перекликался с бордовой блузой и подчёркивал живую выразительность лица. Когда Соня посмотрела на своё отражение, в её зелёных глазах уже плескался азарт. Она выглядела как настоящая рок-девчонка — яркая, свободная, готовая на любой авантюрный концерт или ночной забег по городу.

***

Регин встал с подоконника и натянул чёрную куртку. На запястье — поблёскивал широкий кожаный браслет, увешанный тёмными металлическими клёпками и небольшой подвеской в виде старинного норвежского рунического символа. Белоснежные волосы были собраны в низкий хвост на затылке, несколько тонких прядей выбились и мягко ложились на висок, придавая образу почти хищную небрежность. Несмотря на всё, он выглядел спокойно — почти отрешённо, но в глазах всё же было что-то хищное. Настрой на музыку. — Всё, выходим? — спросила Соня, накидывая пальто. — Так точно, — отозвался Регин, накидывая куртку и поправляя очки. И действительно — вечер дышал сыростью. Город уже втягивался в ночной ритм, улицы были подсвечены мягкими фонарями, в воздухе пахло асфальтом и намёком на дождь. Они вышли на улицу: лёгкий смех, музыка из наушника, зонт на двоих и весёлое ощущение, что сегодня — тот самый вечер, когда можно немного забыться. Когда ты не вокалист с разбитой душой, не ученик с грузом ожиданий — а просто люди, поющие песни в микрофон на всю катушку. Они шли, словно всё впереди было только хорошее. А впереди — было. Но не только хорошее. Соня с Регином шли вдоль промокшего тротуара, над ними колыхался зонт, под которым уютно пахло кофе и каплями, что срывались с кромки ткани. Фонари подрагивали в лужах, и в воздухе уже слышалась та особая вибрация — как будто вечер только собирался раскрыться, как записка с тайным посланием. — Слушай, а ты точно хочешь идти? — Соня бросила взгляд на Феникса, приподняв бровь. — Всё-таки толпа, свет, песни... — Я с тобой, — коротко ответил Регин, прищурившись от капель. — И с ними. Устроим себе маленькую катарсис-вечеринку. И тут из-за угла с шумом вырулил знакомый силуэт — Даня, высокий, в чёрной куртке с ярко-красным капюшоном и характерной походкой уверенного пофигиста. За ним, спотыкаясь и смеясь, шла Крис — в расстёгнутой куртке, в наушником и с вечной бутылкой «Pepsi Max» в руке, а между ними, как всегда без шапки, несмотря на дождь, — Ник. Его темная шевелюра уже промокла, но он и не думал прятаться. — О, вот и наши роковые любимчики! — воскликнул Даня, разведя руки и подбегая к ним. — Феникс и его муза! Прямо как из клипа. — Боже, Ник, ты как всегда, — фыркнула Соня, но улыбнулась. — Промок, как курица. — Я эстетствую. — Он покрутился на месте, будто позировал. — Накинь капюшон, пока кто-то не разбил тебе лобное место, — спокойно произнёс Регин, вглядываясь в него из-под капюшона. — Всё, всё, сдаюсь! — Даня поднял руки. — А ты чего такой мрачный? Опять не выспался? — Не твоё дело. Но угадай. К ним подошли Даня и Крис. Даня, со своей фирменной полуулыбкой, кивнул Фениксу: — Здоров, белый демон. Давно не виделись. — Слушай, ты живой, это уже успех, — добавила Крис, хлопая его по плечу. — Мы думали, ты сгинул в каких-то своих музыкальных чертогах. — А вот и нет. — Регин выдохнул в сторону дым, и лицо его смягчилось. — Просто работал. Ждал этого вечера. — О, это прям признание! — Даня приложил руку к груди. — Запомним. Так что, пойдёмте, покажем караоке-бару, кто тут умеет фальшивить с харизмой? — Слушай, главное, чтобы Феникс не пел слишком хорошо, — подмигнул Ник. — А то все охренеют и откажутся от микрофона. — Я вас всех подпо́ю, — пообещал Регин с хитрой ухмылкой. — Насмерть? — спросил Крис с невинным лицом. — Возможно. Все рассмеялись. Смех разошёлся по пустынной улице, отражаясь от витрин и стен. У каждого — свои демоны, свои тайны, свои трещины, но сейчас — они были вместе. Пятеро, как всегда. Живые, громкие, настоящие. Они двинулись в сторону караоке-бара, переговариваясь, обмениваясь шуточками, споря о том, кто первым будет петь, и с каким позором Ник забудет слова "Bohemian Rhapsody" уже на втором куплете. И вечер только начинался... Вход в караоке-бар был обрамлён неоном, что отблескивал на мокром асфальте жирными лужами фиолетово-синих и зелёных тонов. Звон колокольчика на двери едва различимо прозвенел, когда они вошли внутрь, сбрасывая с себя городскую хмурую влагу. Внутри было тепло, уютно и пахло сладким дымом кальяна, карамелью и лёгкой ноткой алкоголя. Стены украшали постеры с затёртыми автографами, а из динамиков звучала приглушённая версия “Take On Me”. Музыка уже вибрировала в груди. — Как будто портал в другое измерение, — пробормотал Регин, снимая капюшон и оглядываясь,поправляя свои очки. Он не стал надевать сегодня линзы... — В измерение, где Даня снова напьётся от двух глотков сидра, — ехидно добавила Крис, уже направляясь к стойке. — Не исключено, — фыркнула Соня, стряхивая капли с волос. — Мы заказываем столик? — Да, конечно! — Даня шустро подошёл к администратору, выставив самый обаятельный оскал. — Нам столик, желательно с диваном. Мы — настоящие артисты, у нас тут Феникс. — Даня! — Регин закатил глаза, но уголки губ дёрнулись. Место оказался небольшим, но очень камерным. Красные бархатные стены, чёрный глянцевый потолок, уютный угловой диван и проектор над сценой. В углу — стойка с меню напитков и бесполезными снеками. — Это место будто сделано для нас, — заявил Ник, плюхаясь на диван. — Особенно для Феникса , — поддела Крис. Регин смерил его взглядом: — Если я начну с Killing Me Softly, ты заплачешь? — Я и без этого готова, — хмыкнула Крис и уже листала каталог песен на планшете. Соня села рядом с Регином, перекинув ногу на ногу и бережно коснувшись его руки: — Ну что, начнём по-тихому или сразу разнесём им систему? — Предлагаю разогревочный круг. Один куплет — один припев, — предложил Даня, уже заказывая себе колу сидр с лимоном. — А потом пойдём в бой. Первой выбрали "I Write Sins Not Tragedies", и это было как запускающий механизм. Смех, фальшивые ноты, визг Ника, смех Сони, и Даня, отчаянно зажимающий нос, изображая драматического фронтмена. Феникс в этот момент молчал, не взаля. Скоро они заказали сидр, вишнёвый чай ,колу ,и, конечно, лимонад для Криса, которая на дух не переносил алкоголь. Музыка сливалась с лёгким дымом, с их голосами и дурацкими шутками. Момент казался вырезанным из какой-то юности, где ещё можно было просто петь и смеяться, не думая о том, что будет потом. А пока — все были в моменте. Один вечер, одна песня, пять человек и караоке, где даже тени на стенах пели. Сидр на столе быстро терял объём. Бутылки — вишнёвые, яблочные, чай с корицей — покачивались под глупые тосты, и особенно старался Даня, уже наливший себе третий бокал, "потому что два — это не в счёт". Ник тоже отставал не сильно — его глаза уже предательски блестели, а щеки налились краской. Он сидел, привалившись к спинке дивана, широко улыбаясь и постукивая пальцами по пустой бутылке. — Слушай, Ник... — начал Даня, шепелявя в сторону друга. — А ведь этот сидр — как твоя бывшая. Сначала сладкий, потом в горло бьёт, и наутро ты жалеешь... — Да она хотя бы не стоила 300 рублей, — фыркнул Ник, и оба заорали от смеха. Регин, наблюдавший за этим, сидел с кофе в руках и поднятой бровью. Его губы тронула ехидная полуулыбка. — Удивительно, как вы ещё в текст песен попадаете, когда уже в текстуру реальности попасть не можете, — протянул Феникс с ленивой интонацией. — Особенно ты, Даня. Уже говоришь, как джазовый саксофон — вразнобой, но с чувством. — У-у-у, пошёл умничать! — Даня показал ему язык. — А ну-ка, давай! Ты следующий! Покажи, как надо! — Если я сейчас начну, ты потеряешь последние остатки трезвости, — лениво отозвался Регин, всё ещё с ухмылкой. — Хотя, может, ты и не заметишь. Будешь думать, что это галлюцинации. — О, ну прости, господин Феникс, светлый ангел микрофонной небесной эстрады! — Ник театрально раскинул руки. — Не достоин я петь рядом с живой легендой! — Не достоин, но орёшь громче всех, — заметил Регин и, не скрываясь, усмехнулся, когда Крис закашлялась от смеха. — Кстати, — вставила Соня, держась за живот от смеха. — Ник только что выбрал "Barbie Girl", в дуэте с Даней. — Что?! — оба замерли. — Записано! — Регин торжественно пнул того к сцене и, не моргнув, сказал. — Веселитесь, барбики. Соня и Крис лишь на это хихикали, попивая не спеша сидр. Они не участвовали в пении. Когда первый куплет заиграл, и Даня попытался изобразить высокий голос Барби, а Ник с хрипотцой начал: "I'm a Barbie girl, in a Barbie wooooorld...", Феникс просто откинулся на спинку дивана, обняв плечо Сони, и тихо выдохнул сквозь смех: — За это определённо стоило выйти из дома. При этом компания не замечала,что за барной стойкой сидели четверо....Пристально наблюдая за ними и о чем-то тихо перешептываясь за бокалом более крепкого... Тем временем, когда подростки громко горланили песню, Феникс заказал себе кальян и неторопливо устроился в углу, чтобы насладиться моментом тишины. Он откинулся на мягкое кресло, скрестив ноги, и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь атмосферой. Мгновения ускользали, как дым, который медленно поднимался в воздух. Кальян был идеально настроен — металлическая чаша блестела при свете, а его длинная трубка искривлялась в лёгких волнах. Регин аккуратно взял в руки щипцы и осторожно заправил чашу ароматным табаком. Он предпочитал смесь, сочетающую в себе несколько вкусов — сладкую клубнику с лёгкой кислинкой граната и немного мяты для свежести. Запах сразу же наполнил пространство, пряный и свежий одновременно, создавая атмосферу, в которой хочется забыться. Он наполнил чашу табаком, аккуратно утрамбовывая его, но не слишком сильно, чтобы обеспечить хороший поток дыма. Слегка встряхнув кальян, Феникс надеялся, что всё будет в порядке. Всё должно быть идеально, как всегда. Он взял уголь, осторожно положил его на верхнюю часть чаши и подождал несколько минут, пока уголь не начал тлеть, наполняя воздух тем самым туманным ароматом. Сделав первый глубокий вдох, он почувствовал, как вкус клубники с гранатом обволакивает его, а затем лёгкий привкус мяты добавляет свежести, оставляя в воздухе туманную лёгкость. Он не торопился, делая медленные, расслабленные вдохи. В его глазах блеск был едва заметен, но его взгляд был всё же сосредоточен и задумчив, как будто он не только наслаждался моментом, но и размышлял о чём-то глубоком.

Караоке-бар был переполнен. Притушенные огни, запах кофе и слегка прохладный воздух создавали уютную атмосферу... В баре было полутемно, мягкий свет разноцветных ламп, отражающийся в бокалах и зеркальных плитках потолка, дрожал в ритме живой музыки. Публика собралась разношёрстная — кто-то пришёл просто отдохнуть, кто-то спеть, а кто-то — чтобы забыться. И всё шло своим чередом: один за другим люди выходили к микрофону, смеялись, пели, ошибались в словах, не попадали в ноты — но никто не судил. Это была атмосфера тепла и принятия. Регин-Сванн. Или — Феникс. Кто знал его ближе — видел, как внутри него два этих имени постоянно спорили друг с другом.

Отложив трубку кальяна на столик, Феникс встал с кресла, потянувшись и чувствуя, как расслабление от дыма всё ещё витает в его теле. Он на мгновение закрыл глаза, впитывая атмосферу помещения, где звучала музыка, а подростки продолжали весело горланить свои песни. Его шаги были спокойными, уверенными. Он не спешил, но и не тратил времени на лишние движения. Его черная накидка развевалась за ним, как тень, в сочетании с рваными джинсами , выделяющуюся на фоне ярких огней сцены. Подходя ближе к сцене, он поднял голову и оглядел толпу. Здесь, среди людей, которые просто наслаждались музыкой, он чувствовал себя как в своей стихии, но при этом оставался немного в стороне, как будто наблюдая со стороны. Он с легкостью пробрался через толпу, его глаза мерцали в тусклом свете, и в этот момент он был сосредоточен только на одном — на том, чтобы соединиться с музыкой. Когда он достиг сцены, то остановился, чувствуя лёгкое напряжение в теле. В этот момент музыка для него становилась чем-то почти осязаемым, чем-то, что он мог бы не только услышать, но и пережить. Вдохнув, он сделал шаг вперёд, поднимаясь на сцену, готовый снова отдать себя в плен звуков и ритмов.

Он не объявлял трек. Его пальцы крепко сжали микрофон, и в зале стало чуть тише. Кто-то сразу узнал его. Ведь жили в одном доме. Кто-то — почувствовал особую энергетику, которая, будто ток, побежала от сцены по полу, к каждому столику. Он кивнул звукорежиссёру. Поправил очки .Первые аккорды заполнили пространство. И началось...Он выбрал трек "Придумай Светлый Мир": Отвори эту дверь Ведь за ней пустота… Ты об этом мечтал… Его голос был мягким, словно шелк, но в нём звенело напряжение. Он не просто пел — он жил этой строчкой, будто сам сейчас стоял у той самой двери, которую боялся открыть. Ты себя поместил В нарисованный мир… Но художник устал… Он закрыл глаза. Протянул руку вперёд, словно касаясь невидимой стены между реальностью и иллюзией. Его голос чуть дрогнул на последней строчке, и зал замер. Каждый чувствовал: это не просто песня. Это исповедь. Когда последний луч Растает над землёй… Глаза свои открой… Он открыл глаза и взглянул в зал. Словно просил — нет, умолял — проснуться. Услышать. Поверить. Придумай светлый мир… В нём кто-то улыбается тебе, За собою маня… Зал медленно начал раскачиваться в такт. Кто-то подпевает. Кто-то просто смотрит — заворожённо, будто слова вынимают изнутри что-то забытое. Кто-то снимал видео... Огонь в душе уйми… Иди навстречу ветреной судьбе… Никого не виня… Он чуть улыбнулся. Горько, но с искренним светом в глазах. Потому что знал: простить — это самое трудное, но и самое важное. И он пытался простить. Тени прошлых веков В пыльном зеркале лик — Твой заклятый двойник… Голос стал строже. В нём появилась сила. Как будто он вел бой — с самим собой, с тенью, с тем, кого не мог забыть. Ледяною стрелой Твоё сердце пронзил… Он тебя не простил… Каждое слово звучало, как приговор. Но он не прятался. Он пел это миру. Себе. Тому, кого, возможно, уже никогда не вернёт. Когда последний луч Растает над землёй… Глаза свои открой… Он пел всё громче. В голосе зазвучала надежда, будто из-под груды пепла вновь пробивается искра. Придумай светлый мир… В нём кто-то улыбается тебе… За собою маня… Он сделал шаг вперёд, рука на груди, глаза светятся. Огонь в душе уйми… Иди навстречу ветреной судьбе… Никого не виня… Слова звучали уже почти как заклинание. Как путь. Как вера. В зале царила полная тишина. Ни шороха, ни смеха — только взгляды, прикованные к нему, к его лицу, к его глазам, в которых, несмотря на всё, жил свет. Свет Феникса. Свет того, кто, даже обжигаясь, всегда летел вперёд. И когда последний аккорд стих, Регин просто опустил микрофон и молча поклонился. Аплодисменты сначала были редкими, будто люди ещё не вернулись в реальность. А потом — вспыхнули настоящей бурей. Кто-то встал, кто-то свистел, кто-то хлопал со слезами на глазах. Он хотел было спуститься со сцены, не говоря ни слова. Его трясло изнутри. Но он знал — это был правильный выбор или нет. Но он снова стал ближе к себе. И люди — к нему. Его губы были едва приоткрыты, дыхание неглубоким, глаза закрыты — он всё ещё был внутри трека, словно в дымке. А потом… — БИС!! — прозвучал один голос из зала, чуть охрипший от волнения. — Бис! Бис!! — подхватил второй, срываясь на эмоции. И словно лавина, это нарастало. Люди вскакивали с мест — кто-то аплодировал стоя, кто-то стучал по столам в ритм, кто-то просто кричал в полный голос: — Он настоящий?! — Кто это вообще?! — Так поют только... легенды! — Бис! Пожалуйста, спой ещё! Зал начал вибрировать от шума, словно стены были не из кирпича, а из чистого звука. Кто-то уже тянулся за телефоном, пытаясь перезаписать хоть конец. Другая девушка — с глазами на мокром месте — просто держалась за грудь, словно сердце билось слишком быстро. А Регин? Он открыл глаза, и в них сверкнуло нечто между смущением и той тихой, глубокой радостью, которую не кричат, а носят в груди, как тёплый огонь. И зал взорвался ещё громче. И бис — действительно, стал новой легендой этого вечера. Тихо, не привлекая внимания, Регин подошел к автомату выбора песен, вводит название. И в тот же миг… по экрану скользит заголовок: "LEGENDS NEVER DIE" — Следующая песня....-Лишь кидает он. Зал чуть притих. Он поднимается на сцену снова. Берёт микрофон, встаёт в поток света. Не говорит ни слова. Не улыбается. Только музыка начинается... Legends never die When the world is calling you… Голос — будто прорезает барную дымку. Низкий, глубокий, с внутренним напряжением. Он не просто поёт — он жжёт воздух голосом. Будто вспоминает всё, что пришлось пережить. Can you hear them screaming out your name? Legends never die… Он смотрит в пол, пальцы дрожат. Люди замирают, кто-то поворачивается, бокал останавливается на полпути ко рту. They become a part of you Every time you bleed for reaching greatness… Вокал нарастает — в нём столько боли, столько мощи, что в груди всё сжимается. Голос чуть охрип, он продирается через эмоции, будто рвёт своё сердце — вживую, здесь и сейчас. They never lose hope when everything's cold And the fighting's near Он расправляет плечи, поднимает взгляд, — и тут в нём появляется что-то древнее, гордое, непреклонное. Oh, pick yourself up, ‘cause… LEGENDS NEVER DIE! В этом крике — голос целого поколения. Это не просто пение. Это присяга перед жизнью. Бар замирает. Кто-то даже опускает голову, словно от удара. They’re written down in eternity… But you’ll never see the price it costs… Он сжимает микрофон так, будто держит в руках всю свою судьбу. И вот — последняя строчка: Legends never die… Он отходит от стойки. Молча. Спускается со сцены, проходит к выходу, не обращая внимания ни на аплодисменты, ни на всплески эмоций. Снова надевает капюшон. Почти незаметен. Пока публика в караоке-баре восторженно аплодировала, подпевая в унисон, и телефоны наперебой ловили кадры того, как Феникс исполняет один из треков, в дальнем углу, у тускло освещённого столика, собралась та самая четвёрка. Они не разделяли всеобщего восторга. Наоборот — каждый овационный выкрик, каждый вспышка камеры, каждое поднятое в его честь бокал лишь сильнее разжигали их раздражение. — Выскочка... — процедил один из них сквозь зубы, обвёл зал тяжёлым взглядом и сделал жадный глоток густого, почти чёрного коктейля с льдом, что поблёскивал в мутном свете неоновых ламп. — Ничего, — хмыкнул его друг, откинувшись на спинку кресла и глядя в сторону сцены, где Регин-Сванн продолжал жечь зал. — Рано или поздно он выйдет один. Там уж мы его и запопадём. Он оскалился, обнажая зубы в довольной, хищной ухмылке. Остальные двое переглянулись и согласно кивнули. Их взгляды были полны едкой зависти, злобы и той особой холодной решимости, которая появляется у тех, кто давно вынашивает грязный план. Они терпеть не могли ни Регина, ни его успеха, ни того, как публика его любит. Для них он был чужаком, парнем, который слишком резко ворвался в их привычный круг и сразу начал сиять, оставляя их в тени. — Да-да… Время ещё придёт, — добавил третий, барабаня пальцами по стеклу бокала с янтарным виски. — Он расслабился. Думает, тут все его обожают. А мы — рядом. — А потом грохнем так, что весь этот хоровод в два счёта забудет, кто такой Феникс, — добавил четвёртый, сузив глаза. Они не поднимали бокалов в его честь. Они не аплодировали. Их пальцы сжимали стаканы чуть крепче, чем нужно, а завистливые, колкие взгляды впивались в сцену, точно клинки. Эта четвёрка уже давно задумала своё. И сейчас, в гуще всеобщего веселья и радости, затаённая злоба лишь крепла. Скоро их момент... После исполнения Регин тяжело дышал, убирая волосы с лица. Толпа оживилась, крича и аплодируя. Его взгляд был спокойным, но довольным. Он убрал микрофон в стойку и посмотрел в зал, как будто говоря: «-Это ваша история, не моя». К нему тут же подошли Соня и Ник. — Ты просто взорвал их! — воскликнула Соня.

Регин пожал плечами, на его лице мелькнула лёгкая, почти лениво-спокойная улыбка. Он устало выдохнул, словно скидывая с себя напряжение последних часов, и, опустив взгляд на друзей, негромко произнёс, глухим голосом с привычной хрипотцой: — Мне надо перекурить… Не дожидаясь ответа, он развернулся и неспешно зашагал в сторону выхода, рассекая толпу лёгкой, уверенной походкой. Фиолетовые пряди волос выбились из его низкого хвоста, ложась на лицо, а на запястье поблёскивал кожаный браслет с металлическими клёпками, тихо постукивая о кожу при каждом шаге. В этот момент за дальним столиком четверо парней переглянулись. Их взгляды вцепились в удаляющуюся фигуру Феникса, словно голодные волки, почуявшие добычу. Один из них — коренастый с выбритыми висками — угрюмо сплюнул в бокал, другой сжимал в руках телефон, на котором, судя по экрану, только что висело фото Регина. — Вот он, ублюдок… — прошипел третий, чуть приподнимая воротник своей тёмной куртки. Они не стали терять времени. Быстро расплатившись за выпивку — бросив на стол пару купюр, даже не дождавшись сдачи — парни почти одновременно поднялись. Натянув куртки и капюшоны, они поспешили к выходу, действуя слаженно, будто давно ждали этого момента. Толпа в зале ещё гудела от музыки, кто-то из посетителей продолжал петь в караоке, другие смеялись, не подозревая, что рядом начинается нечто недоброе. Проходя через зал, четверка не особенно церемонилась — один из них задел плечом девушку с бокалом, едва не выронив его, другой резко оттолкнул от прохода какого-то парня в кожанке. — Э, ты куда прёшь, урод?! — возмутился тот, но тут же отступил, поймав на себе тяжелый взгляд. Толпа словно расступилась перед ними, не желая ввязываться. Гул голосов слегка поутих, и даже воздух в помещении стал будто бы плотнее, как перед грозой. Регин, уже выйдя на улицу, закурил, выпуская в холодный осенний воздух первые клубы дыма. Он не подозревал, что в нескольких шагах от выхода четверо чужих уже шли по его следу... Соня и остальные остались в баре, уютно устроившись за своим столиком. Над головами мягко мерцали лампы, отбрасывая тёплый янтарный свет на полированные деревянные поверхности, на полупустые бокалы и искристые взгляды. Воздух был напоён лёгким ароматом коктейлей, специй и всё ещё вибрирующими следами громкой музыки, отзвуки которой дрожали в стенах и в сердцах. Все они были возбуждённы, обсуждая только что увиденное выступление — яркое, хищное, врывающееся в душу, как шторм. Их Пернатый — Регин — словно вспыхнул на сцене новой искрой, распахнув душу перед публикой. Он был в своём элементе, как птица в небе или гроза над морем. Соня сидела, опершись локтями на стол, подбородок — на переплетённые пальцы. Её глаза сияли гордостью, а на губах играла тонкая улыбка. Она знала, он не просто выступил — он снова покорил сцену. И вместе с ней — сердца. Тем временем сам Регин, вынырнув из объятий софитов и гула зрительного зала, вышел на улицу, туда, где ночь была прохладной, живой, полной влажного воздуха и далёкого шума города. Он прищурился, глядя на неоновые огни напротив, затем медленно поправил очки, словно возвращая себе привычный облик. Тишина после грохота караоке-бара казалась почти нереальной, обволакивающей, как плед. Из внутреннего кармана куртки он достал сигарету, прикурил, и огонёк на её конце на миг озарил его черты — резкие, упрямые, как будто выточенные из льда и пепла. Он глубоко затянулся, с наслаждением впустив в себя горький, терпкий дым. На вдохе — напряжение. На выдохе — облегчение. Серебристая струя дыма медленно расползлась по воздуху, закружившись в ночной прохладе, как призрачная птица. Он стоял, слегка откинув голову, глядя на тёмное небо над крышами, и думал… о ритмах, что ещё звучали в нём, о голосах публики, о тех, кто остался за столиком. Его сердце билось ровно, но в глубине — дрожало от перенапряжения, от кайфа, от тяжёлого восторга. Да… он снова это сделал. Регин снова поправил очки, на которые оседали мелкие капли дождя. В баре он позволил себе расслабиться, не ожидая, что вечер завершится чем-то, кроме дороги домой. Вечер был прохладным и сырым. Лёгкая морось падала на асфальт, делая его скользким, а воздух пропитывал запах мокрой листвы и табачного дыма, который тянулся от небольшой группы у входа в караоке-бар. Мягкий свет уличного фонаря освещал небольшой участок дороги перед зданием, отражаясь в лужах, но дальше царила темнота. Он почувствовал движение за спиной и обернулся, когда услышал низкий, насмешливый голос: — Ну что, музыкант, повеселился? — Четыре парня, явно изрядно выпившие, обступили его. Их фигуры маячили в полумраке, а глаза блестели недобрым интересом. Регин узнал одного из них — с ним недавно был конфликт во дворе школы. Теперь парень привёл с собой друзей. — Слушай, я не в настроении. Идите домой, пока не поздно, — спокойно сказал Регин, стараясь не обострять ситуацию. — Да ладно тебе, чего сразу нервничать? Мы просто хотим поговорить, — ухмыльнулся один из них, и вся компания начала сужать круг вокруг Регина... И вот первые удары пришли внезапно... Один из парней рванул вперёд, целясь в живот, но Регин успел шагнуть в сторону, схватил его за запястье и резко выкрутил руку. Нападавший заорал и упал на колено. — Кто следующий? — бросил Регин, стиснув зубы,отшвырнув сигарету, но в его глазах мелькнуло опасение: четверо против одного — явно не его преимущество. Ему не дали времени на раздумья. Второй парень, крупнее первого, бросился прямо на него, стремясь схватить за плечи. Регин успел поставить локоть, ударив нападавшего в солнечное сплетение, но его самого сбили с ног третьим ударом в спину... После последовал быстрый удар в бок. Боль пронзила его, как нож, вонзённый исподтишка — остро, внезапно, хищно. Бок вспыхнул огнём, когда тело с глухим стуком встретилось с жёстким асфальтом. Холод резко контрастировал с жаром боли, и в этот миг казалось, что само время на секунду застыло — один неудачный манёвр, один момент невнимательности, и вот он уже распластан на земле, как разбитая кукла. Очки с глухим звоном отлетели в сторону, ударившись о тротуар и, вероятно, треснув — стекло, как символ уязвимости, рассыпалось мелкими искрами в ночной темноте. Но он не дал себе ни секунды на растерянность. Превозмогая жжение, он резко поднялся, опираясь на ладони, пальцы соскальзывали по мокрому от недавнего дождя асфальту. Тело ныло, лёгкие жадно ловили воздух, а в голове звенело, как от перегрузки. Но не успел он полностью встать, как четвёртый из них — тот, что с самодовольной ухмылкой и тяжёлым ботинком — рванул вперёд и нанёс удар ногой в бедро. Боль вспыхнула новой волной, глухо и вязко, словно ему вбили лом в сустав. Он пошатнулся, захромал, потерял равновесие и почти снова упал, удержавшись лишь ценой рывка всем корпусом, от которого в боку вспыхнули звёзды. — "Проклятье..." (-Fy helvete.)— пронеслось у него в голове, но мысль не успела оформиться. Следующий удар прилетел резко и безжалостно. Вся округа словно замерла, а потом — вспышка. Кулак с хрустом встретился с его лицом. Щёка вспыхнула огнём, глаза на мгновение заслезились, мир пошёл кругом, будто кто-то ударил по нему колоколом. Он почувствовал, как кожа на скуле рвётся под натиском кости — не сильно, но ощущение крови во рту стало предательски металлическим и реальным. Голова дёрнулась в сторону, волосы выбились на глаза, дыхание сбилось. Он сплюнул — на асфальт капнула алая слюна. В ушах звенело, в горле бился ком. Но даже под этой волной боли он не опустился снова. Он стоял. Смотрел. Жил. А значит — ещё не проиграл. — Не такой крутой без своих дружков, да?! — ухмыльнулся лидер группы, но в его голосе слышалась злоба. Регин прищурился. Без очков всё расплывалось, но он различал достаточно, чтобы увернуться от следующего удара. Его кулак врезался в челюсть ближайшего парня, заставив того отшатнуться. Но силы были неравны. Его схватили за руку и ударили в живот. Регин мотнул головой, пытаясь оторваться от захвата, но кто-то из них ударил его локтем в бок. На мгновение дыхание сбилось. "Нельзя сдаваться", — мелькнула мысль, и, собрав остатки сил, Регин крутанулся всем телом, освобождаясь от захвата. Удар ногой пришёлся по колену одного из нападавших, и парень упал, выругавшись. — Он крепче, чем кажется! — вскрикнул кто-то из них. Регин стоял, тяжело дыша, вытирая кровь с губ. Морось становилась сильнее, холод пробирался под куртку, но его взгляд оставался острым, несмотря на боль. — Подходите, — прохрипел он, разминая кулаки. В этот момент он услышал бегущие шаги. Никита и Даниилл вылетели из бара, не раздумывая. Никита, не теряя времени, повалил одного из парней на землю, прижав его коленом. Даниилл с размаху ударил другого по затылку, заставляя его осесть на асфальт. — Сколько раз я тебе говорил, что не оставлю тебя одного?! — выкрикнул Никита, поворачиваясь к последнему стоящему противнику, который тут же побежал прочь. Регин устало улыбнулся, опираясь на стену, и тихо выдохнул: — Не вовремя, но всё равно спасибо. Никита посмотрел на его лицо, заметив кровь на губах и синяк, быстро проступающий на скуле. — Тебе надо в больницу? — Нет, — коротко отрезал Регин, выпрямляясь и натягивая капюшон. — Просто домой. Снова сплюнув кровь, Регин поднял с мокрого асфальта свои очки — сломанные, одна дужка едва держалась, стекло треснуло паутиной. — Блядь! — выругался он сквозь зубы, чувствуя, как солёный привкус крови смешивается с отголоском злости. Он бережно сложил то, что осталось от очков, и сунул их в внутренний карман куртки, будто прятал не просто вещь — часть себя. Дождь усилился. Крупные, тяжёлые капли барабанили по крышам, по мокрому асфальту, по листве и крышкам мусорных баков, словно ночной марш. Вода струилась по лицу, смешиваясь с кровью и , впитывая в себя боль и ярость этого вечера. Никита и Даниилл переглянулись. Между ними ничего не нужно было говорить — они без слов встали по бокам от Регина, словно охранники, плечом к плечу, заслоняя друга от мира, в котором только что ему нанесли удар. — Ты как? — обеспокоенно спросил Даниилл, бросая быстрый взгляд на его лицо, на синяк, что начинал расползаться на скуле, на рваную губу и скулу. — Если не считать очков… жить буду, — выдохнул Регин, откидывая с лица пряди намокших белоснежных волос и стирая кровь с подбородка. — Я позову Соню и Крис, — коротко бросил Ник и рванул назад, почти бегом, скользя по мокрому тротуару. Прошло меньше минуты. Запыхавшись, Ник влетел в бар и буквально врезался в столик. — Там… Феникс… — выдохнул он, тяжело дыша. Соня подняла глаза, словно её ударили током. — Что случилось?! — вырвалось у неё. — Его избили! — Кто?! Как?! — Крис в ужасе прикрыла рот рукой. — Один из нашей школы… Он был один против четверых. Соня не стала больше спрашивать. Она вскочила и побежала, едва не опрокинув стул. За ней — Крис, Ник и остальные. Улица встретила их холодным дождём, отражающимся в лужах неоном. Фонари дрожали, как свечи в воде. Соня почти сразу увидела его — силуэт в мокрой куртке, сутулящийся на фоне тусклого света. Она подбежала к нему, глаза — испуганные, злые и наполненные тревогой. — Сильно больно?.. — прошептала она, всматриваясь в лицо, где уже начала вздуваться ссадина. — Всё нормально, — отрезал Регин устало, не желая ни жалости, ни паники. — Не нормально… — упрямо прошептала она и достала из кармана платок — белоснежный, с вышивкой. Аккуратно, бережно приложила к разбитой скуле. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Тебе нужно в больницу. — Не надо, — ответил он жёстко, нахмурившись. — Если о драке прознают — мне крышка. Кэп взбесится. — Но это же… — Сонь. Всё хорошо, — устало повторил он, глядя ей в глаза с лёгкой тенью благодарности. — Я справлюсь. Она уже хотела что-то ответить, но вдруг заметила: — А где твои очки?.. Регин вздохнул и медленно достал из кармана сломанные, изуродованные очки. Треснутое стекло и погнутые дужки говорили сами за себя. — Вот же суки… — тихо, но с яростью выдохнула Крис, подойдя ближе. Её глаза метали молнии. — На них надо заявить! — резко добавила она. — Если на них заявить — мне прилетит от Кэпа, — пояснил белокурый, хрипло усмехнувшись. — Он и так на грани. — Да пусть только попробует наехать! — в голос заявили Ник и Даня, встав рядом, как стены. Регин посмотрел на них. Губы дрогнули, и он вдруг криво улыбнулся, по-братски, с благодарностью, которую нельзя было выразить словами. — Ребята… И в этот момент их четвёрка — Соня, Крис, Ник и Даня — просто шагнули вперёд и обняли его. Не напоказ, не пафосно. Искренне. Тепло. Молча. Сердцем. Соня прижалась крепче всех. — Мы тебя никому не дадим в обиду, — твёрдо прошептала она. Он чуть опустил голову, пряча в их объятиях боль, стыд, злость и… облегчение. Впервые за день — по-настоящему. — Ребят… Поехали домой, а?.. — с хрипотцой в голосе вымолвил он. — Хорошо. Я вызову такси, — кивнул Даниилл и тут же достал телефон. А дождь всё лил, словно не желал отпускать этот вечер, в котором боль слилась с дружбой, а одиночество — растворилось в тепле человеческих рук. Улицы погрузились в ночь, а фигуры четверых нападавших тем временем растворились в темноте, оставив позади пустой двор караоке-бара... Дождавшись такси, они, насквозь промокшие под усилившимся дождём, молча уселись в машину. Регин занял переднее сиденье рядом с водителем, а остальные четверо — Даня, Никита, Крис и Соня — разместились на заднем сиденье, стараясь не тревожить друга, которому и так было плохо. Водитель, угрюмый мужчина средних лет, бросил на белокурого пассажира внимательный взгляд, но, уловив тревожную атмосферу, не задал ни одного лишнего вопроса. Он всё понял без слов — вид побитого парня, взволнованные друзья, сдержанное напряжение. — Вот тебе и "отдохнули"... — хмыкнул Даня сзади, пытаясь разрядить обстановку, но голос его звучал глухо. Когда машина остановилась у дома, ребята вылезли наружу, всё ещё мокрые, озябшие и уставшие. Регин поправил капюшон, пряча лицо, не столько от капель, сколько от взглядов. — Простите, ребята… Это я испортил всем вечер, — тихо произнёс он, чувствуя жжение в разбитой губе при каждом слове. — Брось, Регин, — тут же отмахнулись друзья. — В следующий раз мы с тобой вместе выходим, ясно? — твёрдо добавил Никита. Эти слова тронули Феникса. Он неловко опустил взгляд и едва заметно кивнул: — Спасибо... Парни по очереди сжали его руку — крепко, по-дружески, — и, пожелав спокойной ночи, скрылись за углом. Регин остался с Соней. Они молча вошли в подъезд. — А как ты теперь без очков? — спросила Соня, пока они ждали лифт. — У меня старые есть… Я их в последний момент кинул в сумку, — пожал плечами он. — Ну, хоть так… — облегчённо выдохнула она. Лифт поднялся, двери мягко скользнули в стороны, и вскоре они стояли у дверей квартиры. Феникс натянул капюшон поглубже. Он не хотел, чтобы кто-то из домашних видел его в таком состоянии — с разбитой скулой, губой и багровым синяком, что медленно наливался на щеке. В квартире пахло уютом: чем-то мясным, свежей выпечкой и жареными грибами. Было тепло. Из кухни доносился приглушённый голос Марты — она ждала их. Глеб должен был вернуться только через сорок минут: работа, как всегда, затянулась. Зайдя, Регин быстро разулся, избегая встречаться с кем-либо взглядом. Куртка была тяжёлая от воды, и он, не оглядываясь, снял её и скрылся в ванной. Соня прошла чуть дальше, но остановилась, когда услышала шаги матери на кухне... Тем временем Феникс включил воду. Лампочка над зеркалом мигнула, и он взглянул на себя. Отражение не радовало: лицо в ссадинах, губа припухла и виднелось рассечение, скула лилово-синяя, с резкой красной полосой — следом удара. Под правым глазом — тень гематомы. Волосы мокрые, белые пряди липли к щекам, капали на майку. Он опустил ладони под струю и долго мыл руки, будто смывая не только кровь и грязь, но и саму ночь. Потом осторожно начал умываться, морщась от боли, когда вода касалась ран. Кровь смывалась не сразу — застряла в бровях, под ногтями, на подбородке. Он упрямо оттирал всё, пока лицо не стало хоть чуть чище. — С возвращением! Вы чего так рано? — послышался голос Марты с кухни. — Да… так… — замялась Соня, как будто слова застряли в горле. — Голодны? — Нет… — Тааак, что случилось? — Марта вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Её прищур сразу дал понять: что-то не так. — Тааак, а ну… Феникс, что случилось? — повысила голос она, обращаясь в сторону ванной. — Ничего, тёть Март, — отозвался он глухо. — Иди сюда. — Я пока не могу. — Регин-Сванн! — голос стал стальным, безапелляционным. Феникс тихо выдохнул, распустил волосы. Они тяжёлыми, влажными прядями упали на плечи и лицо. Он вышел, опустив голову, стараясь не смотреть ей в глаза. Марта подбежала, убрала волосы с его лба и замерла. — Боже… Кто тебя так?! — прошептала она, в глазах — ужас и гнев. — Не важно… — буркнул он и уже разворачивался. — Меня за ужином не ждите, — бросил и, не дожидаясь ответа, ушёл в комнату. — Соня! — Марта резко повернулась к дочери. — Регина избили… После караоке он вышел покурить, — начала Соня, еле сдерживая слёзы. — Шайка из нашего класса. Он их недавно сам немного… ну… по делу… отогнал. — Сколько их было? — Четверо… на одного. — Вот же ублюдки! Мы подождём Глеба! — Не надо! — послышался голос из комнаты. — Я не хочу, чтобы кто-то узнал об инциденте! — Это не аргумент, Регин! — сердито ответила Марта. — Я не хочу проблем… — глухо донеслось оттуда. В комнате Феникс медленно переоделся: он выбрал простую чёрную майку без рукавов, чтобы не натирало плечо, и тёплые свободные штаны, которые не давили на ушибленное бедро. Он сел на кровать, затем, с глухим выдохом, лёг, уставившись в потолок. Белые волосы рассыпались по подушке, как паутина луны. Боль не утихала, но он привык терпеть. Привык не жаловаться. В груди стоял ком — не от побоев, а от стыда и бессилия. И от того, что пришлось скрываться даже дома. Прошло около сорока минут. Дом постепенно погрузился в тишину, которую нарушали лишь редкие шаги Марты по кухне и сдавленное шмыганье Сони — она сидела в кресле, укрывшись пледом и обнимая колени. В дверь повернулся ключ. В прихожей раздались тяжёлые шаги — Глеб вернулся. Он, снял ботинки, потянулся, стряхивая с плеч усталость, и поздоровался: — Я дома… Чем пахнет? Жареные грибы? — Ты присядь сначала… — Марта вышла из кухни, напряжённая, с прижатой к груди салфеткой. Вид у неё был не такой, как обычно — лицо сосредоточенное, голос низкий, тревожный. — Что-то случилось? — Глеб моментально насторожился. Соня подняла на отца глаза — в них стояла боль, смешанная с виной. Он всё понял без слов. Его взгляд метнулся к закрытой двери комнаты. — Он там? — Да. Только… — Марта вздохнула. — Не спеши. Он не хочет, чтобы ты знал. — Что случилось с Регином?! — Его избили. На него напали... После караоке он вышел покурить — и вот. Четверо на одного. Те самые старшеклассники, с которыми была ссора раньше. Глеб напрягся. Кулаки сжались. Он был человеком спокойным, сдержанным, но за близких — порвёт. Он уже шагнул к комнате, но Марта осторожно коснулась его плеча: — Он просил не поднимать шум… Не хочет, чтобы это дошло до школы. Или в полицию. Говорит: "не хочу проблем". — "Не хочу проблем"… — сквозь зубы процедил Глеб, злясь на несправедливость мира. — А если бы у него сотрясение? Если бы ребра сломали?! Это не проблемы?! Он всё-таки направился к двери, постучал. — Регин? Это я. Секунду была тишина. — Входи… Он вошёл. Комната была полутёмной — свет не включён, только тусклый свет из-под занавески, уличные фонари за окном. Глеб включил свет. Регин лежал на кровати, на боку, спиной к двери. Волосы распущены, длинные, спутанные, майка немного приподнялась, обнажая поясницу. На боку виднелся свежий синяк, чуть ниже — след от удара, будто чьё-то колено врезалось в ребра. Глеб остановился, не решаясь сразу говорить. Потом подошёл ближе, присел на край кровати. — Мне нужно знать, что с тобой. Удары в голову были? — Один… — тихо, как будто виновато. — Тошнит? В ушах звенит? — Нет. Всё нормально. Просто… болит. Я уже умывался. В ванной аптечка — я сам. — Кто? — Не важно… — Регин чуть повернул голову. При свете его глаза казались бездонными, усталыми. — Мне важно. Это были те четверо? Из школы? Молчание. Это был ответ. — Значит, они. Регин, послушай. Ты не виноват. Ты не просил, чтобы на тебя напали. А защищаться — твое право. И не тебе решать, как именно я должен отреагировать, когда моего… — Глеб запнулся, — когда моего сына калечат. Регин вздрогнул от этого слова. Он знал, что Глеб не называл его так вслух вообще. Но сейчас это прозвучало не формально — с теплом, с заботой, с гневом, с любовью. — Спасибо, — прошептал он, не поворачиваясь. Глеб мягко сжал его плечо, осторожно, чтобы не задеть синяки. — Завтра я поговорю с директором. — Пожалуйста, не надо… — Тогда дай мне повод не идти. Назови их имена. Обещай, что больше не скроешь, если это повторится. Регин тяжело вздохнул. — Хорошо… Обещаю. — Это уже что-то. А теперь — отдыхай. Я принесу тебе обезболивающее. Соня не отходит от окна — она переживает. Может, поговоришь с ней? Регин слегка кивнул. Когда Глеб вышел, он ненадолго прикрыл глаза, позволяя себе слабость — просто дышать, ничего не чувствовать. И в тот момент ему стало немного легче. Минут через десять, когда дверь снова тихо скрипнула, Регин уже сидел, привалившись к стене. Под спину он подложил подушку, а сбитые ноги вытянул вдоль кровати. Окно было приоткрыто — в комнату лился ночной воздух с привкусом мокрого асфальта и осенней прохлады. На коленях у него лежала чашка с остывающим чаем, которого он почти не пил. — Можно? — послышался тихий голос Сони. — Конечно, — отозвался он. Голос был чуть глухой от боли, но спокойный. Соня проскользнула в комнату, прикрыв дверь за собой. На ней была мягкая домашняя кофта и теплые носки с черепами — странное сочетание, но в её стиле. Девушка осторожно подошла, словно боялась дотронуться до него, чтобы не сделать хуже. — Я... принесла тебе шоколадку. Говорят, от неё легче... — Она слабо улыбнулась и положила плитку на прикроватную тумбу. Регин слегка кивнул. — Спасибо. Соня села рядом, на край кровати, немного поодаль. Несколько мгновений они молчали. Только ветер шелестел занавеской. — Ты не должен был оставаться один, — прошептала она. — Мы должны были выйти с тобой. Все. Вместе. — Это не твоя вина, — мягко ответил он. — Я сам знал, на что иду, когда вышел покурить. — Но... они могли убить тебя. — Голос у неё дрогнул. — А ты потом ещё говоришь, мол, "всё нормально", "не хочу проблем". Это не "проблемы", Регин! Это — преступление! Он чуть склонил голову. — Я просто не хочу, чтобы вы втягивались. Чтобы это переросло в мессиво. Я не боюсь боли — я привык. А вот если вас тронут... Соня вздрогнула. — Не говори так, — прошептала она. — Не привыкай к боли. Не смей. Он посмотрел на неё, и в его гетерохромных глазах отразилась усталость. И тихая, пронзительная нежность. — Знаешь, — сказал он после паузы, — когда я лежал там, на земле, и думал: "Вот и всё" — я не боялся, правда. Я просто... пожалел, что не успел досказать тебе кое-что... Соня затаила дыхание. Он протянул руку и осторожно коснулся её ладони. — Спасибо, что ты рядом. Она крепко сжала его пальцы, немного дрожа. — Всегда буду рядом. Слышишь? Всегда. Они сидели так, молча. Боль отступила, притихла в глубине тела. На мгновение мир стал тише, теплее, светлее. Как будто боль отступала под весом этой тишины. Следующее утро. Сквозь окно пробивался бледный свет. За ночь шторы сдвинулись, и серое осеннее небо смотрело в комнату, рассыпая мягкое сияние на светлую кожу Регина. Он спал неспокойно, будто бы тело всё ещё помнило каждый удар. Под глазами залегли фиолетовые тени, а губы чуть приоткрылись — дыхание было медленным, но прерывистым. Соня лежала в кресле в углу комнаты, укрывшись пледом, уткнувшись носом в мягкий капюшон. Она не ушла спать — просто не смогла. Когда Регин зашевелился, в теле вспыхнула боль — затылок ныл, живот тянуло, бок будто горел. Он тихо застонал и попытался приподняться, но мышцы протестовали. Каждое движение отдавалось эхом под кожей, словно кто-то разжигал внутренние синяки. На свету синяки проявились особенно ярко: его бледная, фарфоровая кожа альбиноса была почти прозрачной, и даже самые лёгкие следы удара казались багровыми пятнами. Скула распухла сильнее и приобрела лилово-синеватый оттенок, губа треснула и запеклась, на шее — контуры пальцев, синеватые, будто тени. На боку — большой тёмный кровоподтёк, переливающийся всеми цветами синяка: от синего до болезненно-зелёного. Плечо саднило, бедро ныло. Он тяжело вздохнул и откинулся обратно, глядя в потолок. Думал, что за эту ночь всё должно было стать проще. А стало только ... Соня проснулась от его движения. — Эй... — она села, подтягивая ноги к груди. — Как ты? Он посмотрел на неё и слабо усмехнулся: — Впечатляюще, правда? — Пугающе, — пробормотала она. — Хочешь, принесу кофе? Или обезболивающее? — Обоё... — хрипло ответил он, прикрывая глаза. Она встала, аккуратно, стараясь не шуметь, и вышла из комнаты. Регин остался лежать, слушая, как за стеной кто-то уже топает — Марк, видимо, проснулся. Запах жареных тостов и свежемолотого кофе начал просачиваться сквозь щели. Он повернул голову к окну. Мир продолжался. А он — всё ещё был здесь. Регин снова остался один. Комната была наполнена полутенями утра, и сквозь приоткрытое окно доносился гул города, ещё сонный, лениво пробуждающийся после дождя. Он лежал, прижав руку к животу, где боль по-прежнему пульсировала, и смотрел в потолок. Мозг постепенно просыпался, несмотря на разбитое тело. Мысли собирались в спутанный клубок: вчерашний страх, слабость, злость на себя — всё спуталось и отдавалось глухим звоном внутри. И всё же — он жив. Он жив. И это значило, что можно — нет, нужно — продолжать. Он медленно потянулся за телефоном, стиснув зубы от резкой боли в боку. Разблокировал экран, открыл заметки. И, прежде чем мог передумать, пальцы начали печатать: "Очнувшись в руинах от эха войны, Где сердце кричит, но в ответ — лишь пустоты. Не за славу, не за месть, не за ложь, не за кровь — А за тех, кто остался и дарит любовь..." Он остановился. Челюсть дрогнула. Глаза защипало — едва, незаметно. Он всматривался в экран, будто бы не узнавая, как эти слова родились в нём, из боли, из страха, из облегчения. — "Дарит любовь..." — пробормотал он. — Это про них... про Соню, про всех. Тепло прошлось по груди — тёплое, но не от жара. От благодарности. И в этот момент дверь тихо приоткрылась. На пороге показался Марк, в одной носке, с лохматой головой и бутербродом в руках. — Можно?.. — мальчик говорил почти шёпотом. — Я… я только посмотреть. Регин слегка улыбнулся, с усилием приподнявшись на локтях. — Заходи, медвежонок. Марк вошёл, сел на пол у кровати, глядя на старшего с обеспокоенным выражением. Он молчал, но взгляд говорил сам за себя: он всё понимал. Он не был таким уж ребёнком, чтобы не видеть, насколько старший" брат "пострадал. — Сильно больно? — наконец спросил он. — Терпимо, — кивнул Регин. — Только двигаться больно. И смеяться. Так что — без анекдотов. Марк хмыкнул, но быстро посерьёзнел. — Мам сказала, что мы ничего не скажем в школе. Но я... я бы им всем носы переломал. Знаешь, прям вот — бах-бах! — чтобы до крови. — Я верю, — усмехнулся Регин. — Но ты у нас умный парень. Лучше учись, стань крутым и умным... и накажи их своей удачей. Поверь, это больнее любого кулака. Марк задумался. — А можно — и так, и так? Они оба тихо засмеялись. И тут в комнату вошла Соня с подносом: чашка кофе, таблетка,стакан воды, печенье и кусочек шоколада. Увидела, что Марк уже внутри, приподняла бровь, но ничего не сказала. — Скорая помощь прибыла, — объявила она. — Служим народу. — Ты моя героиня, — выдохнул Регин, принимая кофе и таблетку. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как жизнь постепенно возвращается в тело. Боль не уходила, но становилась... не такой ядовитой. Соня поставила поднос и заметила телефон в его руках. — Что пишешь? Он чуть смущённо улыбнулся. — Текст. Просто... родилось что-то. В голове. — Дашь прочитать? — Пока нет. Но... ты услышишь. Обещаю. Пока Соня прибирала со стола, а Марк вытянулся на полу, беззвучно гоняя машинку по ковру, Регин вновь взял в руки телефон. Мысли оформлялись яснее, словно боль, прорвав его, расчистила дорогу словам. Пальцы дрогнули. Он продолжил: "Я поднимусь, пусть в теле дрожит лед, Я ещё жив, и огонь мой не мёртв. Сломан, но цел — ты слышишь, Судьба? — Я иду не один: за спиной у меня — семья." Он хрипло выдохнул, будто отпустил что-то тяжёлое. Соня, подсев к нему, осторожно заглянула в экран. Он не препятствовал. Она прочитала строки, и в её взгляде появилось что-то мокрое — не слёзы, а уважение и тихая, глубокая гордость. — Это… — она чуть сглотнула. — Это должно быть песней. Ты обязан её закончить. — Я постараюсь, — кивнул он. — Только пусть сначала пройдёт ощущение, что меня вчера переехал танк. Марк поднялся с пола, деловито потянулся и покинул комнату. Видимо, пошёл докладывать дедушке, что старший "брат" жив и сочиняет стихи. Через пару минут в дверях появилась Марта. Она постучала, но не дожидаясь ответа, вошла. На ней был тёплый вязаный свитер и строгий взгляд. В руках — аптечка. — Регин-Сванн Йенсен, я знаю, ты не хочешь говорить. Но не дать тебе обработки я не позволю. Снимай кофту. И не спорь. Он устало фыркнул: — А можно хотя бы «доброе утро» перед этим? — Доброе утро. Футболку. Он подчинился, сжав зубы, когда движение отдалось болью в боку и животе. Марта увидела гематомы, багровые и лиловые на его аномально бледной коже, уже проявившиеся сильнее, чем накануне вечером. Разбитая скула наливалась синевой, губа начала трескаться в уголке, под глазом проступил запекшийся тонкий след. — Вот же твари, — выдохнула она, очень тихо, почти про себя. — Четверо на одного... Боги, как же мне хочется их найти. — Я не хочу, чтобы вы вмешивались, — вновь тихо сказал Регин. — Пусть это останется за дверью. — Регин, ты часть этой семьи. А в нашей семье, если одного бьют — бьют всех. Так что извини, но ни я, ни Глеб не промолчим. Он не успел возразить — в коридоре раздался ключ в замке. Вскоре — гулкий звук открывающейся двери и тяжёлые шаги. Глеб. — Кто дома? — прозвучал его голос. — Соня? — Мы в комнате! — крикнула она. Глеб вошёл, приостановившись, когда увидел своего побитого квартиранта, сидящего с обнажённым торсом, опирающегося спиной о подушки. Лицо мужчины напряглось. Он был в дождевике, за спиной — рюкзак, запах улицы всё ещё шёл от одежды. Он бросил рюкзак на пол. Тот сглотнул. Он выглядел хрупко, даже с открытыми плечами: белая кожа с синяками казалась почти мраморной, неестественно тонкой, как у фарфоровой статуэтки. — А вот я — хочу, — резко ответил Глеб. — Ты в нашем доме. И на тебя напали. Это личное. Регин опустил взгляд, сцепив пальцы. — Мне просто надо немного времени. Я... справлюсь. Главное, что я дома. Марта кивнула, достала из аптечки мягкую мазь и начала аккуратно промазывать синяк под глазом. — Спасибо, — прошептал Регин. Соня подошла ближе, села рядом и сжала его пальцы. Он сжал в ответ. — Я с вами справлюсь, — сказал он. — Потому что у меня есть вы. И... я хочу дописать эту песню. Для себя. И для вас. Он сидел, прислонившись к подушкам, уже в домашнем — тёмная майка с вытертым принтом старого метал-бэнда, свободные штаны с узором из черепов. Волосы были влажные, рассыпанные по плечам, на лице — аккуратные мазки мази и лёгкая тень усталости, перемешанная с сосредоточенностью. В комнате было тихо. Марта ушла на кухню — готовить «лечебный» бульон. Глеб пошёл звонить знакомому, "просто поговорить". Соня сидела у окна, завернувшись в плед, изредка бросая на него тёплый взгляд, но не мешая — она знала, что сейчас лучше просто быть рядом и молчать. Регин снова взял телефон. Открыл заметки. Его пальцы медленно коснулись клавиатуры. В голове звучала гитарная партия — он словно слышал её сквозь шум крови в ушах. Он остановился, провёл пальцами по губе, которая саднила. Слова отзывались в теле — будто скребли изнутри, но не как боль, а как очищение. Соня тихо подошла, заглянув через плечо. Он не отстранился — наоборот, чуть наклонил экран ближе, давая ей прочесть последнюю строчку. — Это... — она выдохнула. — Это будто ты выворачиваешь душу. Но не кровью, а огнём. Он усмехнулся. — Слишком пафосно? — Нет, — покачала головой. — Слишком по-настоящему. Он закрыл заметку, взглянул на неё. — Думаешь, стоит показать остальным? Может, ребятам из группы? — Думаю, да. Только не прямо сейчас. Сейчас это — твоё. Пока оно сырое и такое живое — береги. А когда придёт время... Пусть услышат. Он кивнул. — Ты знаешь... — Регин откинулся на подушки. — Вчера казалось, что всё рухнуло. А сейчас... может, я просто начал строить всё с другого фундамента. Соня взяла его руку, прижала к своей щеке. — Главное — не забывай, кто ты. Даже если кажется, что остался только пепел. Он посмотрел на неё, в глазах мерцало странное спокойствие. — Я — Феникс. Пепел мне идёт. когда на часах пробило 10:00. Регин знал, что ровно в 10:15 у них должна была быть онлайн-репетиция. Камера, микрофон, обсуждение новой партии в припеве, немного рифмовки и, может, пара тупых шуток от Локи, если его не разбудили слишком рано. Он сел за ноут, натянул на голову капюшон — густой, чёрный, с вытянутыми краями — и опустил голову пониже, стараясь держаться в тени. Веб-камера включилась. На экране начали появляться знакомые лица: Банши (в халате и с чашкой кофе), Алое (растрёпанный, но бодрый), Анубис (уже с гитарой, сосредоточен как хирург перед операцией) и, наконец, Локи (с усмешкой и мятой футболкой с единорогом). — Ну что, начнём? — раздался голос Кэпа, строгий и бодрый, как всегда по утрам. — Все на месте? Регин, ты с нами? — Мм, да, я тут, — отозвался он, стараясь не смотреть в камеру и говорить как можно тише. Он включил микрофон, но не включил видео — на секунду. — Врубай камеру, пташка. Мы тебя не укусим. Сегодня, — хмыкнул Локи. — Да, давай, — поддакнула Банши. — Что ты, как вампир под утренним солнцем? Регин медленно потянулся к кнопке. Глубоко вдохнул и включил трансляцию. В кадре появилась его бледная фигура в капюшоне, только нос и губы — чуть припухшие — видны из-под тени. Он старался держать лицо прямо, но было заметно, как шея напряжена, как будто что-то сдерживает. Полторы секунды — и началось. — …ЧТО. ЭТО. — выдала Банши, поставив чашку так резко, что та едва не упала. — Да он что, с велодорожки слетел?! — подал голос Локи, прищуриваясь к экрану. — Ты чего, драку с асфальтом проиграл? — Регин?! — Анубис подался вперёд. — Ты... ты серьёзно? — А ну-ка СНИМИ ЭТО КАПЮШОН, — раздался голос Кэпа — уже не бодрый, а опасно сосредоточенный. — Всё норм, ребят, — начал было Феникс, но... — СНИМИ! — повторил Кэп, и стало ясно, что выбора нет. Регин вздохнул, потянул ткань назад и сбросил капюшон. Молчание. Целых десять секунд. Он сидел с опущенными глазами, как школьник перед разносом. На скуле — лейкопластырь, под глазом — синяк, скула явно разбита и припухла, губа треснула, щека в ссадинах. Бледность альбиноса только подчёркивала резкие контрасты синего, бордового и красного. — Я убью, — произнёс Кэп холодно. — Просто найду и убью. — Боже, Феникс... — пробормотал Алое. — Кто это сделал? — Ты был на улице один? — Банши выглядела так, будто готова поехать в любой город с ножом. — Это долгая история, — буркнул Регин, по-прежнему глядя в стол. — Подумаешь. Бывает. Чуть не отдохнул, вот и всё. — Бывает?! — вскинулась Банши. — Это как "ой, хлеб упал маслом вниз"! Ты выглядишь как будто тебе рояль с восьмого этажа на лицо прилетел! — Ты не сказал ни слова. — Кэп выглядел как тихий шторм. — Мы бы приехали, мы бы что-то сделали. — Не хотел... шумихи. — Регин повёл плечом. — И так раздули. — Регин. Ты — не просто вокалист. Ты — наш. Мы твоя семья, мать твою, — сказал Анубис и впервые за долгое время выглядел почти... растроганным. — Ты не должен проходить через такое один. — Я не один, — тихо сказал Регин. — Я у Сони. Они все рядом были. Они… спасли. Кэп вздохнул, провёл рукой по лицу. — Так. Сегодня репетиции не будет. Ты лечись. Покоя. Чая. Льда. Мази. Соня — если ты слышишь, проследи, чтобы он поел. Соня с кухни: — Уже сделано, Кэп. — Завтра выйдешь снова — но не раньше, чем сам скажешь, что готов. И да, — голос стал жёстким, — если ещё раз что-то произойдёт, и ты промолчишь — я сам приеду, найду, и получишь ещё один синяк, понял? Регин слабо усмехнулся. — Понял. — И напиши об этом песню, — добавил Локи, уже мягче. — Прямо так и назови — «Худшее селфи в моей жизни». Все рассмеялись. И вдруг стало немного легче. Немного светлее. Потому что когда на тебя смотрят те, кто по-настоящему рядом — даже синяк перестаёт быть позором. Он становится частью истории. И частью того, кем ты есть. Тут дверь комнаты тихонько приоткрылась, и в проём просунулась снова голова Марка. Мальчишка молча уставился на Регина, будто что-то в уме считал. — Здорово, — кивнул Регин снова, поднимая одну бровь. — Что, пришёл поржать? — Я не смеюсь, — серьёзно сказал Марк и шагнул внутрь. — Ты выглядишь... круто. — Круто? — фыркнул Регин. — Ну, спасибо. Это называется «уронили микрофон — лицо поймало». — Правда. Как Джон Уик после драки. Регин хмыкнул. — Мне бы ещё собаку, и вообще огонь. — У тебя есть мы. — Марк сел на краешек кровати, вздохнул и посмотрел на него с неожиданной серьёзностью. — Соня сказала, что тебя избили. Четверо. — Ага. — Они были старше? — Не все. Но крепче. — Твари. Регин удивлённо приподнял бровь. — У тебя, парень, словарный запас неплох. Только маме не повторяй. — Я знаю, что нельзя. Но они — твари. После этого повисла пауза. Марк чуть подался вперёд. — Я... тоже научусь драться. — Зачем? — Чтобы, если вдруг кто-то тебя тронет снова... я бы смог вмазать. — Он сжал кулаки. — Прямо вот так! В челюсть! Как в Mortal Kombat! Регин не сдержал улыбки, глядя на маленького воина в пижамных штанах с динозаврами. — Эй, ты и так мне уже помогаешь. Видишь? Я тут лежу, отдыхаю. А ты — на страже. — Всё равно. — Марк встал. — Пошли. — Куда? — В коридор. Я покажу тебе, как я бью. У меня есть перчатки. Боксерские. От соседа. Регин усмехнулся и поднялся с кровати. — Ладно. Только не сильно, окей? У меня и так морда как у тыквы на Хэллоуин. Они прошли в коридор. Марк вручил ему одну пару перчаток, а сам надел вторую пару. Мальчишка встал в стойку, как по учебнику из YouTube. — Готов? — Нет, но давай. — Удар один. Только в подушку, ладно? Регин вытянул руку с перчаткой, делая "мишень", и Марк с размаху врезал по ней. Громко. Искренне. С сосредоточенным лицом. — Ого! — Регин качнул рукой. — Ну, ты зверь. — У меня во дворе репутация, — важно сказал Марк. — Зови, если надо кого-то размазать. Регин рассмеялся, а потом неожиданно притянул Марка к себе и обнял. Тот сначала смутился, но не вырвался. — Спасибо, боец, — тихо сказал Регин. — Ты правда меня подлатал лучше, чем мазь из аптеки. Марк смущённо шмыгнул носом и пробормотал: — Ну... просто не хочу, чтобы с тобой так опять. Ты же... свой. И в этом слове "свой" было всё. Намного больше, чем детская защита. Это был их собственный обет: без громких слов, без слёз. Просто — брат за брата. И пусть одному 11, а другому 20 — в этой квартире они оба были в одной команде.

После Регин вышел на кухню, заварить себе кофе, где был уже Митрофан . Старик сидел в кресле, глядя в газету, пока не заметил, что в комнате стало тихо — слишком тихо. Он медленно повернулся, и его старые, проницательные глаза замерли на фигуре Феникса. — Ёкарный бабай... — пробормотал он, отложив газету. — Тебя что, камазом по асфальту возили? Или ты в ММА подался и не сказал? Поднялся на ноги, подошёл, словно проверяя, насколько это "повреждённое чудо" в состоянии стоять. — В наше время после таких синяков жениться заставляли... — прищурился, но в голосе сквозила почти нежная ирония. — Хорошо хоть живой. Хотя по тебе и не скажешь сразу. Он хлопнул его слегка по плечу, и тут же осёкся, поняв, что даже этот жест может причинить боль. — Ну-ну. Сиди. Дед не слепой, вижу, что тебе хреново. — и, не дождавшись ответа, ушёл ворчать в комнату. Но с выражением лица, в котором пряталась забота, привычная к жизни через сарказм. Где-то около 11:30. Народ ещё спит, у кого-то кофе только капает в кружку, у кого-то дети орут, у кого-то кот сожрал зарядку. И тут — БУМ! 💥 📱 Домовой чат просто ВЗРЫВАЕТСЯ. 📸@Марина_из_подъезда: "ВСЕМ ДОБРОЕ УТРО. ЭТО ОН! Видео с караоке. Снято с 4 ракурсов. Монтировала ночью. Я даже не спала. ЛОВИТЕ! (ссылка на видео в 4К, с чёрно-белыми вставками, слоумо и приближением на лицо Феникса в кульминации строчки “ Legends never die”) 🧃@Сосед_с_трона: Я пересмотрел уже раз десять… Почему я плачу, если это просто песня?! 🎀@Лиля_с_5этажа: Смотрю, как он поёт — и понимаю, что жизнь уже никогда не будет прежней. 🕶️@ViEGO-strike: Я ночью сделал рип аудио и закинул в саундклауд. Уже 18 тысяч прослушиваний. Мы что, создаём легенду?.. 🧠 А потом начинается расследование. 🪞@Lo_king: У меня скрин, где видно глаза — это его гетерохромия. Он был без линз, черт возьми. Без. Линз. 📡@TechStep_Толя: Скиньте мне фрагмент видео. Я прогоню через ИИ-анализ — сравню голос с записями выступлений. Нужно всего пару часов." Фанаты начинают рисовать арты Арт от японской художницы — он на крыше небоскрёба в лунном свете, с микрофоном в руке и надписью “Legends never die” на фоне ночного города. Кто-то даже рисует сцену из чата, где стилизованные аватарки жильцов пишут сообщения, и в центре — изображение Феникса с надписью: “ОН СПЕЛ ЭТО ЗДЕСЬ.” TikTok, Insta, YouTube, Twitter — всё заполняется этим видео. Появляется тренд: #PhoenixKaraokeMystery #ФениксУнасВОбычномКараоке #ЛегендыИПравдаНеУмирают. LegendsNeverDie...