Часть 6

Утро выдалось хрупким от мороза. Такой, который обжигал легкие при каждом вдохе и оставлял белые полосы в углах рукавов. Они стояли в строю, казалось, уже несколько часов. Плечи напряжены, спины сгорблены, дыхание затаено. Никто не осмеливался заговорить. Даже Гриша, у которого всегда было что-то острое, чтобы прошептать. Это был он . Офицер в длинном сером пальто. Высокий. Острые черты лица. Перчатки застегнуты за спиной с такой неподвижностью, что это казалось неестественным. Клаус. Некоторые пускали разные слухи, говорили, что однажды он повесил человека за кашель во время проверки. Илья не поверил и половине сказанного. Но, увидев его сейчас — шагающего перед строем, словно волк, измеряющий стадо овец, — он почувствовал, как у него скрутило живот. Сапоги Клауса тихонько хрустнули по заснеженной грязи. Он остановился. Повернулся. И заговорил. «Вы воры». (Хз говорит он на немецком или нет, по идее да) Его голос был подобен металлу, скользящему по стеклу, — сдержанный, резкий, обдуманный. «Вы украли у Рейха». Никто не пошевелился. Руки Ильи сжались по бокам. Холодный пот выступил у него на шее, словно лед. Клаус шагнул вперед. «Один из вас взял что-то, что вам не принадлежит. Что-то личное. Что-то священное ». Его взгляд пронзил их, словно скальпель. Он прошел мимо Гриши. Прошел мимо Абрама. Потом остановился. Перед Ильей. Илья не вздрогнул. Не моргнул. Но у него пересохло в горле. Клаус изучал его. Пытался прочесть эмоции. Затем он слегка наклонился вперед и прошептал так тихо, что его мог услышать только Илья: «Собаки, которые кусают руку, усыпляются». Он снова выпрямился. И пошёл дальше. Она стояла сразу за линией заключенных, наполовину скрытая тенью навеса сторожевой вышки, скрестив руки на груди. Несмотря на утренний мороз, ее униформа была безупречной. Ей не нужно было говорить. Не сегодня. Присутствия Клауса было более чем достаточно. Он двигался, как лезвие сквозь туман — размеренно, точно. Она наблюдала за ним со знакомым напряжением в груди. То, как он ходил. Тон его голоса. Опасность, которая обволакивала его, как вторая кожа. Она хорошо это знала. Она запомнила это за годы брака. Ее взгляд скользнул по рядам, и там стоял он. Илья Захаров. Бледный, небритый. Упрямо сжатые челюсти, из-за которых он выглядел одновременно глупо и раздражающе живо. Ее кольцо исчезло. И она вспомнила момент, когда увидела, как его рука слегка дернулась около ее стола. Мелкая кража. Безрассудная. Бессмысленная. Но это было не так. Это было сделано намеренно. Не ради денег. Не ради побега. Унижение выжгло ее изнутри. Не только из-за пропавшего золота. Даже не потому, что Клаус заметил это первым, его гнев кипел прямо под поверхностью. Но потому что это был тот парень . Этот оборванный, грязный, с острыми глазами парень — который проник ей под кожу и заставил ее почувствовать что-то опасно близкое к... Она намертво остановила эту мысль. Слабость. Вот что это было. Она больше не могла это терпеть. Ее взгляд теперь был устремлен на Илью. Его плечи были квадратными, но она могла видеть напряжение в его челюсти. Легкую дрожь в его руках. «Ты боишься», — подумала она. Хорошо. Пусть страх научит его тому, чему не смог научить бунт. Клаус продолжал свой медленный шаг, выдавая угрозы с точностью скальпеля, а Мари оставалась неподвижной, нечитаемой. Но за ее молчанием, за ее идеально сшитым пальто и жесткими голубыми глазами, что-то пульсировало в ее груди — Не триумф. Не месть. Что-то гораздо более опасное. Любопытство. *** Дверь старой морозильной камеры скрипнула, когда она ее открыла, затхлый, едкий воздух вырвался наружу с шипением. Он не использовался для еды несколько месяцев — теперь это была просто комната, которая помнила холод и тишину. Она не произнесла ни слова, когда вела его. Илья не задавал вопросов. Она резко повернулась, как только они вошли внутрь. Тусклый свет из коридора едва достигал его лица. Она шагнула вперед и закрыла за собой дверь с глухим металлическим лязгом. Она ПОРВАЛА ему рубашку, снимая, несколько пуговиц покатилось по полу. Теперь ее голос стал тише. «остальное». Он подозрительно прищурился, но ничего не сказал. Медленно, не отрывая глаз, он снял остальное — оставив только тонкое, изношенное нижнее белье, которое выдавали заключенным. Воздух окутывал его, словно вода из замерзшего колодца. Дыхание выходило короткими облачками. Он стоял, опустив руки по бокам, и контуры его ребер резко выделялись на фоне бледной кожи. «Тебя это забавляет?» — наконец спросил он хриплым голосом. Мари не ответила. Она лишь смотрела на него еще мгновение, выражение ее лица было непроницаемым. Затем она отвернулась, «Ты унизил меня, — сказала она. — Перед ним». Его челюсть дернулась. «Хорошо». Она резко повернулась. подошла ближе — ровно настолько, чтобы тишина между ними стала невыносимой. «Неповиновение, — сказала она, — это не сила. Это смертный приговор». Илья не отвел взгляд. «Может, это и лучше», — прошептал он. «Чем жить вот так». Затем она открыла дверь. «Ты останешься еще на десять минут». И оставила его на холоде.