Часть 7

Лазарет был холодным местом, даже холоднее, чем морозильная камера, ну или у него ехала крыша. Воздух пропах антисептиком и страхом. Илья лежал там, онемевший от обморожения, которое уже начало грызть его пальцы, края ушей и пальцы ног. Его кожа была бледной, неестественно белой на фоне резкого освещения медицинской комнаты. Он был один в течение нескольких часов. Единственным звуком был ровный звук капельницы, смешивающийся с тихим бормотанием охранников снаружи. Боль от обморожения пульсировала волнами, но что-то еще задерживалось под ней — туман в его разуме. Он не мог сосредоточиться. Будто что-то разъедало его мысли, затуманивало их, тянуло его к странной, яростной энергии, которую он не мог понять. Дверь открылась почти без звука. Мари стояла в дверном проеме, ее силуэт был обрамлен тусклым светом коридора. Она была одета в свою форму, ее волосы были БЕ-ЗУ-ПР-ЕЧ-НО уложены, но резкие черты ее лица выдавали что-то еще. Что-то, что она пыталась контролировать. «Ты», — сказала она резким голосом, но с подтекстом чего-то еще. Она редко звучала как-то иначе, чем властно. «Ты идиот». Сначала Илья не ответил, его глаза остекленели, лекарства циркулировали по его организму, искажая его мысли. Он почувствовал вспышку гнева, остроту, которой не должно было быть. Мари подошла ближе, ее каблуки стучали по холодному полу. Она остановилась у края кровати, глядя на него с презрением. «Ты не послушал меня», — продолжила она, ее слова были тяжелыми. «Ты унизил меня. И теперь мне приходится иметь дело с твоей глупостью». Его больше не волновало унижение. Боль ушла, сменившись незнакомой яростью, которая гудела под кожей. Когда он сел, его дыхание стало поверхностным, провода капельницы тянули его руку. Мари замерла, ее глаза сузились. Что-то было в ее взгляде — что-то острое, расчетливое. «Что с тобой?» — спросила она. Ее голос немного смягчился, но вопрос все еще был холодным. Рука Ильи быстро метнулась вперед, схватив ее за подбородок. Его хватка была жесткой, слишком сильной, слишком неконтролируемой. Мари ахнула, пытаясь вырваться, но он крепко держал ее, его пальцы впивались в ее кожу. «Ты, сука», — прорычал он, слова были полны гнева, затуманенные яростью медикаментов, проходящих через него. Дыхание Мари сбилось, но она не позволила страху проявиться. Ее глаза встретились с его глазами, ее собственное выражение лица стало жестче. «Отпусти меня, Илья», — тихо, но непреклонно приказала она. Он не отпустил ее. Вместо этого он встал с кровати, его ноги нетверды, его движения резки. Он ударил ее спиной о стену с внезапностью, которая застала даже его врасплох. Ее дыхание резко сбилось, и ее рука инстинктивно потянулась к его груди, пытаясь оттолкнуть его. Она попыталась вывернуться, вырваться. Он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо прежде, — подпитываемый гневом, текущим по его венам. Его руки скользнули ниже по ее мундиру, кончики пальцев мимолётно, дразняще касались плотной ткани. Он развернул ее в неудобном положении, ее щека прижалась к холодной поверхности стены. «Стой…» — выдавила она, ее голос был едва слышен. «Я сказала стой!» Она звала на помощь, когда его, онемевшие от холода и неловкие от тумана его состояния, руки пытались справится с ее пуговицами. Охранник вошел в комнату на звук ее отчаянного голоса. Взгляд Ильи метнулись к нему. Он схватил Мари за тугой хвост ее светлых волос и швырнул ее НА ПОЛ. Его кулак врезался в лицо охранника, возможно сильнее, чем он предполагал, и тот бессознательно упал туда же. Звук сапог разнесся по коридору. Солдаты ворвались в комнату, широко раскрыв глаза от увиденного перед ними. Лицо Мари покраснело, глаза расширились от смеси удивления и чего-то более темного, чего-то вроде недоверия. «Все в порядке, фрау Кляйнерман?» — спросил один из солдат по-немецки, его голос был сдержанным, но с оттенком беспокойства. Один солдат помог ей встать, второй проверил пульс охранника, развалившегося на полу, а два других взяли дикого заключенного под руки. «Я в порядке», — ответила она сквозь стиснутые зубы, в ее голосе звучала несомненная властность, будто все было под контролем. «Просто недоразумение». Илья сопротивлялся, его сила на мгновение подавляла, но вызванное лекарствами безумие, которое наполняло его, начало угасать, сменяясь затяжной болью осознания. Она направила на него дуло пистолета. Он лишь улыбнулся. "Стреляй. Мне терять нечего" После некоторого колебания, Мари нехотя опустила оружие и отступила назад, ее выражение лица снова стало жестким, когда она наблюдала, как солдаты утаскивают его. «Отведите его в одиночную камеру», — холодно сказала она. Солдаты кивнули, их лица не выражали никаких эмоций, когда они вытащили Илью из комнаты, подальше от нее, в холодную изоляцию самых темных углов лагеря. Мари постояла там мгновение, ее руки слегка дрожали. Она долго смотрела на дверь, прежде чем повернуться и уйти, выражение ее лица было непроницаемым. *** Камера была маленькой, удушающей — как и все остальное в этом месте. Бетонная плита, рваный матрас и ржавая раковина — вот все, что стояло между ним и мрачным ничто, грозившим поглотить его целиком. Илье было все равно. Теперь ему было все равно. Его сердце все еще колотилось от остатков ярости, которая захлестнула его, дикой ярости, вызванной теми лекарствами, унижением, разочарованием в своем существовании. Он встал с кровати, уставившись на нее на мгновение, чувствуя, как давление нарастает в его груди. Его разум был в тумане, но одно было ясно: ему нужно было что-то уничтожить. он схватил койку и со всей силы швырнул его в стену. Удар издал звук, похожий на приглушенный взрыв, и матрас бесполезно шлепнулся на пол. Это не имело значения. Илья двинулся к умывальнику. Руки его дрожали от адреналина, но он не останавливался. Он резко выдернул его из пола и швырнул на землю. Ничто не имело значения. Ни боль в руках, ни изоляция, ни холод. Его дыхание учащалось, каждый выдох был тихим проклятием. Он пнул ногой остальную скудную обстановку комнаты, бетонный пол теперь был усеян осколками. Дверь в камеру распахнулась, и Илья остановился, повернувшись к ней лицом, его сердце все еще колотилось в груди. Вот она. Мари. Она не колебалась, не вздрогнула, когда вошла, ее взгляд был холодным, острым и непоколебимым, как всегда. Кулаки Ильи сжались. Тело его все еще дрожало, все еще было заряжено остатками ярости. Не раздумывая, он схватил кран из разбитой раковины и одним быстрым движением швырнул его в нее. Она увернулась, кран загрохотал о каменную стену позади нее. Но в ее глазах не было страха — только гнев. Тот гнев, который вел ее весь этот путь. «Ты думаешь, что сможешь уйти от этого?» — прошипела она, ее голос был тихим и полным яда. «Ты действительно веришь, что я не заставлю тебя заплатить за это?» Илья усмехнулся, его дыхание все еще было прерывистым. Его руки тряслись, но гнев не прекращался. «Ты уже все отняла у меня», — выплюнул он. «Чего еще ты хочешь?» Он уставился на нее, наблюдая за ее приближением, молчаливая сила, которую она несла, все еще была очевидна в том, как она стояла там. Но даже она не могла остановить то, что происходило внутри него — бурю, которая ревела прямо под поверхностью. Он глубоко вздохнул, грудь его все еще была напряжена. «Делай, что хочешь», — сказал он хриплым голосом. «Но я не успокоюсь, пока ты не отправишь меня обратно к остальным». Глаза ее мелькнули — всего на секунду. Достаточно было это увидеть. Смятение. Вопрос о том, недооценивала ли она его все это время. Она шагнула вперед, теперь ближе. Он чувствовал, как ее присутствие давит на него. «Ты думаешь, я просто дам тебе то, что ты хочешь?» — спросила она. Ее голос все еще был сдержанным, но теперь в нем было что-то более холодное. Что-то более темное. «Ты останешься здесь, пока я не решу, что с тобой делать». Илья не шевелился, не вздрогнул. Он слишком устал, чтобы чувствовать что-либо еще. «Я не прошу у тебя пощады, — тихо сказал он. — Я говорю тебе, что мне нужно. Отправь меня обратно... или я уничтожу все, что тебе дорого». Тишина тянулась, густая и удушающая. Никто из них не двигался. Мари ничего не сказала. Ее губы сжались в тонкую линию, и долгое время она просто стояла и смотрела на него. Наконец она отвернулась, не сказав ни слова, и ее шаги эхом отдавались от камня, когда она направилась к двери. Илье было все равно. Он не смотрел ей вслед. Он ждал. И когда дверь за ней закрылась, напряжение в его теле не рассеялось. И никогда не рассеется. *** Дверь в одиночную камеру закрылась за ним с глухим стуком, в его ушах задержалась долгая, тягучая тишина, полная напряжения и невысказанных слов. На мгновение Илья почти поверил, что останется там навсегда, запертый, забытый. Но этого не произошло. На следующий день, после часов, которые казались бесконечными, дверь снова открылась. Охранники стояли рядом, но не было никаких признаков обычной жестокости, никаких насмешек. Мари вошла в камеру, ее взгляд был острым и непроницаемым. Ее присутствие заполняло небольшое пространство, оттесняя его к стене, как это было всегда. Илья не сказал ни слова. В нем не осталось злости — после всего. Он просто ждал, наблюдая за каждым ее движением. Она тоже молчала, словно решая что-то, взвешивая невысказанное решение. Ее взгляд метнулся к беспорядку, который он устроил в ярости, к разрушенной кровати, к раковине, которая теперь была бесполезной грудой металла. «Вставай», — тихо приказала она, голос ее был холодным, но твердым. «Ты возвращаешься в казармы». Он не ответил, но оттолкнулся от стены и встал, его конечности были напряжены и болели от ярости его вспышки, остатки его гнева медленно угасали. Мари не стала дожидаться, пока он двинется. Она повернулась и вышла, стуча сапогами по холодному каменному полу. Илья последовал за ней, чувствуя тяжесть каждого шага. Охранники отошли в сторону, когда она прошла, никто не осмеливался заговорить. Лагерь был местом тишины, нарушаемой лишь редкими командами или криками, но эта тишина была другой. Она ощущалась тяжелой, наполненной напряжением, которое всегда следовало за одним из решений Мари. Путь к баракам был длинным и извилистым, и пока они двигались, Илья заметил едва заметное изменение в ее позе. Она больше не шла с обычной гордостью — в ее движениях было что-то настороженное, что-то холодное, даже более, чем обычно. Они достигли бараков, переполненного, душноно пространства, наполненного приглушенным бормотанием заключенных. Когда Илья шагнул в дверь, все глаза обратились к нему. Шепоты летали в воздухе, но они прекратились, как только он встретился с ними взглядами. Мари стояла у входа, ее глаза сканировали комнату. Она не сказала ни слова, но ее присутствие требовало тишины. «Возвращайся на свое место», — наконец сказала она, ее тон был таким же властным, как и всегда. «И я не ожидаю больше никаких помех. Я приняла решение». Илья пошел к своей койке, тихий ропот заключенных вокруг него продолжался, но на этот раз он не мог заставить себя беспокоиться. Его тело болело, а разум все еще был затуманен гневом, который его охватил. Все, что он мог сделать, это лечь и отдохнуть, закрыть глаза и на мгновение притвориться, что все это нереально. Но даже когда его тело опустилось на тонкий матрас, в глубине его сознания терзала мысль о том, как Мари смотрела на него в лазарете, как ее ледяной контроль ослабел, пусть даже всего на мгновение.