Часть 8

Дни слились воедино после инцидента. Оцепенение, последовавшее за вспышкой в ​​лазарете, начало исчезать, оставляя после себя затяжной дискомфорт — тихое, грызущее чувство, от которого он не мог избавиться. Когда действие лекарств из капельницы наконец прекратилось, туман рассеялся, и его разум снова начал функционировать, теперь более ясный, но с тяжестью его действий, давивших на него. Первое, что его поразило, был стыд. Он не помнил точного момента, когда напал на Мари, но последствия этого преследовали его. То, как ее лицо исказилось от удивления, крик, который эхом разнесся по стерильным стенам лазарета, и шок в ее глазах — все это теперь было ярко в его памяти. И это вызывало у него тошноту. Он не думал. Он не был самим собой. Он никогда не был тем человеком, который сделает что-то подобное — даже в самых смелых своих мечтах. Но он это сделал. И теперь ему пришлось с этим столкнуться. И вот, после нескольких дней размышлений в тишине, Илья снова оказался в казарме, его мысли были тяжелы, а сердце все еще неспокойно. Остальные его не беспокоили. Приглушенные шепотки стихли после его возвращения. Все они уже знали, кем он был — мятежным заключенным, который оказался втянутым в самую невероятную ситуацию с женщиной, которая командовала каждым их шагом. Но дело было не в них. Дело было в Мари. Он никогда не ожидал, что почувствует себя так. Сожаление было для него чуждым чувством, с которым ему редко приходилось бороться, но сейчас оно давило на него. Он избегал ее. С того случая в лазарете — момента, когда туман охватил его, как зверь, и превратил в нечто, чего он не узнавал, — Илья даже не взглянул в ее сторону. Ни когда она проходила мимо во время переклички, ни когда ее сапоги разносились по гравийным дорожкам двора, ни даже когда другие шептались о ней. Он не мог смотреть ей в глаза. Стыд горел, хуже обморожения под кожей, тихо и настойчиво. Он не был уверен, чего он ожидал от нее: ярости, да. Наказания, конечно. Но она не отомстила — не так, как он думал. Никаких публичных унижений, никаких дополнительных побоев или подобного. Просто тишина. Холодная, резкая тишина. Это выбило его из колеи больше, чем любая пощечина. Поэтому он держался по краям. Он работал. Он потел. Он держал голову низко, даже когда его душа бурлила. Он ненавидел тишину, но он не мог ее нарушить. Пока нет. Но Мари... она заметила. Она всегда это замечала. Было поздно, сумерки сгущались над лагерем. Мужчины возвращались в свои бараки, волоча ноги, тяжесть нового дня давила на кости. Илья держался в конце группы, двигаясь тихо, устремив взгляд в землю. Когда он вышел из-за угла казармы, он чуть не столкнулся с ней. Она ждала. Прямая спина, руки скрещены на груди, та же хрустящая форма облегала ее, как броня. Ее лицо было непроницаемым — голубые глаза, острые под тускнеющим небом. На мгновение он замер, сердце сжалось, словно ожидая удара. Она не двинулась с места. Она просто смотрела на него. «Ты избегаешь меня», — категорически сказала она. Сначала он ничего не сказал, не уверенный, какой ответ не ухудшит ситуацию. «Это не страх, — наконец пробормотал он, полуотвернувшись. — Это… что-то другое». Мари шагнула вперед, преграждая ему путь. «Что еще?» Илья неловко пошевелился. Он чувствовал пульс в горле. «То, что было в лазарете... Я был не в себе». Он сглотнул, сжав кулаки по бокам. «Что бы они мне ни дали — это что-то изменило. Я не знал, что делаю». Он не смотрел на нее, когда говорил это. Его голос был тихим, не умоляющим, не молящим — но и не совсем вызывающим. Просто… усталым. «Я извиняюсь не потому, что вы этого хотите», — добавил он, сжав челюсти. «Я делаю это, потому что знаю, что был неправ». Пауза. Потом: «Мне жаль». Он выдавливал слова, словно гравий сквозь зубы. Они ранили его гордость. Но не так сильно, как воспоминание о ее глазах, наполненных тревогой и отвращением. Мари изучала его, выражение лица было непроницаемым. На секунду Илья подумал, что она может выплюнуть что-то жестокое в ответ. Но она этого не сделала. Вместо этого она едва заметно кивнула. А затем отошла в сторону. «Иди», — просто сказала она. Илья не колебался. Он прошёл мимо неё, сердце колотилось громче любых шагов. Но когда он дошёл до двери казармы, он слегка повернул голову. Она все еще наблюдала за ним. *** На следующий день Илья выскользнул из барака, стараясь не привлекать к себе внимания. Он бродил по лагерю, засунув руки в карманы, его разум все еще кружился. Он не знал, что он ищет, он знал только, что он должен найти что-то — что угодно — чтобы облегчить неприятное чувство внутри него. Его взгляд упал на участок зелени, растущей у стены барака. Это было что-то маленькое, нежное, почти неуместное в холодном, жестоком мире, в котором они жили, — гроздь вялых одуванчиков, их бледно-желтые головки слабо покачивались на ветру. Не задумываясь, он наклонился и сорвал цветы, их стебли были хрупкими в его руках. Он чувствовал вес каждого крошечного цветка, и впервые за несколько дней мир, казалось, замедлился. Его сердцебиение, казалось, синхронизировалось с ритмичным движением его пальцев, осторожно вырывающих каждый одуванчик из земли, хотя он знал, что это было не так уж много. Но это было все, что у него было. Когда он наконец встал, он держал в руках увядший букет. Этот момент казался странно интимным, жест был таким простым, но таким личным, как будто он предлагал ей что-то от себя — что-то настоящее, что-то, что нельзя было исказить или испортить. Мари была недалеко. Он знал, что она будет, всегда, ее присутствие постоянно в этом мире отчаяния. И поэтому, тихо вздохнув, он начал идти к главному зданию, где она будет. Его сердце колотилось с каждым шагом. У него не было плана. Он не знал, что он скажет. Он знал только, что ему нужно попытаться, встретиться с ней лицом к лицу так, как он не делал этого раньше. Когда он наконец увидел ее, стоящую прямо у входа в свой кабинет, с прямой спиной и окидывающую взглядом окружавших ее заключенных с той ледяной отстраненностью, которую он уже слишком хорошо знал, он заколебался. Она не увидела его сначала. И на мгновение он задумался, не стоит ли ему просто отвернуться — забыть об этом, оставить ее в покое и вернуться к скучной, пустой жизни, которой он жил раньше. Так было бы легче. Но он не смог. Он медленно приблизился к ней, все еще сжимая в руках одуванчики. «Мари», — сказал он тише, чем намеревался. Ее взгляд метнулся к нему, непроницаемый, холодный, как всегда. Но что-то мелькнуло в ее глазах всего на секунду — что-то, чему он не мог дать названия. «Что случилось, пленник?» — спросила она резким, но не совсем злым тоном. Илья с трудом сглотнул. «Я... я хотел... предложить вам кое-что», — пробормотал он, чувствуя, как слова выскальзывают из него. Он протянул ей вялый букет, одуванчики резко контрастировали с суровостью окружающего мира. Мари посмотрела на цветы, выражение ее лица было непроницаемым. На мгновение она не взяла их. Она просто уставилась на хрупкий подарок, который он ей подарил. «Что это?» — спросила она, и ее голос стал чуть тише. «Я... не знаю», — честно ответил Илья, слегка поникнув плечами. «Я просто... хотел что-то сделать». Долгое время были слышны только шум ветра и далекий шум лагеря. Илья затаил дыхание, ожидая, что она заговорит, отвергнет его, скажет ему оставить ее в покое. Он не был уверен, почему он думал, что это сработает — он даже не был уверен, имеет ли это вообще какой-либо смысл. Но затем, к его удивлению, она протянула руку и взяла одуванчики из его рук. Ее пальцы слегка коснулись его пальцев, и Илья замер. Простого прикосновения было достаточно, чтобы по его спине пробежала дрожь. Ее глаза встретились с его взглядом, все еще острым, но теперь в них было что-то более мягкое. «Не думаю, что это что-то меняет», — тихо сказала она, хотя резкость в ее голосе немного смягчилась. «Но... спасибо». Илья кивнул, не зная, что сказать дальше. И когда она повернулась и ушла, он не мог не почувствовать, как внутри него зашевелилась маленькая, тихая надежда.