Часть 9

Он снова стоял в ее кабинете. Знакомый холод комнаты не изменился — стены настолько голые и пустые, что они отдавались эхом, пол выскобленный до блеска, что не имело смысла в таком месте. Пахло бумагой, сталью и чем-то слегка цветочным, на что Илья сперва не обратил внимания. Тишина давила, когда Мари закрыла за ним дверь с тихим щелчком . Она ничего не сказала, только махнула рукой в ​​сторону пола, словно говоря: « Ты знаешь, что делать». Илья стиснул челюсти и кивнул. Он не спросил, что использовать на этот раз. Она, скорее всего, сказала бы ему использовать собственную шкуру, была б ее воля. Когда он наклонился, чтобы начать, что-то привлекло его внимание. Ваза — граненый хрусталь, тяжелая и элегантная — возвышалась на подоконнике. Солнечный свет угасающего дня проливался по ее поверхности, улавливая воду внутри и рисуя короткие отблески на стене. Но его внимание привлекла не ваза. Это были цветы. Полные, идеальные цветы — розы, лилии, что-то нежное и белое, названия чего он не знал. Букет выглядел так, будто его место в саду или, может быть, на свадьбе. Не здесь. Не в этом месте. Не в ее офисе. Его сердце немного сжалось. И тут, непрошено, пришло воспоминание о вялой горсти одуванчиков, которую он неловко протянул ей несколько дней назад. Они выглядели жалкими даже в его руках, сморщенные солнцем и отчаянием, если не сравнивать с этим пышным букетом. Она взяла их с непроницаемым лицом, ничего не сказала, и с тех пор он их не видел. Но это… «Это что-то новое», — сказал он вслух, стараясь, чтобы его голос не звучал так горько, как он себя чувствовал. Мари подняла глаза от стола, где она листала папку. «Да», — ответила она отрывистым и нейтральным голосом. «Они от моего мужа». Ее муж. Он моргнул. Странный гул пробежал по нему — конечно, у нее был муж. Конечно. Кольцо. Он должен был знать. Но все же. Услышав это — услышав это от нее — он почувствовал что-то, чего не ожидал. «Оу», — Затем добавил, стараясь не прозвучать слишком горько: «Так вот кто держит вас в цветах». Мари подняла бровь. «Это тебя удивляет?» Он пожал плечами, губы скривились в нечто среднее между ухмылкой и гримасой. «Наверное, я просто подумал, что такая, как вы, не нуждается в мужчине». Она не ответила сразу. Просто изучала его этим холодным, оценивающим взглядом. В комнате снова стало тихо. Затем она заговорила почти небрежно: «Мой муж — комендант. Клаус Кляйнерман». Слова были словно удар под дых. Илья медленно выпрямился, все еще держа тряпку в руке, сердце замерло. « ваш муж — Клаус ?» Она кивнула один раз. Он рассмеялся — резко, горько, с оттенком недоверия. «Ну. Замечательно. » Мари ничего не сказала. Ее взгляд был устремлен на него, но теперь он был непроницаем. Илья покачал головой, отступая на несколько шагов. «Этот человек…» — он замолчал, пытаясь подобрать слово. «Он тиран. Вы же знаете это, да?» Что-то мелькнуло в ее выражении лица, быстрое и слабое, как ветерок. «Ты его не знаешь». «Я не хочу его знать», — пробормотал Илья, и ухмылка вернулась как маска для более глубоких чувств, бурлящих внутри. «И я не могу себе представить, как вы это делаете». Он снова взглянул на цветы. «Полагаю, тирания покупает хорошие розы». Ее рука резко захлопнула папку. Звук прорезал воздух. «Я не спрашивал твоего мнения, заключенный». Ее голос был тихим, но твердым, каждое слово — острым как бритва. Илья посмотрел на нее, и сарказм медленно исчез с его лица. Они долго смотрели друг на друга, и что-то недосказанное повисло между ними, как дым, — обида, любопытство, какая-то странная, пульсирующая энергия, которую никто из них до конца не понимал. Он снова повернулся к полу. И начал тереть. Пока он водил тряпкой по полу, его мысли блуждали. Он ничего не мог с собой поделать. Слова все еще звенели в его ушах. Клаус Кляйнерман. Комендант Аушвиц. Муж Мари. Он видел этого человека всего несколько раз, но каждый раз оставлял след. Высокий, с острыми плечами, всегда в безупречной форме вермахта. Илья помнил, как одно лишь присутствие этого человека заставляло замолчать каждое дыхание на плацу. Даже охранники напрягались, когда проходил Клаус. Его глаза были бледными, почти бесцветно-серыми, как небо перед снежной бурей — бесчувственными, бесстрастными. И этот мужчина делил постель с Мари? У Ильи все перевернулось с ног на голову. Он попытался представить это. Клаус возвращается домой, его ботинки эхом разносятся по коридорам. Мари стоит в дверях, все еще в своей черной форме СС, скрестив руки. Будут ли они вообще говорить? Предложит ли она ему чай? Встанет ли она на колени у его ног, как другие офицеры шептались о своих женах? Он не мог этого видеть. Он не хотел этого видеть. Но образ продолжал расти, болезненный и яркий — она, в их доме, в его объятиях. Может быть, тем же голосом, которым она отдавала приказы Илье. Может быть, тише, покорнее. Может быть, нет. Он не знал, какая мысль вызывала у него большее отвращение. Он всегда предполагал, что Мари живет одна в какой-то суровой, холодной квартире, пишет отчеты при свечах. Он никогда не представлял ее с кем-то — привязанной к кому-то. И теперь он не мог перестать представлять это. Он снова посмотрел на вазу с цветами. Они не принадлежали этому месту, как и Мари тоже не совсем принадлежала. Не совсем. Не полностью. Она была частью машины, да, но было что-то за ее глазами, что не соответствовало жестокости, которую она так хорошо носила. Что-то глубоко зарытое, за идеальными пуговицами и отработанными угрозами. И теперь этот образ — его , Клауса — вытеснял все остальное. Илья сильнее вдавил тряпку в пол, размазывая грязь на чистые пятна. Это не его дело. Она не была его чем-то. Но все же… ему была ненавистна сама мысль о том, что этот мужчина прикоснется к ней.