Часть 11

Илья работал вместе с несколькими другими заключенными, его руки были мозолистыми от долгих часов труда. Холодный ветер кусал его кожу, но он почти не замечал этого. Воздух был тяжелым от запаха пота и отчаяния, и каждый шаг, казалось, затягивал его все глубже в грязь. Его усталые глаза метнулись в сторону Мари, которая проходила мимо, ее взгляд был острым и пронзительным. «Двигайся!» — рявкнула она на него, не сбавляя шага, и ее голос перекрыл ропот других заключенных. Илья пробормотал себе под нос, едва ли достаточно громко, чтобы кто-то услышал, но достаточно громко для нее. «Да, конечно... Муж наверное не дает». Глаза Мари метнулись к нему, сузившись на мгновение. «Что ты сказал?» Илья быстро скрыл свое раздражение под пустым выражением лица, расправив плечи, притворяясь невинным. «О, ничего», — сказал он спокойно, качая головой. «Это я Грише». Ее взгляд метнулся на Гришу на короткое мгновение, а затем снова на Илью. Тишина между ними была напряженной, ее взгляд пронзал его насквозь. Она закатила глаза в раздражении, явно раздраженная его отношением. «Ты идиот», — пробормотала она и, резко повернувшись, зашагала прочь, ее ботинки резко щелкнули по гравию. Илья смотрел ей вслед, ухмылка играла в уголках его губ. Он не был уверен, почему он так нажимал на ее кнопки — просто это было что-то приятное среди всего остального, что было неправильно. Но когда она ушла, его веселье угасло, и он вернулся к работе. День был необычайно холодным, и воздух был густым от запаха чего-то неладного. Никто не говорил об этом напрямую, но шепота среди заключенных было достаточно: что-то пошло не так в газовых камерах. Произошла утечка, и газ, который обычно был столь смертелен для заключенных, начал просачиваться в остальную часть комплекса. Атмосфера была напряженной, тяжелой от скрытого страха, пока лагерные власти спешили перевести заключенных в другое место. Никто не знал, как долго продлится утечка или насколько она была опасна на самом деле, но их переводили ради их же безопасности. Мари стояла в дальнем конце комплекса, выкрикивая приказы охранникам, ее лицо было сосредоточенно. Она была бледной, ее обычные острые черты лица потускнели от истощения. Сначала она не заметила, как начали проявляться симптомы — головная боль, головокружение, тошнота, — но вскоре их стало невозможно игнорировать. Ее дыхание участилось, кожа стала липкой, а зрение затуманилось. Когда земля под ней, казалось, сдвинулась, она пошатнулась, ее ноги подкосились. Она бы упала, но пара сильных рук подхватила ее. Она моргнула, дезориентированная, ее голова закружилась, когда она почувствовала, как ее поднимают, прижимая к твердой груди. Илья. Она попыталась оттолкнуть, протестовать, но ее тело было слишком слабым, газ все еще кружился в ее кровотоке. Сквозь дымку она могла различить только очертания его лица, выражение его лица было нечитаемым. Его руки были твердыми, держащими ее со смесью настойчивости и чего-то еще — чего-то, что она не могла точно определить. Она чувствовала, как ее уносит от утечки газа, его хватка крепче обнимала ее, пока он двигался сквозь хаос лагеря. Вскоре она уже лежала на койке в лазарете, ее глаза, дрожа, открылись от резкого света голой лампочки над головой. На мгновение она не могла вспомнить, что произошло, только то, что что-то было не так, что-то, что она не могла понять. Ее тело было тяжелым, вялым. Когда ее взгляд наконец сфокусировался, она увидела Илью, сидящего рядом с ней, его глаза были настороженными, но далекими, как будто он боялся подойти слишком близко. Ее охватило смятение, когда она увидела, как он держит ее — его руки все еще на ее руках, словно готовые поймать ее, если она снова упадет. Холодность, которая всегда была свойственна их взаимодействию, казалось, рассеялась в пространстве между ними. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не прозвучали. Илья наблюдал за ее борьбой, сжав челюсти, затем медленно убрал руки, расстояние между ними увеличивалось. «Ты... Тебе было плохо», — сказал он хриплым голосом. «Газ, я... я не знал, что еще делать». Мари моргнула, пытаясь понять его слова, его прикосновения. Это был не тот Илья, которого она знала. Он всегда был дерзким, холодным. Всегда саркастичным, всегда отстраненным. Она не могла примирить эту его версию с тем, кто держал ее — даже спас ее. Ее глаза сузились, не зная, что сказать. Она почувствовала проблеск чего-то — обиды, может быть, или благодарности? Она не была уверена. Но она долго молчала, просто смотрела на него, ожидая, что он объяснит ту мягкость, которую она увидела в его глазах. Наконец она нарушила тишину одним коротким вздохом. «Почему?» Илья ответил не сразу. Он поерзал на своем месте, избегая ее взгляда, не зная, как объяснить всю сложность только что произошедшего. Но в тишине, которая наступила между ними, ему наконец удалось заговорить. «Иногда... я не знаю, почему я что-то делаю», — пробормотал он, на мгновение встретившись с ней взглядом, прежде чем снова отвернуться.