Часть 25. Вот тебе огонь

– Я больше не хочу играть на таре, – объявила Ава на следующее утро. Эрик, сидевший над каким-то очередным хитроумным чертежом и, как водится, целиком погруженный в процесс работы, не обратил на ее слова ни малейшего внимания. Девушка молча кивнула сама себе и взялась за метлу и за мокрую тряпку: пыли (вернее, песка) сюда каждый день налетало столько, что убирать приходилось постоянно. Отличный предлог, чтобы отказаться от визита к музыканту, которого сам Мастер считает лучшим учителем для своей приемной дочери, верно? И она с остервенением мела и мела, выскребая из углов каждую былинку, а потом терла и терла: и пол вдруг оказался очень грязным, и – вот неожиданность! – окна, и подоконники тоже, конечно, необходимо было как следует выскоблить, да и кухонный шкаф и полки не уберут себя сами... – Тебе не пора ли выходить? – услышала она вдруг спокойный голос за своей спиной и резко обернулась. Эрик стоял в проеме кухонных дверей; на нем была светлая туника свободного покроя, в руках он держал моток шелка. – Заодно отнесешь вот эти нитки, Дауд просил меня передать ему для новых струн. Ава смущенно отложила тряпку – отчего-то ей вдруг стало неприятно, что он видит ее с грязным лоскутом, хотя такое зрелище было для него вполне привычно – и вдруг поймала себя на попытке пригладить волосы. Дома она бурки не носила: Эрик уже давно объяснил ей, что там, откуда он родом, все женщины ходят без чадры, и потому он не будет требовать от нее покрывать голову, если только этого не захочет она сама. Заметив самоуправство своих пальцев, девушка тут же отдернула руки от локонов, будто обожглась, и завела их за спину, от греха подальше. – Куда, Бабá? Сейчас самое жаркое время, и на огород идти еще рано, – возразила она. Он нахмурился: – Шутка неуместна. Тебя ждет мастер Дауд. – Я же предупредила тебя, что не хочу с ним заниматься! – ответила она; неожиданно для нее самой в ее голосе прорезалась почти капризная нотка, которой он не слыхал с самого их переезда. Выражение Эрика не изменилось, но воздух в комнате как будто сгустился и потяжелел. – Что ты сказала? – переспросил он очень тихо. – То, что ты слышал. Я больше не пойду к нему. – В чем дело, Ава? Дауд чем-то обидел тебя? Не бойся, расскажи мне, дитя мое, – вдруг мягко предложил Мастер. Девушка совсем не ожидала такой реакции, готовясь встретить бурю, но заботливая фраза с первых же камней разрушила стену, которую она начала было возводить. Ей стало так совестно, что она опустила глаза, не в силах выдерживать проницательного и слегка обеспокоенного взгляда. Неужели он решил, что старый музыкант мог обойтись с нею недостойно? Какой позор! Теперь, возможно, мастера поссорятся друг с другом, и это будет ее, только ее вина... – Нет, Бабá! Нисколько! – поторопилась она уверить его в обратном. – Мне просто... Ну как объяснить ему, что там произошло? Передать вопрос Дауда немыслимо, сообщить о своей реакции на него невозможно. Да и было бы что сообщать: она ведь и сама не понимает, что с ней творится! А зеркало? Не говорить же, что она опять начала вертеться перед ним, точно та пустышка, какой была раньше? Этак, чего доброго, он подумает, что его ученица тоскует по старым временам, а она ненавидит их всей душой и делает все, чтобы их забыть... – Просто мне не нравится тар, – буркнула она, уставившись себе под ноги. – Это совсем не мой инструмент! Его пальцы ухватили ее за подбородок и потянули кверху; в янтарных зрачках, от которых было никуда не деться, читалось явное осуждение. – Ханум, – строго проговорил он. – Чего ради ты так бездарно лжешь мне? Ох, нет. Нет, нет, нет! Она сделала только хуже, совсем все испортила. Как же долго не слыхала она этого обращения, и вот, пытаясь избежать постыдных признаний, доигралась до того, что он снова презирает ее. И все же даже сквозь стыд пробивалось странное удовольствие от ощущения твердых подушечек пальцев на ее щеках. – Пожалуйста, не зови меня так, – жалобно попросила она. – Я – Ава! – Как могу я называть Авой девочку, которая выдумывает ерунду, ленясь открыть для себя новый диапазон? – упрекнул ее он резонно, но подбородок отпустил и даже отошел к окну. – И которая при первой же трудности с незнакомым инструментом пытается переложить на него ответственность за свои страхи? – Я вовсе не ленюсь! – вскинулась она. – И у меня нет никаких страхов! (По крайней мере, тех, о которых толковал он.) – Так докажи мне это! – раздраженно отозвался Эрик, по-прежнему глядя в окно. – Я смогу помочь, если тебя напугает какой-то человек, но никогда не позволю своей ученице спасовать перед струнами! – Но может же мне быть не близок какой-то стиль? И не обязана же я, в конце концов, любить все струнные на свете? Он резко обернулся, и глаза его сверкнули внезапным гневом: – Ах, не обязана?! Если ты действительно любишь, то принимаешь все. Иначе это не любовь, а самообман! Или я напрасно читал тебе вчера диалог Федра с Сократом? Да как же ты не уразумеешь, что, исполняя какую угодно музыкальную фразу, мы стремимся не к ней самой, а к зерну абсолютной музыки, лежащему в ее основе? Неужели же я тщетно твердил тебе изо дня в день, что музыкальные, да и прочие сочинения говорят с нами не столько своими мотивами, сколько самим присутствием содержащегося в них искусства? Музыка греческая, персидская, дальневосточная, европейская – это же на протяжении многих столетий одно и то же, единое и неделимое число. Это утверждение об истинной красоте, не разложимое на отдельные слова! И когда крупица этой красоты входит в состав любой сложной смеси, она перевешивает все элементы этой смеси, становясь самой ее сутью! – Но если суть одна – зачем изучать и любить разные элементы? Достаточно и одного! – дерзко воскликнула девушка, сознавая, что терять уже нечего. – Потому что, когда любишь, хочешь наблюдать любимое в разных его проявлениях, как в разных зеркалах, а не в одном-единственном варианте. Потому что любить – это стремиться сотворить разнообразие посреди монотонности, разбить сад посреди пустыни, зажечь огонь посреди тьмы. Потому что любовь никогда не ограничивается одним путем, а, наоборот, ищет перепутья многих дорог! – А если мне не нужны все эти дороги? Если мне хорошо и на одной-единственной? Он стукнул кулаком по стене, оставив посреди белоснежного пространства серое пятно; высохшая на солнце краска пошла трещинами, и порошок от нее посыпался на пол, только что приведенный девушкой в идеальное состояние. Но оба даже не заметили этого. – Ты закрываешься в своей раковине, как улитка? Ты не хочешь узнавать новое? Ты не принимаешь тара? Значит, у тебя нет и подлинного влечения к скрипке. Значит, я ошибся в тебе, значит, ты самозванка, значит, твое имя не заслужено и ничем не оправдано! – Бабá! – крикнула она, умоляюще протянув руки – но даже сейчас любовалась огнем, о котором он говорил и который пылал в прорезях маски. – Не желаю больше тебя слушать, Ханум. Занимайся, чем хочешь – мне нет до этого ни малейшего дела, – бросил он, устало махнув рукой, и направился к выходу. – Я пойду, пойду к господину Дауду, пойду прямо сейчас! – забормотала она, не в силах вынести ни секундой дольше этого болезненного противостояния, основанного на чистом недоразумении. – И я... я, правда, соврала тебе, Бабá. Я ведь полюбила тар. Правда, полюбила, и очень хочу научиться, только я немного... устала. Эрик вздохнул, затем, приблизившись к ней, медленно приложил руку к ее лбу, и она прикрыла глаза, всем существом ловя благословенную прохладу. – Ты вся горишь, дитя мое, – проговорил он уже совсем другим, куда менее сердитым тоном. – Ава, я знаю, что тебе трудно, знаю, что переучиваться с одной манеры на другую тяжело, но из-за этого ты все-таки не должна лишать себя того, что предназначено тебе по праву рождения. И прежде всего – не должна лгать себе самой. А теперь иди-ка ополосни лицо свежей водой и ступай скорее: ты действительно опоздаешь, если не поспешишь. И смотри не забудь передать мастеру шелковые нити. ______________________________________________________________________________ ...И мне приснился сон. Мне снилось, что наступил вечер, и я покинула уютный зеленый сад, полный цветов и фруктов, вышла за пределы оазиса и шагаю вперед по каменистой тропе, каким-то чудом проложенной посреди бескрайней пустыни. Мне снилось, что тропа эта извивается среди высоких оранжево-лиловых барханов, и я стараюсь ставить ноги ровно на камни, чтобы не ступить случайно на раскаленный песок, который, впрочем, уже постепенно начинает остывать. Вскоре мне становится холодно, ибо ночью температура в Дашт-е Лут опускается очень низко, хотя днем может дойти даже до 70 градусов по Цельсию. Я кутаюсь в легкую накидку, но она не спасает от ветра, пронизывающего, словно на горной вершине, хотя, к счастью, и не такого сильного, как там. Мне снилось, что тропа поднимается на гребни дюн, и сбегает к самым глубоким провалам между ними, и, чтобы оставаться на ней, я вынуждена постоянно забираться наверх и спускаться, и снова карабкаться к гребню. И мне снилось, что, запыхавшись, я наконец останавливаюсь на краю последней дюны и вижу, что прямо под нею открывается огромная круглая долина, где я различаю темные скалы причудливых форм, точно расставленные мистической силой в определенном порядке. Они расходятся лучами от центра долины к ее краям, а в самой середине стоит рукотворное сооружение под серебряным куполом, отражающим лунный свет. Мне снилось, что тропа выводит прямо ко входу в эту долину, а в конце тропы меня ждет высокий, очень высокий и очень худой человек, который с ног до головы закутан в черные одежды, развевающиеся на сильном ветру. Откуда-то я знаю, что его зовут чертежником пустыни, а еще геометром песков. Лицо этого человека покрыто белой маской, и я не вижу под нею не только его черт, но даже и глаз, словно он держит свои веки наглухо запертыми, как окна нежилого дома. А мне снилось, что я двигаюсь навстречу геометру, он же не делает в мою сторону ни шага, но маска его обращается ко мне. Когда же я оказываюсь прямо перед ним, из-под маски раздается голос, сделанный из того же материала, что и купол здания: – Ты задержалась. Звезды уже давно взошли и готовятся нисходить. – Дорога была длинной и трудной, – оправдываюсь я, но он не слушает меня, а спрашивает: – Нравится ли тебе мой звездный город? – Город? – удивляюсь я. Перед нами – лишь странные фигуры мрачных каменных глыб над широким песчаным ковром. – Да, – отвечает он. – Это самый совершенный город на земле – здание мира – миро-здание, воспроизводящее своим рисунком алмазное ожерелье космоса. – Но почему ты называешь его звездным? – недоумеваю я. – Я образовал его из некогда упавших на землю осколков небесных тел. Улицы города вычерчены согласно ходу лучей ночных светил. В его центре находится храм Великого Солнца, а все остальное располагается относительно этого храма. Смотри же, как безупречны линии моих скал, как безмятежен их покой. – Но они же темны и безжизненны! – Зато абсолютно идеальны. – Зачем нужен идеал, который не дышит? Зачем космическим огням застывать в камнях, пусть и организованных согласно чертежу? – Небесные тела, выстроенные во фразы, превращаются в знаки космоса на земле, – поясняет он. – Но фразы должны говорить, а они молчат! – Нет, они говорят миру о моем замысле. – А говорят ли они о том, откуда пришли? Остаются ли они по-прежнему знаками космоса? И тут мне снилось, что в глазницах маски веки внезапно поднимаются, и я оказываюсь под прицелом сверхчеловеческих солнечных глаз. Он испытующе смотрит на меня и медленно произносит: – Да, ты права. Чтобы обрести силу и сообщить земному миру речь высшего бытия, они должны воспламениться вновь, как в сферах, откуда спустились. Но для этого им нужно вернуть небесный огонь: только тогда они смогут родиться заново и заговорить с миром. Хочешь ли ты взять огонь – для себя и для них? – Но зачем тебе для этого я? – Ты – голос, который способен их зажечь. Я же лишен голоса, ведь у меня нет тела. Но огонь передать тебе я сумею. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Но мне нравится, как звучат твои слова. И я согласна. Мне снилось, что он поднимает руку к небесам в призывном жесте, а я следую за нею взглядом и вижу, как от необычайно крупного, самого яркого созвездия отрывается медовое яблоко метеорита и летит прямо к нам. Он же приказывает мне: – Подставь ладонь! И мне снилось, что, когда я доверчиво протягиваю руку, пылающий небесный плод, пропоров ночной воздух, падает прямо на мою ладошку и обжигает кожу и плоть до самой кости. Мне хочется избавиться от него, сбежать, выбросить непрошеный дар, но человек в маске не позволяет этого сделать, стоя на моем пути. И звездный жар впитывается в мои мышцы, проникает в мою кровь, растекается по моим венам, точно кипящий сладкий мед по божественному древу викингов, о котором рассказывал мне когда-то – очень давно, три жизни назад – мой родной батюшка. – А теперь пой! – приказывает он мне. ...И мне снилось, что я послушно раскрываю рот, и из него вырываются на волю языки медового пламени, а мрачные скалы вокруг нас озаряются его отсветами. И сама я загораюсь, как факел, от собственной песни, но даже и в огне продолжаю петь. Языки пляшут и пляшут, сплетаясь друг с другом и расходясь снова, а он говорит: – Пой! И повторяет, точно опасаясь, что я все же прервусь, повторяет настойчиво, властно, почти безумно: – Пой, мой ангел музыки! Пой еще! Пой для них! Пой для меня! Пой! ...А мне снилось, что теперь я горю целиком, горю, но не сгораю, как терновый куст в древней легенде; что мне больно, и страшно, и жарко, как не было никогда в жизни, но я все пою и пою, из последних сил следуя его воле и зная, что вот-вот это пение спалит меня дотла. И он вдруг оказывается совсем рядом со мной, рискуя обжечься, и бестрепетно сжимает меня – меня, пылающее слово-музыку – в своих объятьях. И мне снилось, что камни – в геометрическом порядке расставленные им мертвые камни – вдруг начинают лучиться собственным светом, преображаются в огромные алые и золотые лилии и, нарушая его стройный проект, легко взмывают в воздух, кружатся в нем, а темная неподвижность превращается в фигуры дивного танца. Они звенят и танцуют, танцуют и звенят, и я понимаю, что они зовут меня присоединиться к ним в этом буйном, но гармоничном движении. Но я не могу – ведь я сама стала теперь костром, а костер не способен взлететь, он способен только посылать искры к небу. И тогда мне снилось, что геометр вдруг наклоняется ко мне и ловит губами срывающийся с моих губ пламень. Желанная прохлада в тот же миг окутывает меня в самом сердце невыносимого жара. Я  приникаю к его горькому, твердому, милому рту, и ощущаю, как вливается в меня тихое веянье, позволяющее мне наконец-то подняться ввысь – к мириадам поющих светил. И вот я лечу, пою и пламенею, уже не чувствуя никакой боли, а только бесконечную, беспредельную радость. Но его я больше не вижу, ибо он истек серебряным водопадом в мои раскаленные недра; он расплавился, чтобы подарить мне отдохновение; он отрекся от своей мечты создать идеальный город мертвых, чтобы я могла танцевать среди живых. _________________________________________________________________________ – Ты сегодня поздно, – добродушно заметил старый мастер. – Тар заждался тебя. А может, ты предпочитаешь отдохнуть от учебы и поиграть на скрипке? Она у меня тоже найдется, если нужно. Но Ава замотала головой. Как бы она ни притворялась перед Эриком, больше всего на свете ей хотелось опять прикоснуться к шестиструнному инструменту. И, пожалуй, даже если бы не их ссора и не его настойчивость, она бы все равно в конце концов вернулась в этот дом. Взяв в руки тар и смычок, девушка начала задумчиво водить им по струнам, следуя наставлениям Дауда, но мысли ее были далеки от его слов, и мелодия колебалась вместе с сомнениями. – Что у тебя на сердце, дитя? – спросил наконец музыкант, заметив ее рассеянность. – Поделись со стариком, авось станет легче. – Скажи, господин мой, – обратилась к нему девушка, – отчего тар будит во мне столько новых и непонятных мне чувств? Скрипка этого никогда не делала. – Тар – весьма древний инструмент, Ава. Он веками вбирал в себя смех и слезы, тоску и отраду игравших на нем людей. Ведь сами по себе фигуры и интервалы, собственно – лишь математические формулы. Но, чтобы возникла игра, нужно что-то еще. Нужен играющий человек, со своей волей и со своими страстями. И вот ты, берясь за смычок, переживаешь долгий опыт всех тех, кто делал это до тебя. Тар ведь куда откровеннее скрипки. Он – точно зеркало, в котором ты вчера наблюдала себя саму. А здесь ты наблюдаешь в нем не только свою, но и чужую природу. Но в конечном итоге природа эта общая – человеческая. – Это... не всегда приятно. А иногда даже... стыдно. И страшно, – призналась Ава. – Да, ведь не все, кто играл на таре, были так же чисты в своих помыслах, как ты, дитя, – улыбнулся старик. – Я была совсем другой, – внезапно решилась девушка, не желая, чтобы столь почитаемый Эриком человек думал о ней лучше, чем она того стоит. – Господин Дауд, я вовсе не чиста, совсем напротив. Я родилась среди дурных людей и росла под их влиянием. Но из них всех я оказалась самой испорченной. Я... я упивалась чужой болью, болью ни в чем неповинных жертв. Мне казалось, что они существуют на свете только ради моего развлечения. Я погубила своего единственного друга. И я даже хотела погубить своего... своего нынешнего отца... За то, что он... за то... Она осеклась, сглотнув. Ей только сейчас пришло в голову, что история их побега началась с ее неловкой, детской попытки по-женски околдовать Ангела Рока своим танцем в дворцовом саду. Аве было трудно отважиться посмотреть в глаза Дауду после такой исповеди, но, когда она все-таки это сделала, то с изумлением увидела, что лицо старика приняло еще более доброжелательное выражение, насколько это было возможно. Он не задал ей ни единого вопроса о ее прошлом, а вместо этого поинтересовался: – «Нынешнего отца»? Что ты имеешь в виду, дитя? – Ты, должно быть, не знаешь, но Поющий в горах на самом деле – не отец мне по крови. Он взял меня в ученицы и удочерил, после того как мы... после того как я... Словом, когда мы убежали от тех людей, которые хотели, чтобы я была злой и жестокой, и скрывали от меня настоящую музыку. – Да, он говорил мне, что ты – не его родной ребенок, но что он заботится о тебе вот уже три года, – задумчиво протянул Дауд. – Я сама не верила своему счастью, когда он позволил мне называть его отцом, которого у меня на самом деле никогда не было. Я глубоко почитаю его: он поет и играет, и он спас меня от самого страшного моего кошмара. Он избавил меня от зверя, пожиравшего меня изнутри... И моя благодарность ему никогда не будет достаточной. Но только... – Но только... – повторил эхом старый музыкант. – Но только твой тар возвращает мне что-то, от чего я уже навсегда надеялась освободиться. И я боюсь этого, господин мой. Я так этого боюсь... – Чего именно ты боишься, Ава? – Я не хочу, я не могу позволять себе чувствовать слишком много. Потому что я знаю, как эти чувства разрушали когда-то тех, кто меня окружал, – выпалила она и опустила руки. Инструмент растерянно лежал на ее коленях, не понимая, за что его оставили раньше привычного срока. Пауза давила на ее плечи, как коромысло с полными ведрами. Она уже ждала, что Дауд скажет, что она совершенно права, захлопнет ворота перед ее носом и заставит уйти обратно, в привычный и безопасный сад, к ее отцу. Но реакция старого мастера была совсем иной: – Скажи, неужели пустыня для нас здесь была бы лучше оазиса? – Конечно, нет, господин мой, – возразила она сразу же, не понимая, к чему он клонит. – Но разве ты не знаешь, что оазис возможен лишь там, где есть вода? А ведь вода способна уничтожать целые поселения. Но разве из-за этого ты откажешь в ней тому, кто просит пить? – Я привыкла терпеть жажду, лишь бы не упиваться болью... – пробормотала неуверенно Ава. – Не сомневаюсь в этом – у тебя был отличный учитель. Наверняка ты терпела довольно долго, пока он не доставал бурдюк и не утолял твоей потребности в необходимом. А он, подавая тебе пример выносливости, терпел всякий раз еще дольше и мучился гораздо сильнее. Но вот вопрос: кто же давал напиться ему самому? ________________________________________________________________________________ Жасмин, очевидно, сговорился с таром, а их обоих, в свою очередь, настроил соответствующим образом старый мастер. Не могло быть иных объяснений этому одуряющему, всепроникающему аромату, который принялись вдруг источать созвездия крохотных белых цветков. Ава разбаловала их поливками, словно нежная мать, несмотря на все усилия, предпринимаемые Эриком, чтобы строго ограничить их рацион. И теперь они благоухали изо всех сил; запах кружил ей голову, без приглашения врывался даже в ее скромную, аккуратную спаленку, затопил весь сад. Цветы совсем потеряли берега, и девушка тоже стремительно их теряла. Она больше не просила Мастера освободить ее от занятий с Даудом, а наоборот, ходила к тому все охотнее и познавала тар все глубже. Они уже не обсуждали личных вопросов, но старый музыкант на все лады расхваливал ее новое умение, которое развивалось с каждым днем. Она пользовалась любым предлогом, чтобы сбежать от Эрика на огород, к колодцу, в деревню, ибо смотреть на Мастера в последние дни стало невыносимо, почти как на солнце. И в то же время – что бы она ни делала, на что бы ни отвлекалась – он постоянно стоял перед ее глазами, и почему-то в видениях наяву это был не Бабá, но Ангел Рока: всякий раз она словно заново переживала моменты их самых первых встреч. То Ава созерцала свое знакомство с ним, когда она – чудовище в детском обличье – впервые в жизни узрела то, что можно было назвать красотой. Она снова и снова наблюдала эту картину: вот его вводят в зал заседаний, и она видит сначала грацию, жест, порыв, а потом уже лунную маску, и черный плащ, и гриву цвета воронова крыла. То ей мерещилось, как она выклянчивает у него уроки, и чем настойчивее она просит, тем менее он склонен ей потакать. Она разбивает костяшки о его вечно замкнутые двери, они преследуют ее во сне, и наконец глубокий голос предупреждает ее: «Неблагоразумно столь настойчиво призывать Ангела Рока, принцесса. Он ведь может и в самом деле поверить, что его ждут». Но ей важен не столько смысл его слов, сколько звук, серебряное сияние, отсвет чего-то неизмеримо большего, чем он сам – и она не обращает внимания на предупреждение. То ей представлялось, как, вновь даровав ей зрение после временной слепоты, он первым проникает в ее глаза: в черной тунике он стоит над нею, скрестив руки, и янтарный взор исполнен ласковой иронии и снисходительного упрека. Тогда она еще не знает, что взор этот золотой монетой навсегда отпечатается на ее сетчатке, что она будет жить и дышать ради того, чтобы он никогда не покидал ее, но даже если бы он сделал это, то она все равно продолжала бы его видеть, вот как сейчас, когда он в саду, а она в доме, в деревне, у старого Дауда... ...Итак, Ава избегала Мастера. Но, что удивительно, она заметила, что и он, в свою очередь, после памятной ссоры точно так же избегает ее. Стоило ей войти в кухню или в кабинет, когда Эрик там находился, как он тут же вставал, коротко сообщал что-то, связанное с практическими делами, и удалялся, даже не удостоив ее пояснением, куда именно уходит. Больше не было чтений по вечерам: он объявил ей, что в ближайшее время будет слишком для этого занят, а чем занят, предпочел не уточнять, и Ава, конечно, не спрашивала. Уроки мало-помалу свелись к письменным заданиям, которые он пунктуально оставлял ей на столе в кухне – иногда она даже не встречалась с ним с утра, а лишь находила списки того, что ей следовало выучить, тексты на разных языках, начертанные специально для нее изящным косым почерком, нарисованные геометрические фигуры для описания, каверзные математические и философские вопросы, на которые нужно было придумывать ответы. Они уже даже не обедали вместе, пересекаясь лишь за ужином, с тем чтобы сразу же после него разбежаться по разным помещениям. И это неожиданно стало тяготить Аву: если в первые дни игры на таре ей было довольно и воображаемых образов из прошлого, то теперь вдруг нестерпимо захотелось очутиться рядом с нынешним Эриком, дышать одним с ним воздухом и ощущать его дыхание. К тому же, одно дело прятаться самой, а совсем другое – когда прячутся от тебя. Но по сравнению с Мастером она очутилась в проигрышном положении, ибо он-то при желании мог бы приказать ей не отлучаться. А вот что могла поделать она, если ее покидал он сам? Мастер – не ручной лев, его нельзя удержать. Но его можно хотя бы подстеречь. ...В то утро Ава проснулась необычайно рано. Они и всегда вставали с первыми лучами зари, но в этот день что-то толкнуло ее изнутри, и она поднялась в темноте, задолго до рассвета. Было прохладно; девушка накинула на плечи покрывало из верблюжьей шерсти. Накануне ей не удавалось уснуть допоздна, она тревожно ворочалась, и ожерелье оставило несколько царапинок на ее шее, которые теперь неприятно зудели под грубым волокном, но на подобные неудобства она уже давно привыкла не обращать внимания. Ава вышла из комнаты и тихонько, чтобы не разбудить Мастера, который наверняка еще спал, проскользнула к выходу. Дверь их никогда не запиралась на засов: ни один человек в здравом уме не осмелился бы потревожить покой Поющего. Иссиня-черное небо было усыпано яркими звездными цветами – здесь, в сердце самой жаркой пустыни Персии, они были просто невероятно огромны. Ава обожала те ночи, когда Эрик выводил ее в сад, чтобы учить рисовать небесные карты. Он рассказывал ей про созвездия и объяснял, как составлять маршруты, чтобы не заблудиться в самых диких местах; однако любимым ее времяпровождением было слушать сказочные легенды о древних героях, объяснявшие синтаксис вечных светил. Она замерла на пороге, пытаясь вникнуть в серебряные письмена на ночном листе, однако они ничего не говорили ей сегодня. Звезды при всех своих достоинствах не могли заменить человека. И человек был здесь. Он стоял, наклонившись, у невысокого деревца оливы, которое они вместе недавно пересадили на более затененную сторону дома, подальше от знойных лучей. Олива все еще кренилась вбок, не уверенная, что хочет расти на новом месте, и в этот предутренний час он занимался тем, что устанавливал вокруг нее колышки, клал на них перекладину и бережно подвязывал деревце так, чтобы оно могло стоять ровно. Ава внимательно смотрела на то, как он выполняет эту будничную, совершенно рядовую для них работу. Много раз она уже видела и сейчас наблюдала снова, как он вкапывает палочки в землю, как бережно и аккуратно выравнивает веточки, как протягивает, одна за другой, веревочки им навстречу. Он был в длинной белой тунике, подпоясанной ремешком, без плаща, а на лице, как всегда, белела маска. Наконец он наконец медленно распрямился, от души потянулся и зевнул, точно не Мастер красивой смерти, не Ангел Рока, не отец и наставник, а просто обычный, не выспавшийся мужчина. И в этот же момент случилось что-то странное. У Авы перехватило дыхание. Сердце заколотилось – быстро-быстро, и к вискам прилила горячая кровь. Девушка еще не понимала, что в ней произошло, а ноги сами понесли ее к маленькой оливе. Приблизившись к нему, она не дотронулась до его руки, но позвала, и, когда он, вздрогнув, повернулся к ней, осторожно стянула с себя и накинула ему на плечи свое покрывало. А затем тихо попросила: – Пойдем в дом, учитель. Еще слишком рано. Ты устал, должно быть, замерз... Давай, я согрею для тебя травяной отвар и перечислю тебе вслух имена созвездий, а ты попытаешься уснуть? Его зрачки в изумлении расширились: никогда еще она не говорила с ним столь дерзко, никогда не проявляла столь самовольной заботы. Но в ее голосе, пусть негромком, звучала такая уверенность, точно слова эти нашептывал ей кто-то другой, и он, очевидно, не нашел в себе силы возразить – а может, просто слишком устал – молча кивнул и последовал за нею. Ава сделала, как и сказала: когда Эрик сел на свою узкую и жесткую постель, она устроилась на низкой скамеечке возле него и передала ему чашку с горячим дымящимся напитком, который когда-то, в незапамятные времена, сварил он для нее впервые в шахском дворце. Напившись ее чаю, он лег и, смежив веки, слушал, как она называет, один за другим, рисунки стоящих над домом звезд: «Орион... Плеяды... Персей... Скорпион – музыкальная лодка...» Под ее мерный голос он, кажется, и в самом деле задремал, а она, увидев, что он спит, неслышно покинула его спальню, вернулась в свою комнату и плотно затворила двери. И только тогда, убедившись, что ни щелочки не осталось между ними двумя, села прямо на пол, прикрыла лицо ладонями и наконец-то дала волю отчаянным, безутешным слезам.