Лукас Радзявичюс. Ты мне не нужна или...

Интровертный, холодный, заносчивый — именно таким показался Марии Лукас при первой встрече. Она никогда не любила таких людей. Они её не притягивали — скорее отталкивали. Рядом с ними не возникало ни малейшего желания задерживаться. Всё могло бы сложиться иначе, если бы на их первой встрече — на выставке в Вильнюсском университете, где Мария была одной из организаторов, — он проявил хоть каплю вежливости. — Как тебе выставка? — спросила она. Ей было важно услышать чужое мнение. Вместе с однокурсниками с факультета культурологии она долго готовилась к этому событию. За участие в организации обещали начислить дополнительные баллы в университете. Лукас стоял в чёрной толстовке, с наушниками на шее, разглядывая экспозиции современного искусства с равнодушным, почти скучающим видом. — Нормально, — буркнул он, бросив на неё слегка раздражённый взгляд. Мария не сразу поняла, чем могла вызвать такую реакцию. — Ну прости, что побеспокоила, — бросила она с натянутой улыбкой. — Некоторые называют это «вежливость». Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл. С этого всё и началось. Она его невзлюбила. Ей казалось, что он возомнил о себе слишком много. «Подумаешь, представляют Литву на Евровидении», — повторяла она себе каждый раз, когда видела его или просто вспоминала о нём. Он считал её слишком громкой и чересчур «прямой». Иногда ловил себя на мысли, что в этом есть нечто пугающе притягательное. Но Лукас никогда бы себе в этом не признался. После той встречи они всё чаще пересекались в университете — несмотря на то, что Лукас там даже не учился. Но благодаря Дамианасу, его хорошему другу и однокурснику Марии, их словесные перепалки стали почти ежедневными. Мария любила бросать колкие фразы — просто чтобы задеть Лукаса. Её раздражало, что он всегда оставался холодным и спокойным. Как можно быть таким пофигистом в любой ситуации? — Ты выглядишь как наркоман, — бросила она однажды, когда он смотрел на неё оценивающе, с неизменными мешками под глазами. — Если бы ты не тратила своё время на такую ерунду, может, заметила бы, что мне плевать на твоё мнение, — ответил он с ледяным спокойствием, даже не меняя выражения лица. И так было постоянно. Они вели себя как дети, и даже Дамианас начал понимать: их встречи лучше сократить до минимума. Хотя, учитывая загруженность в университете, это было почти невозможно. Мария всегда ловила на себе его взгляды. Но кроме этого холодного, пронизывающего взгляда, она ничего не видела. С каждым днём их взаимная неприязнь только крепла. Но останавливаться они и не думали. С одной стороны, они ненавидели друг друга. С другой — прекрасно осознавали, что именно эта эмоция странным образом притягивает их друг к другу. Бывали ночи, когда Лукас просто лежал на кровати и слушал музыку. Он не был поклонником современной сцены, но одна-единственная песня засела у него в голове. Она раздражала его своим названием, но мотивы вонзались в сердце, сбивая дыхание. Maria, Maria I tell ya I need ya... Он напевал её почти каждую ночь — только тогда, когда не мог уснуть. А это случалось часто. Режим давно сбился, и нужно было чем-то заполнить тишину. В голову не лезло ничего — только песня. И Мария. Он ненавидел себя за то, что представлял её рядом. Как она появляется в его комнате посреди ночи, подходит медленно, почти беззвучно, и садится между его коленями. Дразня его. Целуя везде, кроме губ. Его руки сползали к её бёдрам, сжимая их. А она — стонала тихо, едва слышно — ему в ухо, в шею, в губы... Эти фантазии не отпускали. Он твердил себе, что ненавидит её. Что не хочет больше думать о ней. Что она — всего лишь груз, от которого нужно избавиться. Но в ту же секунду умолял в мыслях — о новой ночи. О новой ссоре. О новой встрече. Хоть в каком угодно виде. Главное — чтобы она осталась. Без неё было слишком одиноко. Лукас понимал: эти мысли должны остаться только в его голове. Он молчал. Но всё видел. Когда она шла в бар или в клуб с подругами. Он не осознавал до конца, что именно чувствует, глядя на это, — но каждый раз что-то внутри сжималось, когда кто-то из парней шептал ей на ухо, касался её спины. Это была ревность. Или злость? Или боль? Он сам не знал. Но после этого ненавидел её ещё сильнее. Потому что не мог забыть. «Почему она позволяет им прикасаться к ней? Почему не мне? Почему я ненавижу тебя и в то же время хочу поцеловать? Почему ты улыбаешься им, но не мне?» — думал он, когда видел её на горизонте — она шла по университетскому двору вместе с подругой. Репетиции к Евровидению становились всё тяжелее. Он не мог думать ни о чём, кроме Марии. Несколько раз ему приходилось выбегать из студии на улицу, чтобы подышать свежим воздухом — и покурить. Сигареты вошли в его жизнь именно тогда, когда он встретил её. Больше всего это раздражало Йокубаса. В первую очередь потому, что он не хотел видеть друга в таком тревожном и измотанном состоянии. И вот в один из таких моментов, когда Лукас стоял на улице и курил, из здания вышел Йокубас. — Лукас, что происходит? — спросил он, скрестив руки на груди. — Ничего, — коротко ответил тот, затягиваясь сигаретой. — Ну да, конечно, — с сарказмом отозвался Йокубас, кивнув на сигарету. — Тогда скажи, когда ты начал курить? Лукас ничего не ответил — просто выбросил сигарету, когда та догорела до фильтра. — Ладно. Я тебя понял, — сказал Йокубас, подходя ближе и положив руку ему на плечо. — Если понадобится помощь — обращайся. Лукас понимал, что ведёт себя не совсем правильно по отношению к другу. Но ничего не мог с собой поделать. Всё было слишком запутано. — Спасибо, — тихо сказал он, кивая и слабо улыбаясь в знак благодарности. Дверь здания распахнулась, и из неё вышел их переводчик. — Так мы идём за кофе? — спросила она у Йокубаса. Он быстро обернулся к ней, слегка улыбнувшись. — Да, идём, Ирена. Они ушли, оставив Лукаса наедине с собой. И это было ещё большим мучением. Ему хотелось выговориться другу — сказать, как сильно он ненавидит этого человека, и одновременно признаться, что ночами не может выбросить её из головы. Как в воображении он снова и снова представляет, как она вцепляется в его простыни, царапает его спину до крови — чтобы он запомнил эту ночь надолго. Всё было запутано. До одного момента. Лукас знал, что она будет на их концерте. Об этом ему сообщил Дамианас, который заболел и не мог выполнить свою часть работы — взять интервью у Лукаса. Это нужно было сделать сразу после выступления, ведь сроки сдачи поджимали, а Дамианас, как обычно, всё оставлял на последний момент. Лукас пел, стараясь сосредоточиться, но это по-прежнему было трудно. Зрители смотрели на него, и он пытался разглядеть среди них Марию. Они не виделись уже неделю — группа усиленно репетировала, и времени на встречи с друзьями просто не оставалось. Но найти её он так и не смог. Возможно, она скрывалась в толпе, а может, уже ждала его за кулисами. И он оказался прав. Она стояла у двери гримёрки, когда концерт закончился. Как всегда, она посмотрела на него с холодной, сдержанной улыбкой и легкой ненавистью во взгляде. — Давай быстро. У меня нет на это времени, — бросила она, заходя вместе с ним в комнату. Он закрыл дверь и с облегчением плюхнулся на диван. Она облокотилась о стол, губы плотно сжаты. На его пальцах — старая, потёртая резинка от гитары. Он сам не знал, хотел ли её видеть… а может, всё же хотел. — Ты же понимаешь, если бы не Дамианас, меня бы здесь не было, — выдохнула она, включая диктофон. — Я задам пару вопросов. Лукас кивнул. — Что ты чувствуешь после концерта? — Усталость. — И всё? Он молчит. — Ты вообще когда-нибудь что-то чувствуешь? Или только на сцене умеешь изображать эмоции? Лукас резко поднимает взгляд. В его голубых глазах — будто что-то сорвалось с цепи. Она впервые вывела его из себя. — Хочешь знать, что я чувствую? Раздражение. Потому что ты врываешься, как буря. Мария замирает. — Ты меня бесишь, Лукас. Своим видом «я выше этого», своей манерой молчать, будто тебе на всех плевать. — Я не прошу, чтобы ты меня понимала, — процедил он сквозь зубы. — Но ты всё время лезешь. Ты. Всегда. Тишина. Он встаёт. Медленно приближается. Между ними — полметра. Пальцы Марии дрожат. Она должна уйти. Сказать «пока». Но не может. — Уйди, — почти шепчет она. Он качает головой. — Скажи, что хочешь этого. Скажи — и я уйду. Она молчит. Только смотрит ему в глаза. А в следующую секунду — срывается он. Не может больше держать это в себе. Мысли, желания, всё срывается с цепи. Он хватает её за шею — резко, но сдержанно, почти нежно. И целует в губы. Грубо, жадно, с болью. Она отвечает, стискивая его ближе, пальцы в его волосах, дыхание сбивается. Это не нежность. Это — взрыв. Больная потребность. Страсть, слишком долго копившаяся, чтобы быть тихой. Превращённая в ярость. Они не понимают, что на них нашло. Почему что-то, похожее на ненависть, заставляет их тянуться друг к другу. Но сейчас всё это неважно. Они целуются, чувствуют, прикасаются. Её пальцы под его толстовкой, его — в её волосах, сжимающих до боли. В каждом их движении — столько агрессии, что после на теле останется множество следов об этом вечере. Лукас наклоняется к её шее — кусает, царапает, оставляет засосы, от которых Мария стонет всё громче, всё прерывистей. И уже неважно, кто услышит. Им нужен этот момент, чтобы, наконец, выпустить всю ту ненависть, которую они слишком долго держали в себе. Мария в ответ царапала ему спину до такой степени, что синяки останутся надолго. Он только шипел от боли и возбуждения — ведь именно об этом он думал ночами, вспоминая её. Агрессия, укусы, поцелуи, синяки — вот чего он жаждал, чего с нетерпением ждал. И сейчас всё это происходило наяву. Ждать никто не хотел. Она резко оттолкнула его — настолько резко, что сам Лукас удивился, хотя лицо его осталось непроницаемым. В глазах по-прежнему горели ненависть и желание. Он упал на диван, а Мария стремительно сняла футболку и швырнула её на стул. Она села на него сверху, взяла его лицо в ладони, подняла его взгляд на себя и резко поцеловала. Её действия будто бы и кричали, что она ему мстит за каждый его холодный и безразличный взгляд. Она быстро прервала их поцелуй, срывая его черную толстовку. Но именно это действие обернулось против неё. Лукас крепко обнял её и быстро перевернул на диван. Он повторил её жест — взял её лицо в руки и наклонился к самому уху: — Net nemanykite, kad esate čia vadovaujas, — прошептал он ей в губы. Не церемонясь, он быстро опустил руку вниз, сорвал с неё джинсы и нижнее бельё — они тут же полетели в сторону. То же самое он сделал и со своей одеждой, которая уже невыносимо стесняла его в паху. Перевернув её спиной к себе, он шлёпнул её по ягодицам, не дав ей и секунды, чтобы что-то сказать. Она вжалась в диван, зная, что вырваться не получится. Первый толчок — и громкий стон. Лукас не мог поверить, как стремительно его фантазии воплощаются в реальность. Он так долго ждал, когда увидит её обнажённой, когда тёмные волосы распустятся из небрежного хвоста, а руки вцепятся в край дивана, пытаясь удержаться от его сильных и резких движений. Мария всё сильнее прогибалась, стараясь найти момент, чтобы хоть немного сдержаться и не стонать так громко. В гримёрку в любой момент мог кто-то зайти. Но именно это только больше заводило их обоих. Его руки сжимали её бедра, пытаясь удержать момент, чтобы запомнить его, чтобы каждую ночь вспоминать и напоминать себе, как его мечты могут сбываться. Несмотря на всю свою ненависть к ней, он желал её. В какой-то момент он вышел из неё и резко перевернул её к себе, лицом к лицу. Их взгляды встретились. Они тяжело и прерывисто дышали. Волосы были растрёпаны. Его голубые глаза смотрели в её карие, и они оба понимали: как бы сильно они друг друга не ненавидели, они всё равно будет нуждаться друг в друге.