Глава 9

Собрались у Бабича. Не праздник, не повод — просто надо было обсудить. Дом тихий, за окнами — вечер. На кухне, как всегда, — массивный стол, лампа тёплым пятном на скатерти. Пара бутылок, пепельница, разлитый коньяк. Обычный вечер, если бы не неровность в воздухе. — Она начала копать, — сказал Хенкин. Голос был спокойный, но рука выдала: медленно переворачивал зажигалку, будто проверял на вес. — Кто? — Бабич лениво глянул из-за бокала, хотя и так знал. — Ольга. Слишком пристально. Уже просила допросить Рауля. Хочет поговорить с вами обоими. С тобой, Артём. И со Стасом. — А чего она вообще хочет? — Стас Кудинов откинулся на спинку стула. — Мы на той вечеринке были как гости. Улыбались. Пили лимонад. Что ей надо? — Не знаю пока. Говорит — просто хочет услышать, что взрослые заметили. Но я вижу, как она работает. Она не бросает, если за что-то зацепилась. Уже нашла несоответствие — кто-то говорит "ружьё", кто-то — "пистолет". Держит в голове. — Ну так это дети были, — фыркнул Бабич. — Они и гранатомёт с ведром перепутают. — Я ей так и сказал. Но она не отступила. Мол, если показания путаются, значит, где-то есть ложь. Она очень точно копает. Без истерик. Просто точечно. Бабич усмехнулся: — Упрямая, значит. Умная, красивая, упрямая — опасный типаж. — Она не из тех, кто пойдёт на поводу, — сказал Хенкин. — Ну так начинай уже свою операцию по укрощению, — сказал Бабич, отпив. — Раньше у тебя получалось быстрее. Одним взглядом — и всё. — Мне уже не двадцать, — усмехнулся Константин. — И дело не в этом. Сейчас не время для игр. — Не ной. Сделай по старинке. Организуй корпоратив. Отдохните. Выпейте. Там она и раскроется. Ты же сам говорил, что она держит всё в себе. А это лечится. — Какой корпоратив при расследовании, Артём? — У тебя всегда всё по уставу. Учить тебя всему надо. Придумай повод. День рождения, новоселье, хоть что-то. Главное — расслабить. Дать ей ощущение, что всё под контролем. Кудинов наконец подал голос: — А ты уверен, что это сработает? Что она не почувствует подвох? — Она всё чувствует, — ответил Хенкин. — Но если мы ничего не сделаем, она раскрутит всё сама. Тогда поздно будет. — Значит, всё как обычно, — сказал Бабич. — Ты — как щит, мы — как фон. Только не тяни. У тебя мало времени. Хенкин кивнул и допил остатки коньяка. На языке — горечь. — Костя открыл дверь тихо. Дом встретил тишиной — не полной, а живой, с мягкими звуками посуды, шорохом телевизора в соседней комнате, запахом жареного картофеля. — Кость, ты? — крикнула Марина с кухни. — Я, — отозвался он, вешая куртку. Он прошёл в кухню. Марина стояла у плиты. Она не обернулась сразу, только сказала: — Ужин почти готов. Садись, пока горячее. На столе уже стояли салат, хлеб в миске с полотенцем, зелень. Он сел. Молча. Марина повернулась, глянула на него: — Как день? Он пожал плечами: — Бывал и лучше. — Ты ел сегодня хоть что-то? — Не помню. Наверное, нет. — Ну вот, — она разлила суп. — Держи. Остальное потом. Он взял ложку, не сразу попробовал. — Ты устала? — Нет, нормально. — Она села напротив. — Просто день странный. Погода ещё эта… ни зима, ни весна. — Мутная. Она кивнула. Несколько минут ели молча. — Я, кстати, испекла твой пирог. С вишней. Но без косточек, на этот раз. Он смотрел на неё. Такая простая вещь. Пирог. Дом. Вишня. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что. Ты всё равно сейчас скажешь, что не голоден, но половину съешь. — Возможно. Они оба чуть улыбнулись. Без надрыва. Просто — в этой кухне, где всё как всегда, и всё совсем не так. — Марина спала, уткнувшись лицом в подушку, тихо посапывала. Костя лежал на спине, смотрел в потолок, будто ждал, что там появится ответ — простой, как вывеска. Ответ не появлялся. Он перевернулся на бок, потом на спину. Подушка казалась неудобной, одеяло — слишком жарким, воздух — слишком густым. Не от жары. От мыслей. Ольга. Он снова прокручивал их разговоры. Её взгляд — прямой, но не вызывающий. Ровный. Точный. Она никогда не давила, но всё равно умудрялась загнать собеседника в угол. Улыбалась редко. И всегда — в момент, когда ты теряешь бдительность. Он знал таких. Но давно не видел — таких живых. Проблема была не в том, что она копает. А в том, как. Она не искала виноватых. Она искала правду. Чистую, без перегибов, без «ну это же понятно». Просто — что произошло. Кто что видел. Кто что сделал. "Надо не остановить, — подумал он, — надо направить." Найти рычаг. Не подавить — она не тот человек, чтобы запугать. И не тот, чтобы соблазнить дешёвой игрой. Но можно… сбить волну. Сместить ракурс. Вынуть у неё из рук крючок, на который она уже почти подсадила правду. Только как? Где вход? Как в старой системе охраны — ты знаешь, что сигнализация есть, но где у неё слабое место? Вечер с Бабичем и Стасом только подчеркнул: времени немного. И действовать надо тонко. Ни угроз, ни давления. Только — атмосфера. Правильное движение. Разговор не в кабинете. Смех не на допросе. Ненастоящая случайность. Он закрыл глаза. В темноте стало чище. Нет, он не чувствовал вины. Ни перед Мариной, ни перед собой. Он делал то, что умел. Защищал. Выравнивал систему. Чинить то, что скрипит, — это не предательство. Это просто его работа. Спать так и не хотелось.