Глава 10

Ольга проснулась до будильника, как это иногда бывает. Выходные прошли. Несколько мгновений лежала, прислушиваясь к утренней тишине. За окнами едва заметный свет, привычный шум города, но дома было тихо. Слыша шаги детей за стеной, Ольга встала и направилась на кухню. — Мам, ты уже встала? — раздался голос старшей дочери. — Да. Все собрались? Дочь вошла в кухню, отмахнувшись от утренней сонливости. — Почти. Ты не видела мой карандаш? Ольга покачала головой, не отвлекаясь от утренних забот. Она выложила на стол всё необходимое для работы: сумку, документы, телефон. Всё было в порядке, но с этим утром было что-то необычное. Привычный порядок, но в нем присутствовало что-то новое, почти незаметное, но явное. Она посмотрела на часы — времени почти не было. Быстро подготовилась, привела себя в порядок и выбежала из квартиры, не задерживаясь. Выходя на улицу, она увидела припаркованную машину, которая была привезена на выходных. Села в неё, закрыв дверь, и включила двигатель. Столкнувшись с будними делами, она решила не думать о том, что ждёт её на работе. Вроде бы она всегда с этим справлялась. — После того как Ольга припарковалась и вошла в офис, день начался с совещания. Она сидела среди коллег, внимательно слушала, как обсуждают текущие дела, но её мысли всё равно возвращались к Раулю. Она планировала, как будет вести его допрос, но даже такие мелочи, как правильные слова, казались важными. Время шло, и когда обсуждение несколько затянулось, она решила подойти к Хенкину. — Константин, — начала она, указывая на папку с бумагами. — Хотела уточнить, ты одобрил разговор с Раулем? Он посмотрел на неё, слегка прищурив глаза, как будто подбирал нужные слова. — Рауль, — сказал Хенкин, — врачи пока не дали разрешение. Он буйный, лежит под наблюдением. Если и будет допрос, то только после того, как его состояние нормализуется. Так что с ним пока не получится. Ольга кивнула, хотя в глубине души уже готовила план «Б», если ситуация с Раулем затянется. — А насчет Бабича и Кудинова? — продолжила она. Хенкин чуть приподнял брови и покачал головой. —Думаю, сможешь встретиться с ними в эти дни. Ольга почувствовала, как внутренняя напряженность немного ослабла. Она всё равно не собиралась откладывать разговор с Раулем, но теперь знала, что время для этого ещё не пришло. Важно было не терять инициативу и не давать другим сделать первый шаг. — Спасибо, — сказала она, и, кивнув и решив действовать по ситуации. После того как Ольга и Константин завершили разговор, к двери кабинета постучались. Вошла Валентина Николаевна, архивариус. — Константин Анатольевич, — сказала она, улыбнувшись, — я ухожу на пенсию. Как-то с этим расследованием совсем забыли про мои планы. А завтра уже уезжаю к внукам. Так что давайте сегодня отметим мой уход. Ольга молчала, стоя рядом и наблюдая. Она не вмешивалась, не говоря ни слова. В её голове всё ещё крутился разговор с Хенкиным, и она никак не могла сосредоточиться на Валентине Николаевне. Константин Анатольевич, задумавшись на мгновение, понял, что ситуация как раз сложилась очень удачно. Он искал повод для неформального мероприятия с коллегами, и тут такая возможность. — Конечно, Валентина Николаевна, — ответил он с улыбкой, — все устроим как надо. Не переживайте, всё сделаем в лучшем виде. Валентина Николаевна кивнула, облегчённо вздохнув: — Спасибо, Константин Анатольевич. Я бы не хотела, чтобы это стало какой-то нагрузкой, но было бы приятно отметить. — Никаких проблем,— заверил её Хенкин. После того как Валентина Николаевна ушла, Хенкин снова взглянул на Ольгу, которая молчала. Хенкин подошёл ближе, на секунду задержав взгляд на закрывшейся двери, а потом перевёл его на Ольгу. Она стояла всё так же спокойно, но он давно научился считывать то, что скрывается за внешним самообладанием. — Ты чего такая напряжённая? — спросил он, с лёгкой полуулыбкой. — Работа не убежит. Сегодня немного отдохнём, развеемся. Всем это сейчас нужно. Ольга чуть усмехнулась, но не до конца. Она смотрела куда-то мимо него, будто ещё не вернулась в реальность. — Просто думаю, — ответила она. — Всё это… Рауль, Бабич, Кудинов. Не люблю, когда приходится ждать. А сейчас всё как будто стоит на паузе. Хенкин кивнул с пониманием. — Понимаю. Но это не пауза, Оль. Это разгон. Всё идёт своим чередом, просто иногда надо отпустить поводья и дать всему немного устояться. Поверь, будет ещё горячо. Она посмотрела на него внимательнее. Он был слишком спокоен — как человек, у которого есть план. И в этом было что-то обнадёживающее, несмотря на её внутреннюю настороженность. — Ты так говоришь, будто уже знаешь, как всё закончится. — Не знаю, — усмехнулся он. — Но хочу дожить до конца в хорошем настроении. А сегодняшний вечер, — он сделал акцент на последнем слове, — отличный повод для этого. Ольга вздохнула, собираясь что-то сказать, но передумала. Потом кивнула, коротко, без слов. — Ну вот, — сказал он, будто ставя точку. — Вечером увидимся. Только не опаздывай. Я прослежу, чтобы у нас был хороший стол. И, может быть, даже музыка. — Ольга стояла у ворот дома мэра, за спиной щёлкнула калитка. Двор был тихий, вымощенный плиткой, ухоженные кусты, но чувствовалась какая-то странная пустота — как будто дом давно потерял тепло. Дверь открыла женщина в халате, с небрежно короткими волосами и бокалом вина в руке. — Ольга? — с усилием вспомнила она. — Следовательница… Ну, проходи, чё уж. Это была Екатерина, жена мэра. Когда-то красивая, ухоженная, теперь немного потускневшая, как старая рама в золоте. В гостиной было полутемно, пахло дорогим алкоголем и ароматическими свечами. Телевизор был включен, но без звука. — Стаса нет. Обещал быть к обеду. — Она посмотрела на часы, потом на Ольгу. — Выпьешь? — Нет, спасибо, я на работе. — На работе, — с лёгкой усмешкой повторила Катя. — Вот и я когда-то была. Потом стала женой Стаса. Ольга села в кресло напротив. В комнате царила вежливая тишина, пока Катя не заговорила снова — почти сама с собой: — Ты же из Москвы, да? Там, наверное, ко всему уже привыкли. У нас тут по-прежнему — фасад, витрина. А за ней… никого. Она сделала глоток и взглянула куда-то мимо Ольги. — Стас… он хороший. Вернее, был. Пока не стал... таким. Холодным. Отстранённым. А потом выяснилось, что ему вообще неинтересны женщины. Я только недавно узнала, что он... — она слабо усмехнулась. — Даже когда изменял, изменял не с женщиной. Ольга задумалась, чуть приподняв брови. — Да мне, если честно, давно всё равно. Один Рауль у нас нормальный был. Хоть и срывался иногда, но хотя бы… мужик. А с этими — Стасом, его видом порядочности — я устала. Это не семья. Это театральный декор. Ольга хотела что-то спросить, но тут открылась дверь, и в дом вошёл сам Станислав Кудинов — собранный, с уложенной причёской, в пальто, будто только что вышел с заседания. — Катя, ты опять… — он заметил Ольгу и сменил тон. — Простите. Следователь Серябкина, да? — Да. Простите за неожиданность, но мне нужно поговорить. Есть вопросы по поводу Рауля. Катя незаметно вышла, прихватив с собой бокал и оставив за собой еле слышный запах духов. Ольга и Кудинов сели друг напротив друга. — Ваш сын устроил стрельбу.— Она достала блокнот. — Мне нужно понять, вы никогда не замечали за ним ничего… странного? Подозрительного? Стас вздохнул. — Рауль — не подарок. Я знаю. Он был трудным человеком. Резким. Вспыльчивым. Не умел проигрывать. Всё всегда должно было быть по его. Но… это мой сын. И, несмотря ни на что, я его люблю. — Я понимаю. Но речь идёт о жизнях. И если вы что-то заметили, даже мельчайшее... Он замолчал на мгновение, глядя в пол. — Бывало, он пропадал. Исчезал на пару дней. Возвращался с пустыми глазами и новыми деньгами. Я не спрашивал, потому что… знал, что не услышу правды. Мы отдалились. Он никогда мне ничего не рассказывал, но иногда бросал такие фразы, будто над кем-то стоит. Что он может решать, кому быть, а кому не быть. — Угрожал? — Нет. Просто... говорил с этой уверенностью, которой ни в одном двадцатилетнем быть не должно. Ольга записывала. Потом закрыла блокнот и посмотрела на Кудинова. — Спасибо. Это важно. — Станислав, ещё один вопрос. По поводу того вечера. Вы ведь были на дне рождения у дочери Артёма Бабича, правильно? Кудинов кивнул. — Да. Мы выпивали, кто-то рассказывал тост, кто-то танцевал — вечер был, в принципе, нормальный. Только вот ближе к полуночи началась суета. Сначала кто-то вбежал, сказал, что на дворе какае-то суета, потом — стрельба. Он замолчал, глаза его стали рассеянными. — Я выбежал на улицу, но уже было поздно. Ольга сделала пометки, глядя на него. — Поняла. Спасибо. Кудинов тихо сказал: — Если бы я тогда вышел раньше… может, смог бы предотвратить. Но теперь… Ольга молча кивнула и направилась к выходу, ощущая, что каждый новый кусок добавлял не ясности — а только напряжения. — Вечер гудел, как пчелиный улей, только вместо пчёл — уставшие, навеселе следаки, смех, звон бокалов, глупые тосты про пенсию и заслуженный отдых. В переговорной было душно, кто-то уже сбросил китель, кто-то танцевал под магнитофон, найденный в архиве. Ольга не танцевала. Она вышла в коридор и села на широкий подоконник у окна. В бокале покачивалось вино, в пальцах — сигарета. Она потягивала вино медленно, почти безвкусно. На третьем бокале было уже всё равно — не весело, не грустно, просто глушила себя, как анальгином. Из шумного кабинета выбрался Гуров, пошатываясь. Улыбка пьяная, бесстыжая. — Ольга Александровна! — раздался над ухом пьяный голос. Лейтенант Гуров, раскрасневшийся, с наглой ухмылкой, навис над ней. — Что это вы тут одна, как... Она подняла на него взгляд — тяжёлый, прямой, как выстрел. Гуров осёкся, захлопнул рот, сглотнул. Потом — голос за спиной, спокойный, как тень, но в нём было достаточно стали, чтобы резануть. — Гуров, иди отсюда. Пока я тебя по-хорошему прошу. Хенкин. Он стоял с бутылкой коньяка в руке, его голос звучал ровно, но в нем явственно слышалась сталь. Гуров что-то пробормотал и поспешно ретировался. Хенкин молча опустился на подоконник рядом с Ольгой, поставил бутылку и две стопки между ними. — Сбежала? — тихо спросил он. Ольга повернула к нему голову, прищурившись. — Откуда? — От людей. От шума. От всего этого. — Он жестом указал на кабинет, где кто-то орал очередной похабный анекдот. Она молча взяла бутылку, налила себе полный бокал — не стопку, а именно бокал. Выпила залпом. Хенкин наблюдал за ней, потом повторил ее движение. Молча. — Я сегодня разговаривала с женой Кудинова, — вдруг сказала Ольга, глядя куда-то в стену. — Она сказала, что он изменял ей с мужчинами. Хенкин даже бровью не повел. — Ну, Бабич симпатичный мужик, чего уж. Ольга фыркнула. Потом неожиданно рассмеялась — тихо, сдавленно. Хенкин присоединился к ней. Они сидели, пили и смеялись, как заговорщики, нашедшие друг в друге родственную душу среди этого шумного безумия. — Ха-ха, главное при нём так не шути, — выдохнула Ольга, когда смех стих. — Боже, как же я устала... — От чего? — спросил Хенкин, поворачиваясь к ней полностью. Она пожала плечами, налила себе еще. Говорила не ему, а скорее ночному окну за своим плечом. — От всего. От этой работы. От этих... — она махнула рукой в сторону, где сидели их коллеги, — пауков в банке. От того, что я должна быть железной. Для детей. Для дела. Для всех. Хенкин не перебивал. Просто налил ей еще коньяку. — Юля ненавидит меня за этот переезд, — продолжала Ольга, и слова вдруг полились сами собой. — Рома... Рома еще маленький, он не понимает. А я... — она резко выдохнула, — я даже спать не могу, потому что если я усну, то завтра может не наступить. Потому что, если я хоть на секунду расслаблюсь — все развалится. Хенкин молча положил свою руку поверх ее пальцев. Не сжимал. Просто прикрыл своей теплой, шершавой ладонью. Она не отдернула руку. — Знаешь, почему я тебя уважаю? — спросил он после паузы. Ольга пожала плечами. — Потому что ты — как этот коньяк. — Он постучал по бутылке. — С виду — стекло. А внутри — огонь. Ольга рассмеялась — искренне, неожиданно для себя. — Боже, это ужасно. Ты всегда так заигрываешь с женщинами? — Только с теми, кто может меня пристрелить на месте, — ответил Хенкин с притворной серьезностью. Они снова рассмеялись. Разговор потек легко — то о работе, то о нелепых случаях, то о городских слухах. Они шутили, перебивали друг друга, спорили о ерунде. В какой-то момент Ольга поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так... легко. И вот — тот самый момент. Она потянулась за бутылкой одновременно с ним. Их пальцы соприкоснулись. Замерли. Ольга подняла глаза и увидела, что он уже смотрит на нее. Взгляд был тяжелым, темным, без намека на привычную иронию. — Оль... — прошептал он. Она знала, что он женат. Знала, что это плохая идея. Знала, что завтра все будет сложно. Но сейчас ей было все равно. Она сама наклонилась к нему. Поцелуй не был нежным. Не был пробным. Он сразу стал голодным, жадным, с вкусом коньяка и долгих месяцев напряжения. Хенкин глухо застонал, его рука впилась в ее волосы, притягивая ближе. Ольга укусила его за губу, чувствуя, как он смеется прямо у нее в губах. Когда они наконец разорвались, оба дышали неровно. — Это... — начал Хенкин хрипло. — Молчи, — перебила его Ольга и снова притянула к себе. Они потеряли счет времени. Потеряли счет поцелуям. Потеряли осторожность. — Дверь кабинета захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от шумного праздника. Ольга едва успела перевести дыхание, как её резко прижали к прохладной стене. Губы Хенкина нашли её губы — уже без намёка на осторожность, горячие, влажные, требовательные. Его руки скользнули под её блузку, большие пальцы провели по рёбрам, заставив её вздрогнуть. — Здесь... прямо здесь? — хрипло прошептала она, когда его губы сползли к шее, оставляя влажные следы по коже. — Да, — его голос был низким, хриплым. Он прикусил мочку её уха, заставив её резко вдохнуть. — Если передумаешь — скажи сейчас. В ответ она вцепилась в его волосы, притягивая его губы обратно к своим. Её пальцы дрожали, расстёгивая его ремень, затем — пуговицы на рубашке. Ткань разошлась, обнажив твёрдый, горячий живот, шрамы, следы от пуль — историю, которую она теперь читала кончиками пальцев. Он не остался в долгу. Его руки скользнули под её юбку, срывая с неё трусики одним резким движением. Пальцы впились в её бёдра, поднимая её, и через мгновение она уже сидела на краю стола, разбросав папки с документами. Кабинет пах бумагой, пылью и его одеколоном — терпким, с нотками кожи и чего-то ещё, что заставляло её голову кружиться. В полумраке, под тусклым светом уличного фонаря за окном, он стоял перед ней, сбрасывая с себя рубашку. Мышцы на его груди напряглись, когда он наклонился, чтобы снять с неё блузку. — Ты такая... — он не договорил, потому что её губы снова нашли его, а руки скользнули вниз, освобождая его от последних оков одежды. Он вошёл в неё медленно, с наслаждением растягивая момент, заставляя её выгибаться от каждого сантиметра. Она закусила губу, подавляя стон, но он поймал её подбородок, заставив смотреть ему в глаза. — Не молчи, — прошептал он. — Я хочу слышать тебя. И тогда она позволила себе застонать, когда он начал двигаться — сначала медленно, почти невыносимо, затем быстрее, глубже. Его руки держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Она в ответ вцепилась в его плечи, ноги обвились вокруг его талии, притягивая его ещё ближе. Стол скрипел под ними, стекло окна запотело от их дыхания. Он снял с неё лифчик и наклонился, губы нашли её грудь, язык скользнул по соску, заставив её сжаться вокруг него. — Костя... — вырвалось у неё, и это имя, сказанное впервые, словно подожгло его. Он ускорился, его движения стали резче, требовательнее. Она чувствовала, как напряжение нарастает, как волна, готовая разбиться. — Я не... выдержу... — прошептал он, но она резко притянула его к себе. — Тогда не сдерживайся, — прошептала она в ответ. И он сорвался. Его тело напряглось, он вогнал в неё последний, самый глубокий толчок, и она почувствовала, как внутри неё пульсирует его тепло. В тот же миг её собственное тело взорвалось волной удовольствия, заставив сжаться пальцы на его спине. Они замерли, лоб в лоб, дыхание ещё неровное, губы в сантиметре друг от друга. Грудь Хенкина тяжело вздымалась, капли пота стекали по шее, и Ольга машинально провела языком по его ключице, ощущая солоноватый вкус его кожи. — Мне... надо как-то домой, — прошептала она, но её губы снова нашли его, как будто не в силах оторваться. Хенкин ответил на поцелуй, его руки скользнули под её блузку, снова пробежав по тёплой коже. — Я тебя отвезу, — пробормотал он между поцелуями. Она отстранилась, приподняв бровь: — Ты же пьяный. Он усмехнулся, прижимая её к себе: — Боишься, что нас остановят на милицейской машине? — Его пальцы провели по её обнажённому плечу. — Или что в салоне будет слишком... жарко? Ольга фыркнула, но позволила ему притянуть себя ближе. Их губы снова встретились — уже медленнее, ленивее, но с той же ненасытностью. — Тогда давай быстрее, — прошептала она, когда поцелуй прервался. — Пока кто-нибудь не начал нас искать. Хенкин кивнул, но вместо того чтобы отстраниться, провёл языком по её нижней губе, заставив её содрогнуться. — Через пять минут, — пообещал он хрипло. И эти пять минут растянулись в вечности поцелуев, приглушённых стонов и рук, которые никак не могли насытиться прикосновениями. — Они вывалились из здания отдела, сплетаясь в нестройном танце пьяных шагов. Хенкин крепко обхватил Ольгу за талию, когда она пошатнулась на краю тротуара. Его пальцы впились в её бок сквозь тонкую ткань блузки. — Эй, капитан, — его голос звучал хрипло от выпитого коньяка, — ты вообще в себя придёшь? Ольга фыркнула, тыча пальцем в его грудь. Ногти слегка царапнули кожу под расстёгнутой рубашкой. — Ты сам еле на ногах стоишь! Они доплелись до служебной машины, оставляя за собой неровную траекторию. Хенкин с размаху распахнул дверь, жестом приглашая её внутрь. Металлическая дверь звякнула о ограничитель. — Ваше такси, товарищ капитан. Ольга плюхнулась на кожаном сиденье, закинув ноги внутрь. Юбка задралась, обнажив бледную кожу бедра. Она даже не попыталась её поправить. — О боже, — закатила глаза, — я сейчас умру. Ты точно не насмерть нас разобьёшь? Хенкин, заваливаясь за руль, сделал серьёзное лицо. Ключ трижды промахнулся мимо зажигания, прежде чем попал в цель. — Во-первых, — двигатель рыкнул, — я почти трезвый. Во-вторых... — он резко включил передачу, — ...я вожу как боженька. Машина дёрнулась с места, выбрасывая гравий из-под колёс. Ольга вскрикнула и вцепилась в его плечо. Они неслись по ночным улицам. На крутом повороте Ольга не удержалась и прижалась губами к его шее. Язык скользнул по солёной коже. Машина вильнула. — Оль, — его пальцы сжали её бедро, — ты хочешь, чтобы мы точно разбились? Она ответила укусом. Хенкин резко свернул в тёмный переулок у старой фабрики. Шины взвизгнули на гравии. Двигатель заглох. В салоне стало тихо, если не считать их тяжёлого дыхания. Уличный фонарь где-то далеко, свет едва пробивался сквозь запотевшие стёкла. — Что, сломалось твоё такси? — её голос звучал хрипло. Хенкин не ответил. Просто набросился на неё, перегнув через рычаг коробки передач. Металлический рычаг впился Ольге в бок, но ей было плевать. Его губы обжигали, язык проник в рот, перехватывая дыхание. Одна рука рванула её блузку, пуговицы отлетели, звякнув о стекло. Другая юркнула под юбку, пальцы впились в голую кожу. Ольга застонала, когда его большой палец нашёл нужное место. — Здесь... — она задыхалась, — прямо здесь... Хенкин рывком освободился от ремня. Брюки сползли по бёдрам. Ольга помогала ему дрожащими руками, ногти оставляли красные полосы на его животе. Это было неудобно, быстро и безумно. Рывок — и он вошёл в неё. Ольга вскрикнула, впиваясь зубами в его плечо. Сиденья скрипели, спина Ольги билась о руль. — Тише... — прошипел он, но сам не мог сдержать стонов. Всё происходило слишком быстро — жар, пот, прерывистое дыхание. Когда они закончили, то замерли, слившись в дрожащем объятии. — Боже... — Хенкин уткнулся лбом в её плечо, — мы как подростки... Ольга рассмеялась, облизывая разбитую губу. — Худшие подростки в истории. Доехали молча. Когда машина остановилась у её дома, Ольга уже поправила юбку, но блузка висела клочьями. — Завтра... — начал Хенкин. Она приложила палец к его губам. — Завтра — это завтра. Её поцелуй был долгим, горьким от коньяка и чего-то ещё. Потом она выскользнула из машины, не оглядываясь. Хенкин сидел, глядя ей вслед, пока тень не растворилась в подъезде. В салоне пахло сексом, кожей и её духами. Он провёл рукой по лицу, смахивая пот. Завтра будет ад. Но сегодня... сегодня оно того стоило.