Условие

Широкая ванная стала для меня откровением, озарением, ноу-хау. Жизнь среди трущоб кардинально меняет представления о современной роскоши. Я стояла перед ней несколько минут, сомневаясь: можно или нельзя? Ещё одна строка в папке долгов — банные процедуры. Обстановка как в трёхзвёздочном отеле, но и этого уже более чем достаточно. Два дополнительных полотенца, новенький набор с зубной щёткой и пастой, два флакона с мылом и шампунем. Нейтральный аромат хлопка с морской волной… То, что комната была гостевой, — факт, но всё вокруг будто намекало: я здесь временно, а осваиваться, осматриваться, подмечать базовые вещи — лишь краткосрочная поблажка. И когда-нибудь мне укажут на выход, за которым привычная нищета, быт и ночные дежурства снова поглотят и пережуют мою юность. Эта мысль не дала мне толком насладиться уютом. Я моюсь будто на скорую руку, лишь на пару минут задумавшись, уставившись в потолок и опустив веки: я вижу крапиву. Ту, что обрамляла тропу с развилкой к реке и поместью. Крапива была выше головы, стебли толщиной с палец, листья как лопухи. Каждый раз она напоминала мне отца — до того, как он окончательно свалился в угаре. Когда-то ведь он был нормальным: брал меня с собой на рыбалку, рассказывал о космосе, о городских байках, о местных легендах, связанных с маяком. Мол, живёт чудище — огромный кракен, спящий у берегов. Подводный бог, ищущий адептов, чтобы выжить на грани вымирания… Как любому богу, для поддержания себя нужна паства — смотрители первыми принимают удар гипноза, потому и галлюцинации. Это была просто сказка, в которую горожане любили верить, прикрываться ею, пугаться, включать бдительность. За два года службы я не нашла подтверждения этим рассказам — даже на страницах тетрадей моих предшественников. Обычный бред усталости, одичания от рутины. Да, концовка каждой записи оставляла тревожную недосказанность, но искать там двойных смыслов — напрасные хлопоты. Покинув ванную, я заворачиваюсь в халат. На белой ткани рыжие волосы казались куда ярче, а кожа — чуть болезненной, землистой, желтоватой. Что ни говори, белое мне не идёт. Слишком холодное для тёплых тонов — как чужеродный окрик снега среди пылкого октября. Я не расчёсываюсь, возвращаюсь в комнату и жду. Но чего именно — сама не знаю. За окном темнели сумерки, сливаясь с полосой заката на морском горизонте. За стенами замка наше поселение превращается в свалку хмурых строений, держащихся на скотче и клее. Скалистый берег издали напоминает кладбище выбросившихся китов — чёрных, скользких, безжизненных. Даже песок серый, как ртуть, не манит приглашением к водному отдыху. У нас купание на словах не запрещено категорически, но уже давно никто не подходит к берегу вплотную. Не считая исключительных случаев… О прибытии Князя меня оповестила Груша ровно в ту минуту, когда я начала задумываться: скоро ли, долго ли ждать. До нашей халупы отсюда шагом — два часа неспешного шага, так почему он медлит? Опускаю взгляд к метке на запястье. Вглядываюсь вдумчиво, внимательно, со всей ответственностью. Рисунок небольшой, красивый, неброский, но вблизи заметный — так просто не спрячешь даже от себя. Перечёркнутый месяц — как напоминание о ночи чужой гибели, пусть и добровольной. Крапива в моих представлениях клонится вниз под тяжестью дождя. Отец уходит до конца тропинки, неся спиннинги с собой и продолжая что-то бормотать о вселенском молчании. Он говорил: Вселенная создает, Вселенная уничтожает. Она рождает звёзды, которым суждено через миллиарды лет взорваться, оставив туманность, нейтронный остаток, догорающий ещё миллионы лет, или чёрную дыру… Всё зависит от массивности чужих сияющих королей — потустороннего солнца. Кнопа где-то рядом бродит, говорит о Юпитере с вихрями и бурями, в тысячи раз сильнее наших. Она рассказывает о школьных слухах, о заплаканной девчонке в туалете, опрыскивающей себя мандариновыми духами из бюджетного ларька. Она бежит следом за удаляющейся фигурой отца, забыв позвать меня с собой. И кажется мне, будто я бегу за ней, но почему-то остаюсь на месте. Я кричу ей: не ходи за ним! А она не слышит — не хочет слышать. Где-то среди опущенных зарослей жгучих растений просачивается наблюдатель — размытая тень без голоса, без лица, без движения. Она стоит, как исполинское пугало, молча провожая своим присутствием наш семейный разрыв. Она будто всегда здесь была, существовала за слепой зоной зрения, но явила себя лишь теперь, когда склонила свои верха вянущая крапива. «По-моему, твое шефство над Кнопой какое-то слишком…» — с сомнительным промедлением начинает подруга, брезгливо касаясь пальцами серой и рваной тряпки на поверхности. От нее несет выжженной хлоркой и такой ветхостью, которую не спасет ни одна стирка, хоть устрой танцы с бубном вокруг стиральной машины. Она переживает за новый маникюр, поэтому старается как можно меньше дотрагиваться до комка бурой ткани, выданного техничкой. Наша варта после уроков — наказание за курение. Когда-нибудь это должно было случиться, раз уж Зайцева через каждую перемену бегала по наитию своей отработанной привычки, как собака Павлова, только вместо слюны — никотиновый туман. Разумеется, нас застает преподаватель по английскому: злобная, истеричная фурия в глубоком климаксе, у которой, кажется, даже заколка в волосах дрожит от негодования. Допроса о непосредственном нарушителе она не устраивает, но недельный пропуск по уборке класса после занятий выписывает нам обеим. Потому что одна курит, другая — сторожит. Причастные несут тяжбу наравне с преступником. — Слишком что? — выглядываю на нее через плечо, вычищая из-под ногтей меловую пыль. Доска протерта начисто, губка промыта и покоится теперь на раковине, как дохлая медуза на берегу. О чем она вообще? О чем я сама говорила последние полчаса? О Кнопе… О том, что из-за проделок Зайцевой теперь я не могу вовремя забрать сестру с продленки, что ужинать мы будем позже, что прогулки отменяются, что уроки младшей будут выполнены с опозданием. И что теперь моя сестра вынуждена ждать меня лишних пятнадцать минут, тогда как график наш расписан мною до мелочей, с точностью до чиха! Терпеть не могу, когда что-то отклоняется от курса — от заданного мною курса в отношении Кнопы. Это для ее же блага. Не тирания, а необходимый контроль — я защищаю, как могу. — Какое-то нездоровое, — пугливо лепечет она, в мнимом бегстве от сложного диалога наваливается на тряпку всей пятерней, стирая написанные на парте ругательства, словно заодно пытается стереть и собственные мысли. — Ей уже далеко на пять лет, она может самостоятельно… — Ты обалдела? — мой голос повышается моментально, вспыхивает, как спичка, чиркнутая о наждак. — Она растет, но это не означает, что уже взрослая! Я зареклась, что доведу до выпускного! Я ей обещала, ясно? Потому что мне слово «ответственность» знакомо, в отличие от некоторых!.. Я бы много чего еще высказала — целую обличительную речь, достойную парламентских дебатов, — но, глядя на подругу с опущенными вниз глазами, поникшими плечами, поджатыми губами, поняла: я просто доведу ее до слез своими восклицаниями. Потому что Зайцева не любит и боится открытых конфликтов, она крайне редко позволяет себе высказаться критично, но если говорит то, что думает — значит, этот человек ей важен, она доверяет. Я подавляю гнев отрывистым вздохом (глушу двигатель, пока не взорвался), небрежно кидаю тряпку на соседнюю парту и выхожу из класса, хлопнув хлипкой дверью — та скрипит, будто просит пощады. Меня непросто вывести из себя, но мой рычаг виден издалека и почти что светился в темноте — сама о ней болтаю на каждом углу. Моя подруга принимала это, хотя и без понимания ситуации. Наш отец пьет, — сильно пьет, — наша мать ушла на работу и пропала по пути… Испарилась, как дым после огня, едва мне самой стукнуло двенадцать. Первые 48 часов после исчезновения — решающие. По их истечении следов больше не найти, а ушедших не вернуть. Я будто попала в ту страшную историю, где маленький мальчик почему-то ушел из квартиры. Где мальчик учил азбуку Морзе и заверял, что соседская собака тоже общается с ним через этот волшебный код, но никто не воспринял это всерьез. А потом нашли подкинутые записки, где набор точек и тире гласил: «Помоги мне»… Сердобольный мальчик пошел на подмогу к собаке из соседской квартиры, потому что никто его не слушал и не верил. Ребенка нашли у соседа. История поиска закончилась трагедией на исходе вторых суток. Я не хочу, чтобы подобная история повторилась снова: чтобы моя сестра стала таким же лицом на постере с надписью «пропал человек». Созревать мне пришлось раньше сроков, раньше пубертата, раньше первых подростковых бунтов. Раньше той обжигающей крапивой мысли — мать не появится вновь на пороге. Каково стать единственным старшим в семье, где оба родителя существовали лишь номинально? Подруга этого не может понять. Не потому что она плохая, глупая или бесчувственная, а потому что она младшая в своем доме, быстро отпущенная в свободное падение: контроля нет, потому что его отдали спившемуся брату, прогрессивно теряющему память, чувства и самого себя после Красного Вторника. Он не станет нормальным, он не станет достойным гражданином — но ее родители тянут его, потому что винят себя, что упустили, слишком уж залюбив дочь. Классика: вместо спасательного круга бросают тонущему еще один якорь. Но вина, по понятным причинам, никогда не была лучшим спутником в намерении кого-то спасать. Моя одноклассница, — стрекоза на подоконнике с зажатой сигаретой меж пальцев, — она говорила, что она и брат — жертвы родительского разрыва, желающие угодить обоим, и в итоге распустившие их двоих. Семейный коллапс, разрушенный вместе с былой эпохой. Предыдущую эру меж собой называли «застоем», с приходом Братства звание сменилось на «Великое Разочарование».

***

— Что Вы сказали? — с тем же шелестящим трепетом и укором обращаюсь к Князю, стоя перед ним на расстоянии достаточном для его ответного маневра в случае моего безумного нападения. Каждый житель нашего захолустья знал, что попытка убить или навредить колдунам — это смерть. Не та, когда тебя судят и казнят. Посмертные проклятия раненой элиты — не розыгрыш, не шутка, не очередная сказка для защиты. Прецеденты были еще в ту пору, когда я сама была ребенком, толком не осознающим происходящего, но уже почему-то скрытая замысловатым обращением вместо имени. Не так страшно встретить недоброжелателя, сколько столкнуться с кем-то из Братства, кто ласковыми уговорами и обещаниями грез наяву предлагают представиться родным именем… Этим нас пугали пуще всяких убийц или карманников. — Тоже проблемы со слухом? — с долей насмешки выгибает светлую бровь, очищая фрукт от кожуры перочинным ножом. — Твоя опека над сестрой закончена. Под нашим руководством ей открыты новые возможности. Мои пальцы сжимались, покрывались холодным потом, разжимались. Кулак крепчал и слабел, ногти впивались в ладони, хоть и стриженные под мясо… Что происходит? Я, конечно, ждала определенных условий за свою просьбу о помощи, но таких… Князь бьет по больному, рвет мне душу, берет самое дорогое, что есть у меня — мой смысл. Тот, ради которого я отказалась от мысли поступать в райцентр, ради которого я положила на алтарь собственное детство, ради которого я гнулась на маяке два года, ради которого выпила тонны литров кофе в ночных бдениях, ради которого дом убирала ежедневно, хотя это было бесполезно, ради которого я посвятила себя и отвергла для себя. О каких новых возможностях он мне заливает? Я почти уверена, что такие, как ты, просто в конец опухли от излишеств и безнаказанности. Мы же все понимаем, что отсутствие справедливой кары очень быстро развращает человека — тот начинает хереть гораздо раньше, чем писать и читать. Моя папка с долгом раскрывается, перечитывается и пополняется скромным листком с указанным счетом. Цена — Кнопа. И это не торг, не компромисс — кредит будет погашен сегодня, сейчас. Он уже заплачен, а меня не спрашивают, ставят перед фактом, дескать, принимай как данность и иди домой. Меня обокрали средь бела для. Я смотрю на тебя, Князев, и думаю: неуж-то тебе, такому извращенцу, захотелось экзотики? Может, ты уже ее имя прибрал, теперь можешь нами обеими крутить, как вздумается? Сначала ей, потом — мной. Мы приговорены. Я думаю, лучше бы умерли обе, чем вот так… — Ты не знаешь, это немудрено, — с высокопарным спокойствием продолжает зачитывать губернатор, откладывая спираль зеленой кожуры на пустую тумбу, где стоит только зеркало. В котором я могу наблюдать лишь свое потерянное, тупое и бледное выражение. — Твоей сестре больше нельзя оставаться с вами. С мирскими, обычными. С несведущими, суеверными… Она сама теперь маг. Она выше на ступень, — в его голосе шелестит что-то показное. Ледяное, надменное, горделивое; не гнушался в лишний раз напомнить, где и чье место в мире. — Оля, ты слушаешь? Оля… Второй укол мне в спину, мол, не забудь, что и ты сама на крючке. Не так свободна, как кажется — и на тебя саму, такую закрытую и мнительную, найдется проруха, если сочтут нужным. Будь рядом ножницы, я бы ударила ему в глаз — и проклятия не испугалась бы. Не наверняка, конечно, но с большой долей вероятности попробовала бы просто припугнуть. — Я должна в это поверить? — спрашиваю со злобным неверием, потирая виски пальцами, пытаясь прогнать пульсацию в сторону. Пускай поболит попозже, мне сейчас не до того. — Зачем она?.. Вам мало меня. — А ты тут каким боком? — наконец, поднимает ко мне глаза. Но только на секунду, чтобы сразу сосредоточить взгляд на отрезаемой от яблока плоти. — Я подскажу, не переживай. Мы начнем издалека. Ты же знала, что у твоей сестры был один… паренек, назовем так? Она не представляла тебе его? У вас давно так плохи взаимоотношения? У меня в голове щелкает. Пазлы складываются сами собой, хотя картина вырисовывалась мерзкая, кривая, отвратная. Тот парень, о котором Кнопа отзывалась, дескать, хороший… Маг среди простых людей — волк среди овец, лезвие среди птиц. Я всегда знала, что он станет однажды причиной наших грядущих бед, катастроф и горестей. Расчетный лист был выдан не только мне. Ей тоже. И все эти выдумки, будто она тоже колдунья — как они, — это просто спектакль одному зрителю. Чтобы я не устроила погром, не попыталась вырвать назад будущую рабыню чужого увлечения. — У нас нормальные отношения, — резануло басом по собственным ушам, едва ли свой голос узнала сама. Даже Князю не будет позволено своими грязными лапами хвататься за наши сакральные с младшей сестрой сложности. — Я в курсе, что у нее был какой-то ухажер из ваших. Стриж, вроде? Я говорила ей, чтобы она прервала с ним общение. Потому что не хотела… Вот, чего-то подобного, как сейчас! Она не послушала, стало быть, мои опасения оказались верны? — Продолжай, — спустя заминку в несколько секунд подводит визави, отрезая от яблока новый кусок. Грызет так тихо, что шум сверчков за окном слышится куда четче его вечерней трапезы во время разговора. В этом мгновении — ни особое расположение, ни доверие к моему присутствию, при котором можно стать человечным, а особый сорт пренебрежения. При мне можно хоть кокаином обмазаться — кто я такая, чтобы обрывать его жесты? Если ты не поправляешь меня, значит, следую по крупицам правильной догадки, ухватила верную нить запутанного клубка. Скажем честно, тот воздыхатель Кнопы, узнав о нашей беде в кругу чародеев, решился извлечь собственную выгоду и завлечь девчонку в свои сети. Чтобы рыбка не сорвалась с крючка, не вырвалась из потустороннего омута, не ускользнула… Для него нет худо без добра, а как быть нам — как быть мне? Никто об этом не подумал. — Стриж попросил Вас? — выплевываю я, кошусь на свое отражение с перекошенным от презрения ликом. Потом возвращаю взор к Князю, надкусывающему уже третий кусок от очищенного яблока. — Попросил прибрать ее к себе, а Вы надумали предоставить своему отпрыску… И разыгрываете эту комедию, будто она тоже маг, чтобы я меньше вопи-…! — Он умер, — резко обрывает мою тираду кареглазый глава, и нож в его руке застывает, не дорезав дольку кислого яблока. — Тебе ли не знать. — В смысле, мне ли не знать?.. — вихрь мыслей, хаос, бардак. Ночная смена, блеск светящей линзы, ребристое отражение луны по водной поверхности. Лицо юноши — перед погружением во мрак, передо мной с семейной фотографии. — Вы хотите сказать, что тот утопленник?.. — Не хочу, а говорю прямо, — твердо заверяет мужчина, а теплый блик настенных ночников отразился в стеклах очков, растворяя очертания расслабленных век его глаз. — Ты же не знала, что мы — колдуны, как любой поборник Братства, — можем передать свой дар. Редкость, но случается. Отрезав ломтик от фрукта, тот вежливо, но на определенной дистанции протягивает его мне с лезвия ножа. Не уступка, не попытка примирения, не подача угощения для голодного. Казенная деликатность, чтобы не прослыть монстром. Я качаю головой — мне не до еды, не до закуски, не до лакомств. Стриж, которого я заочно винила в будущих несчастьях, оказался куда проворнее и коварнее. Соблазнитель из параллельного мира, протянувший плод познания, затем — канувший в небытие. Резчик, оторвавший потенциальную возлюбленную от помойной ямы, даровавший ей свое единственное благословение, которое было у него — давало все привилегии. По какой причине? Сильная любовь, благородство, нежелание забирать свои способности с собой в мертвую вечность? Я смотрю на Князя и надеюсь узреть в его чертах какую-то зацепку: тот смотрит точно также, как в первую встречу — отчужденно, непринужденно с оттенком напыщенности. — Стриж перед смертью отдал Кнопе свои… М-м, способности? Он тоже был целителем? — в бесконтрольном неверии тому, что ныне переворачивается вверх дном, я поддеваю пальцами торчащий край кожицы пересохших губ. Потому что в волнении я всегда что-то жую. — Именно, что был, — вялый цинизм, как сломанный зонт, который носят «на всякий случай». — Тот утопленник, которого ты увидела — это был мой, назовем, племянник. Тоже подросток — все же подростки мнят себя умнее старших, правда? У него была очень дурная привычка: сбегать из дома и прибиваться к самым грязным районам. Он разглагольствовал, размахивая кончиком ножа то в мою сторону, то на себя. Я не боюсь оружия в его руках, потому что обнаженный вердикт будущего моей Кнопы уже составлен наперед без моего согласия. Акт заключен, смета посчитана — Братство ждет замены своего ушедшего чада. Может, потому Князь и расспрашивал меня, видела ли что-то необычное в его смерти? Потому лично приходит, потому тыкал в кадр… Рассчитывал, что я узнаю в нем несостоявшегося ухажера опекаемой. А Кнопа, как назло, никогда мне его не показывала, не описывала, потому что я отмахивалась, я ничего не хотела о нем слышать и знать. «Знаешь, что общего у трущоб и искусства?» — в запале монолога обратился тот, сам же отвечая. Его флегматичная скабрезность похожа на заношенное пальто, которое грело лишь его. — «Их лучше наблюдать издалека, но Стриж решил глянуть ближе… Более скажу, твоя сестра уже знала — мне даже не пришлось ей особо пояснять о приобретенном потенциале! Твоя сестра — пронырливая штучка для своего возраста, такая точно приживется. Недурный выбор у племянника — даже мне нечем возразить…» — кривая ухмылка с привкусом пепла. Потухшая, треснутая, обреченно-торжествующая. Будто трагедия самоубийцы затмилась где-то на заднем плане, уступив пьедестал восходящей звезде ковровой дорожки. — «Братство же принимает всех, у кого дар. Не столь важно, нажитый или врожденный — важно то, что магам и простым смертным рядом не ужиться. Согласись, это доказано тысячелетиями разных… инцидентов. А ты будь добра, не препятствуй горячо любимой сестре своими капризами. Ей выпал реальный, жирный шанс примкнуть к высшей лиге». Я вечно ей чем-то мешаю. Мешаю «общаться с друзьями», мешаю «проявлять чувства», мешаю «реализовываться». Всему мешаю, будто я ей — вынужденная обуза. Моя опека как ржавый замок, который наконец-то был разбит кувалдой другого опекаемого из иного измерения. Я — тень на ее пороге, которую она мечтала перешагнуть. Князь добивает меня без пули: «ты как тот фанатик, который просверлил дыру в лодке, чтобы доказать свою нужность — знаю, тебе паршиво, но подобные правила, как и все, тоже пишутся кровью». Он больше ничего не говорит, но его интонации стучат в моих перепонках рваным криком: отступи, отпусти, оставь, окстись. Братству нужны свежие души — Стриж будто отдал эстафету с факелом, и теперь огонь жжет руки нового бегуна… Кнопа бежит вперед, и ловить ее равносильно догонять уходящий поезд. И то пугало в зарослях моих миражей будто усмехнулось недобро. И обрело черты Князева — тот, кто смотрит и дробит нашу систему. — Слушай, я все понимаю, первая любовь кажется единственной и последней в жизни, но твой Стриж — это не тот человек, которому можно доверять! Как и любой колдун, гнала бы ты его поганой метлой, да побыстрее, — объясняю очевидное Кнопе, драю стол после отцовских возлияний. Две пустые бутылки отправляются в пакет, не звякнув, словно привыкли к молчаливому позору. — Что ты придираешься к нему все время, а? Он мне ничего плохого не сделал, — бурчит младшая, наспех стягивая волосы в хвост и прикалывая отросшую чёлку заколками перед зеркалом. — Ты сама постоянно твердишь, что Браство смотрит на нас сверху вниз, а сама — ничем не лучше! Ты никому не даешь возможности доказать тебе обратное. — Ты же знаешь, — цежу сквозь зубы, подхожу, кладу ладонь ей на плечо. — Мне есть с чем сравнивать. Моя подруга… — Твоя подруга была шкурой, — рубанула Кнопа, дёрнув плечом, точно сбрасывая муху. — Лезла без разбора ко всем подряд, хотела всего и сразу — вот и получила свое. У нас все по-другому, я же миллионов не прошу, так что… — Извинись, — рычу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Нет ничего горше, чем быть мостом между двумя пожарами — каждый тянет к себе, а ты плавишься заживо. Когда у тебя перед глазами — живой урок, выжженный на чужой тропе, а твой подзащитный бежит на те же грабли, распахнув объятия. — Не подумаю! — огрызается она, хватает куртку и летит к двери, не слушая моих воплей. — Потому что я права, и ты это знаешь. А Стриж — он нормальный чел, он комара не обидит. Ты его совсем не знаешь, а судишь по стереотипам. Ужин не готовь — сыта по горло! Все мы любим говорить, что злодеи нас не обидят, а все прочие — просто стадо дураков, живущих предрассудками. Все мы говорим так до тех пор, пока наши руки не сжало в капкане. И даже обжигаясь — не всегда усваиваем урок. Кому-то нужно повторять дважды. Трижды — сто раз. До результата. Я помню, как орала ей вслед с балкона, где половицы стонали под ногами, готовые рухнуть в любой момент. Кричу ей в спину: «Дрянь! Надеюсь, твоего ума хватит хотя бы на то, чтобы по имени ему не называться!» Молчу, кусаю губу, сдираю чешуйки кожи до крови, оставляя голую плоть. Я дышу прерывисто, закрываю глаза и понимаю, что не отпущу, не смогу отпустить — мне нужно попытаться. Возможно, он ждал крика, скандала, отрицаний, даже попытки напасть. Я же обескураживаю его, на громком выдохе, переходящим в всхлип, кидаясь к ногам. Как кающийся к попу. Хватаюсь за края плаща, прячу лицо у него в коленях, потом поднимаю голову и смотрю так, как может смотреть молящий на божество. Я иду на абордаж в заведомо провальной баталии, но ничего лучшего на ум не пришло — есть только драма, я и он. У меня нет даже успокоительных: кто-то заедал стресс глицином — я просто его заедала… Сейчас у меня ни булки, ни таблеток, ни гордости. С вами все понятно, шарлатаны — вы веками взращивали неприязнь к миру, вселенскую обиду за суеверия и церковные проповеди, направленные против вас. Но почему теперь? Почему именно мы? — Я не позволю ее забрать! Возьмите что угодно, у меня есть двести рублей — возьмите их, возьмите меня в доносчики, возьмите!.. — взвыла, сидя на полу. Взвыла, как провинившаяся собака, как больное животное, которое нужно усыпить, но оно лижет руку и надеется, что барин передумает. — Я накоплю еще денег, мы с ней уедем из города — куда Вы скажете, даю слово! Только не разделяйте нас, не отнимайте ее у меня — она не справится сама, она не вывезет навалившегося груза, она же совсем ребенок, это со стороны она такая крепкая, а на самом деле… В вашем клане ее заклюют же! Как в курятнике — вы разве признаете в ней своего? Вы разве позволите ей нормально жить, зная, что Ваш племянник оставил ее вместо себя!.. Пускай она передаст этот дар кому-то другому! — Я в шоке, — отвесно обозначил свою застывшую реакцию тот, выронив яблоко — то, что осталось от него. Сам не шелохнулся, не сделал ни шагу назад от моего напора. Впрочем, я и не трепала. — Ты сейчас судишь о вещах, о которых ничего не знаешь. Твоя сестра, конечно, говорила, что ты будешь против, но чтобы настолько… Они успели с ней поговорить? Каким образом? Он забрал ее болезнь, объявил о новом статусе — вопрос еще в том, как они его определяли, — они еще перетерли мою предположительную реакцию? Не потому ли так хорошо и мягко меня приняла его экономка? Еще обнадежила, дескать, платить ничем не придется. Конечно, вы уже цену знали и сами взяли! С процентами. Это я в шоке, Князь! А есть ли вероятность: ты напел Кнопе, будто я гибель ее друга видела, узнала его, но не сообщила куда следует, тайно радуясь такому исходу? Так тебе было бы проще настроить ее против меня, чтобы легче стало оторвать от родного дома? От моей опеки, которая без того поперек горла была. Она в том возрасте, когда очень хочется вылететь из гнезда, но размах крыльев еще не позволит улететь далеко. Самонадеянность губит чаще несчастных случаев. — Вы что, говорили с ней? — приподнимаюсь выше, уже не сижу, а стою на коленях. Перехватываю его за рукава, отчего тому пришлось еле заметно наклониться. — Вы сами говорили — подросток, она не осознает опасность, она не сможет ответить за себя адекватно, она…! — Да, говорил. Напрасно паникуешь. Повторю: мы прекрасно с ней поняли друг друга, и она очень достойно приняла известия, — тот стряхивает с себя мои руки. Избавляется от моих оков стенания с видом таким, будто я испортила ему аппетит какой-то мерзкой фразой. — Давай-ка без эмоциональных шантажей. Гроши оставь — копи себе на райцентр, наверняка же мечтала туда вырваться, но сестра мешала. И разведка мне без надобности: мы и без твоих предложений снабжены энтузиастами. Сестра мешала… Как ты смеешь? Рывком поднимает меня с пола: не для утешения — просто диктует, что мои стенания, слезы и крики — это оружие плебеев. И спектакль обворованной девицы мне должно показывать публике менее занятой и более восприимчивой. Он только что предложил в качестве альтернативного пути переезд в райцентр? Разве его метка позволит мне существовать дальше? Разве отсутствие сестры позволит мне вообще для чего-то — для кого-то, — стараться, прикладывать усилия, выживать, толкаться вперед? Князь на мои потуги, почти ожидаемо, ответил в духе пресыщенного наблюдателя. В духе: подобные сцены видал в плохих пьесах, твоя концовка — предсказуемый проигрыш. Едва ли дворяне отвечают прошениям крепостных… Холопов считают по головам, кормят по необходимости, проигрывают в карты, перепродают, обменивают, извлекают полезные свойства, выдавливают ресурсы. Будешь показывать характер и заваливать жалобами — паек урежут так, чтобы жила, но посложнее. И это они увещевают нас с экранов старых ящиков и волнах радио, будто мы и они — едины на пути к величию, процветанию и изобилию? Будто мы должны быть плечом к плечу после того, как прошлые правители — такие же люди, как мы, — развалили по кускам наш огромный мир? Братство часто напоминало: «государство было разбито не нами, а вашими слабыми лидерами». Лишь спустя десять лет после того, как первый представитель Братства оказался в совете власть имущих, народ опомнился — в чинах почти не осталось «наших», а все обещания равенства свелись к неутешительному и горькому выводу наблюдаемой реалии: Братство не хотело никакого равенства — оно хотело привилегий. Я стираю кончиком языка теплые капли с металлическим привкусом. Губы болят из-за оторванной кожи, но я продолжала их ковырять теперь уже пальцами. Не могу остановиться, продолжаю пережевывать частички кожи. Князев в свою очередь на грузном выдохе разочарования пуляет поднятое с пола яблоко наружу — в окно. Одному — судьбоносная новость, другому — нарушенный аппетит. Такова наша разница во всем. — Я шла к Вам, чтобы ей жизнь спасти, но вместо этого Вы ее забираете у меня, — с укоряющим оттенком выговариваю то, что думаю, уже не беспокоясь о формулировках. — Это обнуляет все. И все ваши обещания о поддержке, равенстве, взаимовыручке — я просто в очередной раз убедилась, что вы постоянно врете. — Я даже не сомневался в твоих умозаключениях, — с тихим глумлениме подбавляет ворожей, поправляя очки и прикрывая одну из оконных створок. — У голодных всегда сытый виноват. Ты бы лучше поблагодарила, потому что на практике в подобных случаях мы вообще не оповещаем родню — казусы уже случались. — А как вы делаете? Молча воруете — так лучше? — складываю руки на груди, насупившись как мышь на крупу. Мой последний акт бессильного сопротивления — жечь сердитым взглядом, огрызаться на манер Кнопе… — Не нужно ерничать, — уклоняется Князь от прямого ответа, прислоняясь и опираясь локтем о край комода с оставленной кожурой. Издает тяжелый, утомленный выдох того, будто сто раз слышал претензии в сторону сообщества, взрастившего его. Привык к ним, приелось слышать одно и то же. — Вообще-то твоя сестра особо не озаботилась из-за вашего разрыва. Я потому и предположил, будто вы давно в раздоре… Но коль такая пляска пошла, коль тебе так важно — обмен письмами пресекать не буду. Покороче, без глупостей, под мою ответственность. «Не утруждайтесь!» — хотела было кинуть ему в ответ, но вовремя себя осадила. Я не в том положении, чтобы отказаться даже от этой мелочи — лучше короткая переписка, чем вообще ничего. Неопределенно киваю. Мы молчим. Если подумать, должно быть, ему тоже непросто — племянник погиб, о причинах своего ухода вряд ли сообщил. Возможно, на Стрижа тоже давили, чтобы не связывался с челядью; возможно, содеянное им — высшая точка бунта. Мы с Князем похожи на опекунов, проглядевших, прозевавших, прошляпивших своих подопечных… Даже короли не защищены от человеческих катастроф. Мы с Князем — как друзья по несчастью, чьи потомки стали повторением повести о Ромео и Джульетте. Погасшие маяки, пока курируемые корабли бились о рифы. Стояли на страже, но слепота или чрезмерная занятость не позволили заметить беду вовремя, и теперь мы смотрим на обломки, стоя по разные стороны одной бездны. Мы смотрим друг на друга с горькой иронией, потому что шторм не щадит ни простых матросов, ни капитанов — перепетии человечких трагедий выше всяких рангов. Мои обвинения — лишь крик раненного сердца, не согласованного с рассудком. Не смотря на свой снобизм, Князев оказывается весьма… Необидчивым, сносливым, выдержанным — снисходительным. Он посмотрел на мои опрометчивые обвинения так, как будто я показала ему рисунок с гранатой и ждала испуга. Как будто когти у меня тупые, а зубы подпиленные. — Тебя что, Груша успела подпоить? — уточняет знахарь, задумчиво постучав пальцем по пробке графина, оставленного у серванта. У него гримаса сквозь бесстрастность выдает — терпеть не может всяких бражников, курильщиков и прочих тунеядцев, прожигающих организм, не осознающих, что тело смертно и легко подцепляет болезни. Особенно, от злоупотреблений. — Буквально один глоток — больше я не стала, — нервно оправдываюсь, сжимая края губ и вязко сглатывая. Знай наперед о таких новостях, я бы пригубила больше. Мое состояние — оправдание запою. Может, тогда бы не было столь пылкой реакции, после которой меня грызет томительная неловкость, которую прячу за отчужденным упреком. — Вопрос, — обозначает тот, цокая языком и убирая графин обратно в сервант за стеклянную дверцу. — Это не мое дело, но я не вижу смысла в незамеченной очевидности. Твой отец. Он давно так?.. — Да, он алкаш, — я впервые так прямо в лоб кому-то говорю о существующей проблеме. До того — всегда обтекаемо, осторожно, выбирая слова. А здесь воистину нет оснований что-то прикрывать. — Так давно, что мне перестало быть за это стыдно. — Понятно. Красный Вторник? — интересуется, а я вижу, что ему любопытно по-настоящему. Что у него пробежался по скулам холодок сухого поощрения и банальное, человеческое: «соболезную». Для справки, не более того. — Не помню. Вроде, и до того начал… — неуверенно выдавливаю откровения, а после переспрашиваю с легким, но четким нажимом. — А с какой целью Вы интересуетесь? Стыдить? — Если тебе в тягость, можешь не отвечать, — краткое пожатие плечами. Мол, не хочешь — как хочешь. Никто не заставляет. — Я для порядка. И позволю себе совет: никогда ни перед кем не унижайся. Даже передо мной. Знаешь… Слать бы мне таких советчиков, как ты. Легко о боли судить со стороны, легко раздавать рекомендации, когда беда — не твоя. — Ага, так Вы сестру хотя бы вылечили? — жму губы, окончательно стирая кровавый осадок от снятой кожи. Моя буря не успокаивается, а просто делает паузу, потому что твердь устает бороться. — Если я сказал, что помогу — значит помогаю, — изрекает с нотой упрека. Как будто мои сомнения — удар по его мощи. — Диагноз в самом деле был, прогрессировал в виде лихорадки и анемии. Я погасил — у нее больше нет никаких диагнозов. Вообще. — Ладно… Спасибо, — заторможенно и вяло благодарю, будто вырываю это слово клешнями против воли с громадным усилием. — Вы пошли ее лечить из-за моей метки? Он уже проходил мимо, собираясь покинуть гостевую комнату, но мой вопрос его слегка позабавил. Губернатор подавляет хмурый смешок, будто сдерживает обозначение: метка — это ты так назвала мой подарок? И все же, мужчина уже касается ручки двери и подмечает на ходу без разъяснений: «Допустим, что из-за нее. И не нужно ничего выдумывать — метка тебе ничем не грозит». Он вышел, я опять остаюсь в состоянии застывшего опустошения. Я сразу подхожу к серванту и достаю обратно тот графин, откупориваю, делаю два коротких глотка — кашель, хрип, выдох. Как это часто бывает, у отдельно взятого жителя нет непосредственных претензий к руководству, пока соблюдалось негласное соглашение: я не мешаю вашей роскоши, а вы — не осложняйте мне жизнь. И когда кто-то в одностроннем порядке рушит этот хрупкий барьер — тогда и начинается вражда. Ведь ты же мог, Князь… Мог скрыть произошедшее, оставить нас в покое, но не стал. Теперь ты выдаешь Кнопу на аукцион, выставляешь на арену господских интриг, где выживают самые зубастые. Дворцы не щадят растерянных новичков. Завтра город будет в новых постерах об исчезнувшем. Мой шипящий шепот сквозь зубы режет абсолют тишины, я адресую его графину, потому что некому больше: «Придет день, и когда-нибудь ваша структура рухнет от рук тех детей, которых вы забрали из семей и заставили забыть корни… Обязательно придет».