Собака

За окном — не море, а какая-то серая брага. Моросящий дождь лупил по стеклу косыми очередями, а лужи на территории двора походят на расплавленный металл, что вот-вот застынет. Груше казалось, будто каждая щель забивается водой, сыростью, плесенью. Здешний климат она ненавидела с мстительной страстью коллекционера обид: вечно гнилая погода вне зависимости от календаря. Сейчас в нос ударял коктейль из её духов, табака и старой бумаги. Книжные корешки на полках смотрели укоризненно — их никто не читал, только исправно протирали раз в неделю, словно музейные экспонаты эпохи «мы тут живём культурно». Воздух плотный, как перед грозой. Единственная лампа не может осветить собой полумрак — ничего, кроме письменного стола с отчетами и записной книгой, где закладка покоилась посередине. Княжеская привычка ставить пометки, будто его голова постоянно чем-то забита, потому рассеянный. Морской бриз тянул ей по ногам, из-за чего дым сигареты, казалось, не наружу шел — внутрь помещения. Груша вручила губернатору отчёт океанологов и отошла в сторону, как официантка, которая принесла блюдо с сюрпризом. Уже второе исследование за последний год — залив будто заболел, но врачи разводили руками: очаг воспаления не находился. Мужчина вчитывался, хмыкал себе под нос, выцарапывая что-то в блокнот, будто писал донос своему будущему. — Новое «штормовое предупреждение»? — спросила она с шифром, понятным лишь им двоим: запрет на купание, обёрнутый в вежливость. Каждый день — предупреждение без категоричности, подкормка слухов о морском чудище, лёгкий намёк на новую бактерию, случайный разлив нефти с проходящего корабля — что угодно, лишь бы берег оставался под подозрением. Как в дурном сериале, где каждый эпизод намекает на катастрофу, но финал откладывают до бесконечности. — Береговая охрана передала новость. У границы целая куча мертвой рыбы — повсюду без видимых причин, — отчеканил глава региона с интонацией человека, зачитывающего список продуктов. Не похоже, чтобы его это сильно беспокоило: проблема где-то вдали, за пределами его вотчины, но она подступала ближе, как налоговый инспектор. — Может, акулы? — предположила она, без особого интереса выпустив дым в окно. Самое первое, банальное, простое объяснение — чтобы не нагнетать что-то куда более зловещее. В кабинете повисло тревожное затишье, как перед взрывом старого чайника. — Да, акулы… — с налётом ехидства отозвался он, опираясь на руку и потирая указательным пальцем висок. Из горла вырвался глухой кашель, нос шмыгнул от простуды. — Массовыми нападениями пятнадцать лет подряд. Сезон за сезоном с неизменным рейтингом. Женщина не реагирует, только кривится слегка. Она сочла его тон — ответом на ее вредную привычку, скверное настроение из-за недомогания. Князю претит ее курение, хотя тот старался не пресекать, дозволял, привыкал. Экономка слышала его сиплое дыхание, насморк, хрипы — закономерный результат для целителя. Всякий маг по-своему платит за свои способности, словно берёт кредит у собственного организма. — Что-же ты так… Неосторожно? Перекрыл две болезни в один день — круто даже для тебя, — с нарочитым беспокойством обратилась она, выдыхая последнюю порцию дыма, как финальный аккорд. — Я еще понимаю, лихорадка новопосвящённой — ее диагноз, а обычная простуда той с маяка… Я бы сама выходила — она мне симпатична, а тебе незачем было тратить ресурсы… Самое травмоопасное событие для любого руководителя — заиметь рядом вассала, замечающего и знающего тебя лучше, чем самого себя. Груша не лифт, но приедет всегда, если будет нужно. Знахари, забирая чужую боль, в какой-то момент рано или поздно начинают расплачиваться собственным здоровьем. Чем чаще хворают врачи — тем больше недугов было ими заглушено, как старые ковры скрывают трещины в полу. Груша вспомнила об упущенном, встала сбоку от господина ровно на три шага — будто так и было заведено испокон веков. Она так часто путалась в своих званиях, называя себя то секретарём, то ключницей, то заведующей — всё это неброско, но подтверждало неоспоримый факт: список её обязанностей был шире, чем размытые горизонты в пасмурный день, чем условное на бумаге. В тусклом свете неприветливого дня ее заколка с вырезанными лилиями переливалась серебром и белилами — как рыбья чешуя на разделочной доске. Щёлкая и отщёлкивая ручку большим пальцем, она что-то усердно вспоминала, мыча себе под нос, словно пережёвывала остывшую кашу. Что-то нужное, что должно быть принято к сведению, но упорно пряталось среди барахолки памяти. Она говорит: «Рыбная ферма… один из рабочих поступил с жалобой на отеки, сыпь и странные боли в кишечнике — режущие и тянущие. Вчера у него обнаружена острая интоксикация. Управляющий пытался скрыть инцидент — рассчитывал, что само пройдет». Князев неопределённо хмыкнул, почему-то вновь сфокусировав внимание на отчёте, вылавливая по крупицам известную лишь ему причину, которую лечить он не станет — как хирург, который видит метастазы, но откладывает скальпель. Не только потому, что сотрудники промысла были осведомлены о потенциальном риске, но и потому что опоздал — на подобный мор бесполезно тратить силы. Симптомы можно упрятать, но данный, предполагаемый им первоисточник уже не закупорить, как гнилую трубу в старом доме. В отчете океанологов выделяется запись, обведенная пером с княжеской руки: ориентировочно — паразиты, новый вид под влиянием неизвестной мутации. — Пытался скрыть… — заторможено, устало выдохнул хилер, сняв очки и протерев переносицу, нажав на внутренние уголки глубоко посаженных глаз, переливающихся под светом лампы янтарём, смешанным с шоколадом и медью — как лужа разлитого коньяка на асфальте. Выдержанный бренди плескался в его радужке, тёплый и горький, как забытое на солнце вино. — Я не рассказывал тебе про собаку? Его ассистентка, гончая его двора, помощница всех деяний; она вопросительно качнула головой вбок, играя зажатой меж указательным и средним пальцами ручкой, вращая её, как винты вертолёта — стрекот пластмассы о ногти. Рассказывал ли? Груша припоминала что-то такое… И каждый раз его истории из прошлого звучали как в первый раз. Она внимала, анализировала, слушала и не перебивала, пусть даже они повторялись во второй или третий раз. Прошлое Князя — это хроника избалованного мальчишки, мечтавшего быть властелином мира; а потом тот вырос, понял, что вляпался по уши, и стал отравлять жизнь всему окружению тяжёлой аурой, гордыней, тягучестью. Как патока, дьявольская баня, подводная лодка. «Когда я был молодым и глупым…» — начинает излагать Князев, протирая стекла очков светлым платком. Флаг перемирия, который никто не подписывал. Разводов не остается, только он продолжает чистку. — «У моей няни была собака. Большая, лохматая, слюнявая. Однажды она меня цапнула — она была славной, дружелюбной, — просто я спровоцировал ее. Из любопытства». Брюнетка смотрит на него, отмечает про себя грядущую закупку лекарств от ОРВИ. Во всех ящиках господина — отпечатки сладковато-химозных порошков рассыпающихся таблеток, сиропы, спреи, капли. Аптечные витрины утомленной души. Она знала, что в его карманах всегда присутствует аромаингалятор с резким запахом эвкалипта, пробивающим заложенность, облегчающим дыхание; с другой стороны — флакон нюхательной соли, стимулирующий шагать дальше, решать проблемы, успевать по всем делам. Хлыст загнанной лошади, ищущей привала и одиночества, — соль, которая жжёт ноздри, чтобы не дать закрыть глаза. Князев всегда был слегка утомлённым, неторопливым, сонным, как помятый шмель среди цветочных тычинок, пресытившийся пыльцой. «Потом я показал укус своему отцу», — закончив свое нехитрое, обыденное, рутинное дело ставленник Братства критично осматривает оправу и стекла, удовлетворенно кивает. — «А тот кивнул, сказал матери. А мать — жучке, а жучка — внучке…» Его детство и отрочество — череда выносимых раз за разом пособий в алхимии власти. Того, как она работает, чему подчиняется, чего может и не может. Мораль остается где-то на задворках… Князев слишком рано понял, что его родители — не просто родители, да и сам он — не просто дитя, а золотой теленок. Выращенный актив, ставка, перспектива, оправдывающая брошенные жребии. Отец с матерью для него были ветряными мельницами, которые перемалывали «нельзя» в «можно» — зёрна совести в муку безразличия. Каждый член сообщества знал, что прошлые поколения были не такими чванливыми и заносчивыми — они были намного хуже. Такие, как бабка Грушевой — к примеру, — про таких потом молодняк говорил: «въебали все до конца». Пошли ва-банк и победили, выбив места под солнцем… Нынешние же тешились простой задачей — сохранить пещеру сокровищ, не утерять контроль, укрепить позиции любой ценой. Как муравьи, перетаскивающие золото из одной кучи в другую. Эпоха «Великого Разочарования» — когда старые устои уже не вернутся, а новые ещё не зафиксированы. Гипсовая повязка на сломанных тектонических плитах — треск слышен под толщей земли, но никто не решается заглянуть в разлом. «Потом собаку няни я больше никогда не видел», — довершает сатиру хозяин поместья, потянув тонкую цепочку — свет погас. Будто опущенное забрало на лике рыцаря, готового к бою. Очевидно, что пыхтеть над бумагами можно весь день, но сегодняшнее состояние не позволило бы оценить обстановку в полной мере. — «Няня осталась, а пса больше не было». Первый урок, усвоенный мальчишкой-стукачом: проблемы не решают — проблемы убирают. Прививка от совести, сделанная слишком рано. Глубоко. Вырезка потемневшего зуба без оглядки на корни в дёснах — дырка останется, и в неё будут забиваться крошки сожаления. — Передай дело Ткачу, — отдает указ Князев на словах и буквально. Вручает папку своему слушателю, поднимается с кресла. Его последнее слово — как взмах палочки дирижера, после которого оркестр играет без него. — И больше при мне не кури — меня это раздражает. Сто раз повторял. — Ой… — напомаженные матовой помадой ежевичного оттенка губы свернулись в трубочку. Сконфуженная ключница докручивает ручку и случайно роняет ее, наблюдая, как ефенди на долю секунды закатывает глаза. Будто опускающийся занавес в антракте, во время которого хочется сбежать со скучной пьесы. — Извини, иной раз вылетает из головы. А почему Ткачу? У него расширились полномочия? — Посчитать убыток, не томи меня своей… — короткая заминка, подбирающая фразу помягче. Груша виновато опускает глаза, не смея возражать. Как бабочка с оторванным краем крыла. Знает, что не взлетит. — Не зевай, в общем. Я долго с протянутой рукой буду стоять? Та одаривает его быстрым кивком, забирает документы и спешит подобрать на ходу ручку. В платье-футляре не очень удобно, но оттого движения ее казались куда более очаровательными в своей легкой скованности. Груша сдувает с лица накрученную прядку, выбившуюся из прически — мило, если не знать ее реального возраста. Ветхость под слоем свежей краски. Столетняя запертая в замке красавица, до сих пор ждущая волшебного поцелуя любви, что снимет все проклятия.

***

Приклеиваю на столб серо-грубый листок с указаниями на особые приметы моей сестры — их практически нет. Читаю надписи, пытаясь из последних сил проигнорировать ту красную: рост 158, светлые волосы… «пропал», глаза карие, была одета… «человек». Кто-то за моей спиной идет мимо, люди замолкают, меж собой перешептываясь повторяющимися, как спирали, вопросами: что творится?.. Они моментально забывали суть своих разговоров, улавливая взглядами новую сплетню, края коей расправляю по вертикали бетона. Произошло то страшное, чего я боялась — хоть и не в самом жутком виде, потому что я знаю, куда она испарилась. Где теперь она, в каких кругах. Разумеется, меня строго предупредили, дабы я не голосила об этом на каждом углу — метка на руке как будто куда более надежное предостережение. Кто знает, как она работает и что это вообще — лучше не искушать судьбу, боюсь узнавать. Кто-то из местных возле рынка бестолково сетовал, дескать, такая молодая — и уже пропавшая; кто-то совсем осмелел, выпивая беленькой из горла и шипел в бессильном гневе, предлагая мне присоединиться к попойке: Братство детей ворует, я-то знаю о чем говорю. И действительно знал. Как тот знакомый, который кичится связями за любым углом, которому ты не веришь и спихиваешь все на бахвальство — а потом оказывается, что связи на самом деле были. Тетка из ларька с двумя подбородками, готовая покатиться с лестницы как колобок, отдает мне пару пирогов в пакете, заверяя, что даже долг простит в моем случае. Протягивает мне, пытаясь ободряюще улыбнуться, я же смотрю на свою любимую сдобу впервые без аппетита и говорю отстраненно, не своим голосом: «давайте еще три — заплачу». Благо, перед выходом из поместья губернатора мне не только толсто намекнули, что мои вещи уже выстираны, высушены, а дыра на плече зашита; мне также вернули двести рублей, а сверху всучили еще тридцать — аванс к молчанию? Обратно меня провожал по узкой, почти незаметной тропе из лесных зарослей, некий Леший — так назвал его Князь, — заверил также, что с ним бесполезно разговаривать. Я попробовала, а тот ничего не отвечал: приказ или характер? Лишь напоследок спросила: «язык проглотил?» И тот внезапно остановился, повернулся, открыл рот и обнажил неровный ряд пожелтевших зубов с обрубком на месте языка. Уже давно заросшего, без воспалений, без нарывов. Так выглядит культяпка спустя полгода после потери органа. Теперь мне стыдно за свой укоризненный вопрос… Братство может быть безжалостным в попытках что-то спрятать, скрыть, смирить. Почему-то я более чем уверена, что кто-то из княжеской свиты подсуетился, может, даже сам Князь. Будто китайский дворец, наполненный слугами с отрезанными языками — чтобы не плели интриг, не распространялись об увиденных таинствах, не продавали знания. Лавочница знала меня со школы, рассказывала о тех временах, когда о Братстве никто толком не слышал — так, сплетня в народе мелькнула, и ладно. Маги были где-то там, за периферией нашего захолустья, занимали большие города, обосновывались, прибирали к рукам царства по чуть-чуть, понемногу, украдкой. Они не возникали внезапно, они пролезали и пробирались, как хамелеоны, маскируясь спасителями и меценатами. Еще двадцать лет назад представители магического клана даже принимали за честь доказать миру свою готовность помогать простому люду, внимать всем просьбам и заглушать бури. Тетка из булочной — та, что похожа на квашню, — она говорила о двух полярных случаях. О двух ее знакомых. Одной лимфогранулематоз искоренили без всякой химиотерапии — отныне абсолютно здорова, потом рассказывала, будто лекарство от рака теперь существует. Другую просто кинули — сначала налогами задавили за торговлю, а потом дали полный карт-бланш за названное им имя. А потом успешная бизнес-леди влюбляется в кого-то из чудотворцев — да так сильно, что теряет голову и переписывает все имущество ему. Ее обокрали очень деликатно, мягко, почти незаметно — она едва ли поняла; Братство — это все-таки джентльмены, они не занимаются рэкетом с угрозами, ножами и стволами. Они играли тоньше. На мою просьбу та слегка поджимает губы и будто бы хочет мне указать, мол, с моей фигурой лучше ограничить поглощение хлебобулочных продуктов. Она как диетолог, под весом которой скрипит стул. Сапожник без сапог — сама ведь вширь растет не от салатов с кефиром. Она принимает мою оплату теми тридцатью рублями, хотя я заплатила почти в десять раз больше — мне все равно, потому что потеря Кнопы равносильна моему личному дефолту. Не для чего больше копить, деньги стали фантиками, коль сама не растрачу — оставлю дома, и они исчезнут ровно в полночь, когда отец опять возьмется за водку или потащится к алко-соседям. Я долго смотрела на ценник, написанный от руки, прибитый к полке с зеленоватыми бутылками, наполненными горячительным пойлом. Не такое, каким Груша угостила — передо мной дешевый самогон из подручных средств. Его пьют граждане не для радости, а согрева. Думаю: начать или нет. По итогу останавливаюсь на лимонаде со вкусом Буратино. Не сегодня, печень. Пока не сегодня. — Слушай, — как-то спрашивает подруга, поджигая кончик сигареты уже третьей спичкой, всячески прикрывая искру ладонью от прибрежного ветра, пробивающегося сквозь дома. — А почему ваш дом называют «Пентагоном»? — Не помню, — пожимаю плечами, выкидывая кожуру от сгрызаемых семечек в жухлый палисадник. — Кто-то сострил, так и прижилось. А что, не похож? — мы почти синхронно повернули головы к упавшему с другой скамьи соседу, сокрушающемуся о разлитом нектаре из бутылки. — Минное поле, а не детская площадка… Кнопа гуляет с другими девчонками где-то поодаль, но под моим наблюдением. Она пока ребенок для меня, но уже вытягивается, уже учится отстаивать мнение, спорить, задавать неудобные вопросы. Она — то поколение следом за нами, которое видит перемену, но не может понять апатию созерцателей. Почему, раз всем так плохо, не попытаться что-то изменить? Она уже пробовала понять, почему на самом деле Братству не стоило знать наших реальных имен? Почему вместо паспортов у нас просто билеты с фотороботом, фамилией и датой рождения? Она не взяла в толк, а я слишком паршиво объяснила — угроза ведь только потенциальная, а плюшки потеряны! Может, дело в тех же слухах, в предостережениях моего отца. Мы с Кнопой, как и половина провинциалов, удерживаем последнюю оборону от воздействия злых чар, отказавшись от нормальных удостоверений. Призраки, мертвые души, проблемные персоны нон-гранта, которых когда-нибудь уломают. — Деньги нужны… — констатирует задумчиво Зайцева, затягиваясь и стряхивая пепел. Она подставляет лицо неясному солнцу, чьи лучи глушили тонкие тучи. — Ресторан один есть. Ночные смены, хорошие чаевые. Там девушки нужны — может, рискнем? Я одна побаиваюсь. — Ты знала, что курение замедляет рост? — перевожу тему, потому что не хочу даже зарекаться. Знаю, о каком ресторане та лепечет. О том, куда нанимают молодых и красивых, чтобы тешить взор и раскручивать богатых. О том, куда временами заглядывают резиденты Братства — посмотреть, как народ ищет частичку недосягаемого великолепия, высматривая из комнаты персонала за изобилием чинов. О том, где вечерами играла живая музыка и лилось шампанское — ловушка для нищих. О том, где после пира голодные официантки и строго трезвые бармены подъедались с чужих тарелок, как чайки с мусорного причала. — А? Ну, да… Взрослые постоянно об этом талдычат, при этом не вынимая изо рта сигарету, — хихикнула одноклассница, снова затягиваясь. Потом она вернулась к своей теме. — Так что? Я обещаю подумать, но в уме уже все решила: я категорически пас. Потому что в любой сложной, страшной, опасной среде выживают не те, кто боролись за себя, за будущее, за счастье — выживают те, кто не мешают. Не хочу привлечь внимание, потому что любое знакомство с колдунами, пускай даже в статусах обслуга-гость — такая же вероятность нарваться на неприятности, мне этого не нужно; и почему-то я уверена наперед, что если моя подруга начнет подрабатывать в том заведении — с ней обязательно произойдет что-то плохое. Я могу предупредить, отрезвить, заземлить — я это делаю, повторяю дважды, но она… Слишком взбудоражена грядущими возможностями, она не слушает. Мысленно уже там — среди белых скатертей на круглых столах, бокалов на тонких ножках, кувшинах с винами, блюд с экзотическими фруктами. Среди скрипки, фортепиано, блеска, полумрака пурпурных ламп, прожекторов, осветивших ей путь к благам — то, что недоступно ее семье, недоступно выпускнице, но доступно девочке со смазливым личиком. Она пользуется, она щупает почву. Ищет свою дорогу к вершине горы, пробует, пытается. Расположившись прямо на ступеньках, накрытых краем чужой палатки рынка, я вытягиваю ноги вперед. Обувь старая с оторванной подошвой, делает мои ступни визуально больше, чем есть. Ноги крупные, крепкие — под стать моему телосложению. Я сто раз говорю, мол, кость широкая, но внутри себя честно отмечаю: нет, просто я полнею от дурной пищи. Жизнь у меня слишком тошная, скудная, бестолковая. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Единственным стимулом продолжать писать свой мемуар была Кнопа — ради нее. Теперь ее нет, у меня развязались все удавки и открылась любимая клетка, будто родной край в мгновение ока стал посторонним, холодным и неприветливым — отвернулся от меня, предал, пережевал и выплюнул. Свобода — это конец мотиваций, определенности и баланса. В конце концов, это тема миллионов книг, когда герой выбирает меж долгом и любовью, меж счастьем и волей; порой, освобождение из пут — это куда большее наказание, чем влачить размеренную жизнь в темнице. Пальцы стали жирными от масла, жую пироги, не чувствуя вкуса, проглатываю рывком. Мне казалось, что только этот обед затмит пустоту. Пускай, душа разорвана и выжата, как грязное полотенце в ванной, зато желудок будет полон. Возвращаться домой я не хочу — к чему возвращаться-то? К отцу, грязи, повесившимся в холодильнике мышам, алкоголю на столе и еле-еле осознанному трепу? Думаю, наш с Кнопой родитель даже и не понял, что его дочерей больше нет. Одна больше не придет назад, другая — скоро уйдет на маяк. Толпа знакомых мне подростков — та самая компания Кнопы, — они обсуждают пропажу своей знакомой, строят версии, где одна хлеще другой: пошла купаться и утонула, украли на органы, сбежала в райцентр, не вынесла исчезновения Стрижа — некоторые доводы лишь краем касались реального положения дел. Я не вмешиваюсь, я просто слушаю вполуха, спрятанная в сторонке от суеты. В одном они были однозначно точны — беда пришла за руку с неведомой потерей Стрижа. Потом они перешли к разговору о рухнувшем доме… — Пентагон упал, представляешь? — говорит на вид самый старший, пальнув докуренный бычок в центр лужи, содрогающейся от ливня. — Иду мимо, слышу — грохот такой… Сильный, глухой. Подумал, гроза, а потом сообразил — какая, блин, гроза?! Солнце же. — Что, прямо упал? Весь? — уточняет кто-то из младших, суетно качаясь и мотая головой в разные стороны. Детвора слушала своего вожака с кровожадным любопытством. Готовая вкусить красочных подробностей о найденных останках и раненных выживших. — Ну! Не веришь? — огрызался тот, пряча руки в карманах куртки. Диалог не окрашивался темнотой грядущего спора — так, перебранка почти дружеская. Я навострила уши. Чувствую, как застрявший в горле кусок стал тяжелее и пошел комом, подобно падающему кирпичу прямо по стенкам пищевода. Как летящий камень в бездонную яму… Бутылка с газировкой выскальзывает из моей одеревенелой руки, падает у ног и разбивается о камень. Взгляды тех босяков обратились ко мне с вопросительным негодованием, но узнав меня, они тут же смягчились — стеснительная жалость без злорадства. Кто-то стал перешептываться, кто-то просто застыл, кто-то узнавал, дескать, кто такая и почему подслушивает. «Это Сметанкина. Ну, сестра Кнопы, старшая… Во, дела. Повезло, что ее тогда не было дома — фартовая, честное слово». Статистика прошлого десятилетия. Два резонансных случая. Первый — дом на самой окраине нашей улицы годами признавался аварийным, но из-за крючкотворства комиссии переселение откладывалось ежегодно. Крыша рухнула внутрь дома, обвалился весь верхний этаж. Трое погибших, уцелевшие распределены в такое же ветхое общежитие ближе к морю. Только чуть менее изношенное. Ни извинений, ни компенсаций, зато были оплачены похороны и стандартные койки в больнице для пострадавших. Можно было избежать трагедии? Можно, но прошлому губернатору было не до того — он был очень занят, из последних сил вцепившись в кресло главы. Второй — внезапное признание вполне крепких домов непригодными для проживания. Жильцов перекинули в то же самое общежитие, постройку снесли. А потом выяснилось, что тому же былому губернатору захотелось дворец. Жалобы не принимались — вы сами подписали все соглашения. Управы не существует. Обращаться выше было бесполезно. Поэтому большая часть города выдохнула со злорадным облегчением, когда произошла смена наместника от Братства… Послужной список отстраненного владыки был куда больше, но эти два дела едва-едва коснулись меня. Наш барак тоже скрипит и доживает свой век. Вчера обвалился соседний, но завтра — может обвалиться наш. Мы все сидим ровно, мы сами за себя. Там, где один молчит за всех, там же будут все за одного молчать. Девиз прост и ужасен: я не говорю, потому что никто не говорит. Поголовное переутомление. — Я добью? — обращаюсь к подруге, показывая кивком на ее тлеющую сигарету. Не знаю почему, но пару месяцев назад она задалась целью научить меня курить. Чтобы за компанию. — Невзатяг, — напомнила та, передав мне папиросу своими тонкими пальцами с накрашенными красным лаком ногтями. Окрас немного выходит за контуры, но это видно лишь при близком рассмотрении. Я втянулась раз, сразу закашляла — ощущение, будто горло изнутри сдавило, засыпало пеплом или затолкало шелестящим пакетом. Дышать стало невозможно, я моментально возвращаю сигарету обратно: пускай последняя тяга остается тем, кому она посильна. С этих пор я больше не баловалась, не пробовала, не рисковала. Не получилось трижды — думаю, этого достаточно, чтобы больше не предпринимать попыток начать. Зайцева не расстроилась, но завистливо кивала… У нее-то никак не получалось бросить — не то чтобы она сильно стремилась, просто жалела о том, что втянулась год назад. Она примечала: «это даже к лучшему — здоровье целее будет, да?» Я стояла на верхушке завалов, как повелительница свалки, кишащей мухами. Моя невидимая корона — это смесь останков. Как бродяга без визы, хотя были тонны паспортов. Меня словно выжженное поле окружило, остров проклятых, куча костей и мусора — сломанные куклы с оторванными конечностями, перевернутая мебель завалена бетоном и балками. Наш дом столько лет грозился нам сломом, а теперь это произошло… Так невовремя, так «не сейчас», так «только не со мной», так «потерпел бы хоть пару дней»… рухнул, как старая кляча, как та банка на краю стола, которую даже ветерок бы сшиб, как изможденная дева на шпильках после попойки. Спящая красавица, которой суждено было коснуться веретена. Осталась только скамейка — та, на которой мы с подругой в школьные годы сидели и сплетничали. Та, которую каждый год кто-то из соседей чинил подручными средствами. И надо же! Именно она и осталась, пережив старую обитель — как назидательная память, дескать, можно вычеркнуть и удалить все, но не воспоминания. Эта мысль заставила косо усмехнуться, почти истерически. Люди по пути меня узнавали, кто-то предлагал временно поселиться у них, кто-то советовал в комиссию обратиться, некоторые шепотом предлагали к Братству пойти — мне же нечего терять. Я пропустила все мимо, потому что пустой треп, сухой листопад, гнилой базар. Рухлядь под моими ногами трескается, гнется, источает пыль. В руке у меня завязанный пакет с пирогами — осталось всего два. До конца моего отпуска, выписанного Князем, всего трое суток. У меня больше нет вещей, пристанища, семьи, угла — побирушка, бездомная, бродячая собака. Я не думаю о том, как это вышло, сколько еще несчастий предстоит пережить за эту сумасшедшую неделю. Я лишь комментирую вслух, как привыкла на маяке, чтобы не сойти с ума, чтоб не треснул рассудок: лучше бы я не возвращалась, лучше бы Стриж никогда не рождался, лучше бы к Князю не обратилась, лучше бы заболела я вместо сестры — лучше бы под этими завалами была я, а не папа. Дрожащие пальцы не могут развязать целлофан, поэтому я рву его зубами. Мой последний акт успокоения — борьба с упаковкой… Небо заливалось слезами, всплакнуло в качестве поддержки, пока я вспоминаю последние сказанные отцу и сестре слова. «Лучше спи, не беси меня». «Я же говорила тебе застегнуться!» Обличения усталой заботы вместо сотен прощаний. Я знаю, что Кнопы тут нет, что она не могла быть в этот момент в квартире — ее забрали сразу, как выяснилась новая природа. А отец… Не хочу произносить даже в мыслях то, какая постигла его участь. Что его плоть с хрящами могут прямо сейчас быть под моими ногами среди хаоса битых вещей. Я как тот самый парень, который рвался меж отрицанием и смехом, повторяя как заведенный: «не может быть! вся семья погибла? вы шутите, да? это розыгрыш на первое апреля?» Выдыхая, достаю злосчастную булку и вгрызаюсь с голодным остервенением. Нам всем кажется в детстве, что мир — это объятие, а на деле — грязная лужа с просроченным клевом. И стенания мои с выключенным звуком похожи на барахтанье в высыхающем пятне. Я пытаюсь сесть на край разломанного пополам бревна, прикрытого испачканным рваньем в виде висящих когда-то занавесок. И вместо этого соскальзываю и качусь вниз — вниз в прямом и переносном смысле, кувырком и кубарем по всем социальным лестницам… Кто знал, что этого лета наше убежище уже не переживет? Август добил мой оплот своей агонией перед сезоном штормов — танцует с веревкой на шее. Оказавшись на спине, я мысленно пересчитываю все неприятные удары по позвонкам, которые довелось перенести во время скатывания. Смотрю вверх, так и лежа на спине. Обзор на хмурое небо закрывает чье-то лицо с прищуром, изогнутой бровью и сжатыми в сардонической полуулыбке губами. Его лик как универсальная, многообещающая гримаса: «будет сложнее, чем на словах». Будто он в аду, но ему заплатят за овертайм. Нездешний человек — даже среди магов казался бы чужестранцем. Кожа темная, выдающая происхождения с каких-то малых этносов… Будто цыганский беглец, примеривший на себя сворованные из гримерки царские облачения. Смотрит на меня, я хлопаю глазами с зажатой во рту булкой. Потому что простая, дешевая, вкусная, жирная из переработки и примесей еда — это ксанакс для бедняков. Другой радости уже, наверное, не будет.