Яма

Снится мне сон, что стою на побережье, а всюду тухлая, мутная, зловонная пена омывает бескрайность. Маяк вдали кажеся костяным пальцем, указывающим вверх, где отсутвует луна. Тьма окутывает так вязко, будто обнимает за плечи и смотрит бесстрастно, пока море шептало какое-то заклинание, зазывая меня к подводному пиру. Из зыбкого мрака появляется лишь туманом оттенок — чье-то раздутие, насыщенное йодом и слезами соленого ветра, где шея и голова сплавлены в единое безобразие разложения; кожа бела, словно омертвелый фарфор, изрыгнутый язвами, оставленными зубами морских хищников — черная месса подводных владык. Этот кто-то ковыляет с ноги на ногу, перемещается тяжело и тучно, еле-еле перебирает такими же раздутыми ногами. Этот силуэт покачивается, словно ветхий идол на ветру, шагая с затянутой усталостью, будто тянет тяжесть век и миров. Его ногти — опухшие и бесформенные, — цепляются за зыбучий песок, едва удерживая тело на зыбких ногах. Взгляд его — пуст и жив, точен и безжалостен, будто убийца, застигнутый в заброшенном доме, уверенный в собственной безнаказанности, в том, что я одинока без щита и меча, что помощь — пустая бредня загнанного ужасом сознания. Вместо побега, я стою как вкопанная, рвано глотаю липкий воздух. Утопленник, как страж пучины, топчется рядом, срывая звуки зубами, дрожащими будто от бессилия или холода. Рот как пасть акулы, готовой разорвать плоть. Его мертвые глаза окраску жизни приобретают. Он будто приносит с собой похоронные цветы и ставит на стол, напомнив о своем пробуждении. Вурдалак, стучащий в окна и просящий впустить его, потому что без приглашения не может зайти. Последний акт предвестия, мести и приговора Стрижа возникает лишь в моих кошмарах, — его перепончатые пальцы жмут меня, пока он хрипло, булькающе, едва различимо шепчет в ухо: «Проснись. Ты поцарапалась». В следующую секунду инородные когти вспарывают мне глотку — я не могу кричать, вырывается только свист разорванного горла. Кровь не вижу, но чувствую, как она окропила своим теплым потоком меня и стоящего напротив в облике чудовища. Как будто завершился неведомый мне ритуал посвящения в тайны, к которым нельзя приближаться, нельзя выведывать, нельзя выяснять. Провел черту, за границей которой больше нет спасения, за мной остается выбор: уйти, пока не поздно, или шагнуть дальше, но обратно не провернуть ход стрелок… Стриж оповещает, намекает, предупреждает. Как оставленное чужой кровью послание на стене, что гласит мне лично среди десятков понятых, напуганно кусающих ногти и дающих показания: только сунься снова. Гадюки не кусают, пока не представляешь угрозы. Его финал может разделиться пополам, коль пройду вперед. Одной из вариаций гибели мне уже удалось избежать по воле судьбы — дом упал тогда, когда в нем не было ни меня, ни Кнопы. Свезло сегодня, но «завтра» по-прежнему ничего не гарантирует. В багровых цветах распускается паранойя сквозь пелену отчаянния, беспомощного гнева и полной дезориентации — будто не получалось осилить таблицу умножения. Будто общее полотно есть, где я нахожусь тоже — как на том семейном портрете Князевых, — только оно размытое, стертое, выцарапанное, потому не найти концов, не сложить воедино мозайку… И думаешь ныне, а нужно ли собирать? А мое ли дело? Пробудившись от тревожного морока, я вновь обнаруживаю себя в постели. Только комната другая — пыльная, утомленная, удушающая темными стенами; нет того серванта, чистой постели, халата и полотенец. Есть пространство, похожее на неумело расширенную каморку. Местная гостиница, где до пропажи моя мать работала — единственный придорожный мотель, где убыток перекрывал прибыль. Где мама брала сверхурочные и ночные, чтобы копить деньги — за месяц до исчезновения мне тихо сказала, чтобы свой билет-удостоверение хранила где-то наготове. Она собиралась уйти от отца. Со мной и сестрой. Я знаю, что собиралась… Просто не успела. Рядом располагалась уже знакомая «приятельница». Груша воззаряла глазами циана — смешение лазури и изумруда, бирюзы, аквамарина. Смотрит озадаченно, волнительно, слегка напряженно. Что-то я не припомню, чтобы приходила сюда самостоятельно и ложилась спать… Что вообще было? Ах, да. Обломки, руины, завалы Пентагона, мое оцепенелое горе в купе с отрицанием, булки и появление кого-то постороннего, но тоже мага — это бесспорно. — Кошмар приснился? — любопытствует Груша, мягко проводя ладонью поверх покрывала, в коем запутаны мои ноги. Похоже, меня вновь привели, вновь окружили заботой, вновь дали проспаться. Вы, колдуны, всегда так церемонитесь с простыми людьми? Или у меня особая прерогатива? — Наяву хватает, — с тихим недовольством процедила, комкая край одеяла. В этот раз никто меня не раздевал, в этот раз одета. Пауза длится недолго, нарушаемая только тиканьем часов. — Что я тут делаю? Что ты здесь делаешь? Вы что хотите-то от меня, от бездомной? — мои ударения отбивали ритм укора, скепсиса, обличения. А как иначе думать? Барак пошатнулся аккурат к моменту княжеского ухода, к моменту завершения его заварухи. Мой отец ненавидел Братство так, как никто другой, кто был бы знаком мне. Я схожусь во мнении, будто он мог внезапно проснуться, выйти из забытья и войти в алкогольный делириум — он мог что-то высказать незваному гостю из ворожеев? Или хуже — напасть на него? Гордый господин стал бы попускать подобное неуважение? Я очень сомневаюсь… Он мог таким образом воздать за неосторожные претензии? Хм, да. Безусловно — за чародеями всегда идет шлейф несчастий, трагедий, разрушений. — Не надо так… Мы сами только сегодня узнали, что у тебя свалился дом. Вот, я решила поддержать, как-то помочь тебе, — с некоторой заминкой, виной и смущением парировала Груша моему сдерживаемому негодованию. Она указывает на мешочек конфет в своих руках. Знаю такие: дорогой шоколад, горький, вяжущий. — Напомни, как лучше к тебе обращаться? Я ведь пришла говорить о деле… — Пришли с компенсацией в виде сладостей, вы прикалываететсь? — громкость моего голоса повышается, температура поднимается, будто в духовке. — С тех пор, как замаячил Князь — у меня жизнь стала кувырком. Одно проклятие за другим!.. Как мне надоело… Знала ведь, что от вас — колдунов, — одни неприятности, — я опускаю взгляд, тру виски пальцами, выдыхаю тяжело и грузно, будто камней навалили мне на горб. — Не нужно подачек. Проваливай. «Ишь, воображала!» — низко и утробно прыскает чей-то бас со стороны. Из тени, сбоку окна, отчего входящий полумрак сумерек не может осветить его лика, его черт, его выражения. Только профиль с крючковатым носом, похожим на клюв. — «Помочь сбавить громкость?» — Ткач, выйди куда-нибудь на перекур, — прерывает его язвительный поток княжья ключница, кидая строгое требовательное смотрение из-под ресниц. — Попросила же по-человечески, чтобы не вмешивался. А ты как всегда. В ее обращении звенит знакомый каприз, дескать, прояви уважение хотя бы сейчас. Похоже, в тот раз именно тот персонаж и заходил в покои с какими-то бумагами. Княжьи слуги — свои порядки, свои перебранки, свои недосказанности. Система в системе, столкновение спутников на орбите, падение склочных лун. — Как всегда? — без тени извинения бросает тень у оконной рамы, потом добавляет. — Чего звала, раз знала, что у меня язык без костей? — Да, как всегда. Я догадывалась, что ей нужна будет помощь, чтобы… Гм, дойти, — женщина осторожно подбирает слова, пытаясь описать ту странную процедуру. Ведь тот, кто нашёл меня среди груды щебня и обломков, ничего изобретательнее не придумал: сшиб с ног, усыпил, дотащил до места встречи, где ждала Груша. Двое сообщников — без револьверов, без пуль, без слов — работали жестами, связанными недавним устным соглашением. Их договор висел между ними как верёвка, которую они натягивали, дергая меня, заставляя дергаться как марионетку. Будто мешок натянули мне на голову, затолкали в багажник, вывезли в лес и уверяли, что пришли с миром, предлагали успокоиться и пожевать шоколада. Смешно, нелепо, до абсурда. Мир сходит с рельсов, а я опаздываю на последний поезд здравого смысла. — Это было предусмотрительно, — человек с орлиным видом и южным налётом вскидывает подбородок. — Она же такая тяжёлая, прямо как… — Перестаньте, сука, меня унижать! Может, это мне выйти? А вы тут пошушукайтесь как-нибудь без меня? — не выдерживаю, срываюсь и вклиниваюсь в их разборку, как возникающий за спиной наблюдатель. Те оборачиваются ко мне разом; Груша вновь глядит на оппонента и ведет плечом назад, молчаливо требуя его выхода вон. «Дома поговорим, дорогая», — многообещающе роняет Ткач, неторопливо обрезая незримый диаметр комнаты и покидая нас обеих. Скрипучая дверь отбила прощальный набат, будто следующий разговор наедине сулит проблемы княжьей экономке. Та поджимает губы, пытаясь сдержать какое-то ответное ругательство, только при мне сохраняет тишину, спокойствие и расслабленность. Она глубоко вдыхает, трет глаза, а потом возвращает внимание ко мне. — Ты пойдешь с нами? — внезапность ее предложение как удар исподтишка книгой по затылку. Чего-чего? Привычный мир словно сбегает прочь от меня без обещаний возвратиться. Призрак свободы машет рукой, кидая воздушный поцелуй: выкручивайся, девчонка. — С чего бы? Князь, что ли, затребовал? — бровь непроизвольно выгибается, пока я откидываюсь обратно на подушку, неудачно прикладываясь темечком о металл раскладной постели. Ловлю в выражении напротив какое-то кривое подтверждение. Либо обиду за недоверие к ее благим намерениям. Отторгаю щедрость — гордая ровно настолько, насколько и бедна. — Ну, Князь не против, в общем-то… — застенчиво лепечет, будто ее губы слипаются от помады. Она поднимается с края кровати, отчего паршивая и старая перина древней гостиницы вытянулась, разгладилась. Как морщина на дряблой коже. — Вообще, это моя инициатива. Я давно говорила, что мне помощница нужна, вот и подумала: тебе же, все равно, идти некуда… — Да, вашими стараниями, — отрезаю, грызусь, пререкаюсь. Моя рука машинально поднялась к лицу, я вновь ищу край сухой кожицы своих губ, намереваясь содрать в попытке снова что-то пожевать, успокоить нервы. — Тебе какое дело? Лично тебе — у нас почти весь город живет так хреново, но мне хоть на маяке есть место, а остальным? — Ты так настроена из-за Красного Вторника? — глупо хлопала ресницами ведьма, зыркая пугливо из-за плеча, пока ее руки щупали кнопку включения электрического чайника, стоящего на покосившемся столе. — Красный Вторник — это просто показатель вашего истинного отношения к нам, мы давно привыкли, — вяло махнув кистью, я подаюсь вперед и пытаюсь высмотреть, что она намерена делать. С какой целью суетится. — Чай хочешь заварить? Я не беспомощная — сама сделаю, если захочу. — Люблю за кем-то ухаживать, — простодушно выдает брюнетка, как будто добавляет масло в огонь. Как будто стая волков растерзала всю мою семью, а она выгуливает белое пальто и предлагает зализать мои раны. — Может, мы могли бы подружиться? Что за детский сад? Нам что, по пять лет, чтобы залезть в одну песочницу, скрестить мизинцы и назваться лучшими друзьями до конца жизни? Водить знакомство с Братством — это беззаговорочная капитуляция и кидок в самый неожиданный момент. Сомнительное удовольствие: тот же выбор, между «жить долго, но худо» или «жить красиво, но скоропостижно». Закипающий чайник шумит, вдыхая хтонь уюта среди просторов скудной мебели. — Подружиться… Сытый голодному не товарищ, — саркастично резюмирую, вяло скидываю с себя одеяло и шарюсь по своим карманам. Купюры на месте — никто не обокрал. Впрочем, с их возможностями было бы смешно так мелочиться. — Груша, у меня конкретно к тебе претензий нет, но из-за Братства у меня слишком много потерь. Я не хочу с вами связываться, потому что наглядный пример уже был. У меня так подруга пропала, теперь сестра, доверху еще отец скончался вместе с крышей. Что дальше-то? Что еще можно у меня отобрать? Поднявшись, я поправляю шнурки на ботинках, старательно избегая невинно-оскорбленных очей колдуньи. Они напоминали тропический океан с рекламных плакатов или брошюр, зарекающихся о забугорной красоте, умиротворении и тепле. О том, что нам недоступно и неведомо с нашими ценовыми тенденциями. — Понимаю, — опускает та веки, кивая, размешивая ложкой чай в кружке. Звук гипнотизирующий, вводящий в транс вместе с ее убаюкивающими интонациями. — Но поверь мне, хотя бы потому что я… Я не такая, как они, — звучит также смешно, как если бы рыба заверяла, что у неё аллергия на H2O. — Рядом со мной ты всегда будешь в безопасности, все наладится, устаканится… Это же лучше, чем прозябать на маяке всю юность и бранить всех нас. И отказываться от протянутой руки. — Ага, да… Моя подруга однажды взялась за протянутую руку. И след её простыл — тоже на столбе с потеряшками висела, — иронизирую попутно с ядовитым смешком, ленностью, нарочитой беспечностью. Выпрямляюсь и намереваюсь уходить. Но с первым же шагом вспоминаю кое-что и решаю попытать удачу. — А вообще, если реально хочешь помочь… У меня тут метка есть. Ты наверняка её видела. Не скажешь, что это? Грушева заметно оживляется, даже вздрагивает. Уголками губ дрогнула, отведя взгляд куда-то в сторону. Расфокусированно, мутно, задумчиво, будто собиралась с мыслями, чтобы озвучить очередную несчастливую весть. И она ставит мне условие, будто берет на «слабо». Она говорит: «Я разглядывать сильно не стала — постеснялась… Можешь показать поближе? Просто хочу удостовериться в своей догадке». Конечно, постеснялась. Сделаем вид, что я поверила. Я подхожу к ней, поднимаю рукав и демонстрирую свой знак на запястье. Тот, что оставлен Князем — не смоешь, не замаскируешь, не объяснишь. Навязчивязчивая собеседница благодарно качнула головой, отставила чашку с блюдцем, трепетно обхватив мою руку и проведя указательным пальцем по краям рисунка: как гадалка у вокзала. Рядом с ней кажусь намного крупнее и чуть выше — настолько она хрупка и нежна на вид, будто подснежник или игриво-беззащитный ландыш. Не стоит забывать: оба метафоричных цветка содержат отравляющий токсин. — Дуся, это приворот, — фривольное обращение и страшный диагноз. Высокий напев девы меж глубоким криком вокалиста. Она поднимает ко мне глаза, наполненные волнением и оторопью. Как будто переживает за меня по-настоящему, как будто ей не плевать. Подкупает, но вряд ли икренний порыв — где мои расписки, отрицающие ложь с лицемерием? — И что, сильный? Снять нельзя? — не ожидала от самой себя такого спокойствия. Как будто мне нагадали успеха в дороге перед грядущей поездкой, и теперь я хватаюсь за чемодан и спешу отвертеться от шарлатана, ждущего оплаты. — Сильный, да… Не переживай, я ведь могу попро-… — не успевает договорить секретарша Князя, как я отдергиваю руку, будто от огня. Или крапивы, тернового куста, оголенного провода. — Браво! — отшатываюсь от нее так, как будто это она навела мне порчу или заговор на невезение. — И зачем он это сделал? Других вариантов не нашлось, какой мотив-то? — я кручусь и хожу кругами по комнате, схватившись за голову. Наконец, торможу, оборачиваюсь назад к Грушевой. — И что, ты прямо-таки попросишь его? Поперек Князя пойдешь? Слабо верится, может… Он тебя подговорил, чтобы ты уломала меня перебраться к вам, а? Подвести рыбку к наживке. Про таких, как я, говорили «серьёзная девочка», говорили «на любителя», говорили «взгляд тяжёлый», говорили «бубнит как бабка». У меня не было ничего выдающегося, кроме рыжих волос — лишь они привлекали внимание, но ненадолго. До того, как со мной заговоришь. На фоне своей предательски худой и лёгкой подружки в школе я была как пятно ржавчины: томная осень на пике затмения, ни чета той очаровательной свежести и невесомости одноклассницам. Страшной не повернётся назвать язык… Просто «тягучая» во всех смыслах. Приворот от самого Князя — как издёвка, приманка, порабощение и лишь совсем чуть-чуть мелькает чувство сродни восторга, о котором не осмелюсь признаться: примелькалась в первой же встрече. Как ни отрицай, но льстит… Хотя мы все понимаем, что это слишком опасные игры. У подруги перед пропажей тоже был знак на руке. Из памяти стёрся начертанный символ, но помню, что был. Не такой, как сейчас у меня. Груша не возражала, не прерывала, не выказывала досады. Она лишь добавила: «С Князем иногда… Бывает трудно. Может что-то выкинуть сгоряча. Я могу его уговорить, чтобы снял, а если откажется… Ну, моя-то магия тоже не самая слабая — буду снимать сама. Аккуратно. Без побочек». Чую, гончая его дворца сильно преуменьшает характеристику своего господина. Темперамент куда сложнее, чем кажется, исходя с её слов. Она кажется немного вымученной, когда упоминает Князева — будто ей дана подписка о неразглашении, а она вынуждена её нарушать, потому что исполняемый приказ противоречил долгу. Я смотрю на неё и задерживаю взор на правой руке, в которой та удерживала кружку и (всё еще) размешивала сахар ложкой. Серьёзно, этот монотонный звон начинал утомлять и даже раздражать. На безымянном пальце что-то мелькало: присматриваюсь, замолкаю в долгой паузе — кольцо, украшенное мелкими камнями, похожими на прозрачный кварц или алмазную крошку. Обручальное. — Замужем? — внезапная смена темы заставила её вскинуть с непониманием брови, а потом расплыться в какой-то трогательной, мечтательной полуулыбке. Как моя одноклассница, когда хвалилась подарками покровителя и обещанием о райцентре. — Ах, да, — заметно смутившись, она еле скрывает блаженную ухмылку. Так улыбаются наивные школьницы, впервые получившие приглашение на свидание с заветным парнем из параллельного класса. — За Ткачом. За этим болтуном? Грубияном, завуалированно назвавшим меня жирной? Соболезную. Ясно теперь, почему обратился к ней, как к «дорогой». — Значит, снимешь приворот? — возвращаюсь к незавершенному вопросу, почесывая мизинцем бровь. Кожа с губы хрустит у меня на зубах, а кровавый след расползается по пунцовой плоти. Княжья экономка почти незаметно морщится, воображая болезненность данной привычки. — Попробую, — поправляет, хмыкает. От движения её головы колышатся серьги с камнями цвета июльской зелени. — А ты?.. Ты пойдёшь со мной? В качестве моей помощницы… — она смотрела на меня вопрошающе, почти с просьбой. Почти с мольбой. Не нравится мне то, как упрямо она набивалась мне в подруги, желая заселить в обитель наместника от Братства. Как девчонка, обманутая всем миром и ищущая поддержку у первой встречной. Как униженная и оскорблённая, разочарованная в мужчинах и отчаянно верующая в сестринскую взаимопомощь, в женскую солидарность. Она отдаёт мне только что заваренный чай. Крепкий и сладкий — я настороженно, но принимаю. У неё уже была возможность меня отравить. Ещё там, в поместье. Она этого не сделала, значит, не враг. Но и не друг. «Ладно», — сдаюсь я, вымученно выдыхая и делая торопливый, обжигающий глоток с громким хлюпаньем. Иначе уж никак, кипяток же. — «Ладно, но! Ты снимешь его приворот при первой же возможности. И никто не станет ко мне цепляться — и имя моё останется при мне. И вообще… Мне надо подумать. И навестить кладбище».

***

Спроси меня, как выглядит злой рок, я бы ответила: как уставшая официантка в полуподвальном баре. С ненавидящим взглядом, вальяжно-усталая, виляющая бёдрами и вечно захмелевшая от подпития в кладовке, куда доступен вход только персоналу. Она несёт мне блюдо, но в запале очередной колкой речи по отношению к одному из посетителей, неловко роняет из рук поднос. Ничуть не смутившись, она с глубоким и раздраженным выдохом поднимает с пола содержимое и кидает обратно на тарелку, превратив кулинарный шедевр в месиво, которое годится лишь для уличных собак. Она цокает языком и кладёт всё это мне на край стола со словами: «Заказала? Подано». Она не имеет ко мне лично претензий — её все одинакого бесят. Потому что выгорела, как выгорает любой работник общепита, устающий заискивать перед каждым гостем. Ей пора на пенсию, ей пора менять работу, ей пора увольняться за профнепригодность; но она продолжала работать здесь, поливая словесными помоями каждого посетителя, который просил перемен в жизни. «Скучно жить стало? Устроим», — цедила та с лукавой злобой, выливая коктейли кому-то на голову. — «Вот, получай. Море впечатлений, правда?» Она не плохая, она просто выдохлась получать в свою сторону претензии по поводу и без них — оттого очерствилась, оскотинилась. Такова она — планида несчастья, вытирающая об мою куртку, висящую на спинке стула, руку. Игнорируя мой ошарашенный взор. Моя подруга работала в ресторане. Уже пару месяцев — по ночам вместо подготовки к экзаменам. Она рассказывала мне о каком-то мужчине, который дал понять, что такой, как она, совсем не по чину в силу красоты тратить время на подобную практику. Я знаю, как хорошо умела одноклассница принимать комплименты и ухаживания: она умела хихикать как-то особенно, заставляя любого поверить в то, что он — её уникальный собеседник, волшебник и спаситель. Тот мужчина, — перебирала она аккуратные хрустящие купюры, — тоже был из Братства. Чаевых не оставлял — принципиально. Чтобы не быть банальным спонсором. Вместо денег он дарил подарки. Маленькие, но ценные. Приходил каждую её смену, заказывал музыку, которую она любила, шептал слова, которые хотелось услышать. А она смущённо улыбалась. Так, как умела только она. Он был сильно старше, носящий серьги в качестве оберега — его принадлежность к закрытому клану. — Вчера прокатил на машине, — довольно облизнулась она, накручивая на накрашенный алым лаком палец светлый локон. — Шаманским угостил. Обещал райцентр и учёбу, где только захочу. Я спросила про тебя. Сказал, может устроить… — Ты дура, — отрезала я, захлопнув учебник. В тишине школьной библиотеки, пустой и пыльной, этот звук прозвучал выстрелом. За игристое и тачку продалась? Мило, дешево, опрометчиво. Хитрое ли дело? Подцепить того, кто тоже склонен к подобным авантюрам. Она в общем-то рассчитывала на этот сюжетный поворот. Ради него она пытается бросить курить. Я сама не заметила, с какого момента начала бояться за неё. Когда она успела стать такой легкомысленной, такой пустой. Простой, как пятак в кармане. Всем же известно: с чародеями связываться опасно. Их подачки — яд. Их сладкие речи — та же пошлая ложь, что обещания равенства по телевизору. Братство любит сказки про белого бычка. Про единство, про перемены, про общее будущее. Но это ловушка, пустозвон, тарабарщина — Братство отрывалось за столетия массовых гонений. Были ведь времена, когда их посылали, гнали взашей, всячески ограничивали и давали понять, что они — они тут не к месту, нигде не к месту. — Почему дура-то? Я просто думаю о будущем, — нелепые оправдания, какие могут звучать только от тех, кто игнорирует людскую молву. Ты же сама больше всех сплетен собираешь! Ты же сама о магах больше меня слышала, так почему такая недалекая?! — А знаешь, что могло случиться? Знаешь, какая схема? — непреклонно, упрямо и назидательно диктую я об известной афере, чьи жертвы молчат и радуются тому, что остались живы. — Он угощает салатиком — ты остаёшься полуголодной, ему это выгодно. Скромная девчонка не попросит добавки. Потом — машина, шампанское в салоне под благовидным предлогом. «Не огорчай меня», — скажет он. И ты согласишься, ты выпьешь. Зато он не станет — он же за рулём. А в шампанском окажется… квал-… Блядь. Кло-фелин. — И что это? — недоуменно вскидывает та брови, глупо хлопая своими глазищами. — Снотворное, от которого можно не проснуться! Немало других пострадало — очнулись на обочине без украшений, без денег и без веры в людей. Повезло, что живые хотя бы, — я почти сбилась, но праведный гнев держал. — Почему я должна объяснять тебе очевидное? Ты же у нас общительная, не я! Неужели не слышала? Я боюсь за неё. Я знаю, что дни Зайцевой сочтены. Она стала мне близка, как сестра. Потому что единственная подруга. Потому что почти родная, уже своя. И кажется мне, будто глядим мы обе в зеркало, а оно разбивается, но в осколках лица своей одноклассницы я больше не вижу… — Тебе бы поменьше на фон криминальных сериалов включать, — отмахивается отрицающая, растянув уголки губ в какой-то облегчённой усмешке. — Это не про него. Он не такой. Повисает напряжённая и зловещая тишина. Книжная пыль витает в свете тусклых лучей, запах жасмина сквозь распахнутое окно обволакивает нас своей липкой сладостью. Удушающей. Я смотрела в глаза подруги и видела в них тупое, бесконечное и бескомпромиссное обожание. Она так и крутит прядь с задумчивой и предвкушающей улыбкой. С густо накрашенными дешёвой тушью ресницами. С маленькими серёжками из золота, которых у её семьи никогда не было… — Ты спала с ним? — вывод подкрадывается сам собой. Как ползущий туман под звёздами, как новый прилив волн к штормовым камням, похожим на мёртвых китов. — Угу, — кивает та без особых пояснений. Она не примет мои предупреждения, потому что она уже поглощена заразой страшнее проклятий Братства. Она влюблена. И в её ответе нахожу печальное, пугающее до дрожи предзнаменование — у меня больше нет подруги. Моё последнее условие — день на размышления и сборы. Я навестила рынок, закупилась на оставшиеся двести рублей необходимыми вещами и сумкой, чтобы было куда сложить. Жаль, у меня от дома больше ничего не осталось; особенно жаль, что не осталось хотя бы портрета в рамке. Серого в затемненных полосах, висящего на стене прихожей как светлая память по усопшим: молодой папа в костюме и мама в белом с букетом светлых хризантем. Свадебное фото, по которому легко понять, что Кнопа внешне вся в отца. Я же рыжая невпопад — некоторые гены проявляют себя через поколения… Моя крайняя попытка что-то выяснить о метке привела меня в контору, слухи о которой давно витали по ярмарке как подпольная валюта: дескать, колдун один есть, сочувствующий простым горожанам. Был в Братстве раньше, но ушёл оттуда — либо изгнали. Кто-то говорил, мол, тот ворожей из запоя знакомого вывел, кому-то притупил боль от прогрессирующей болезни. Гипнотизёр, шарлатан, фокусник, заряжающий воду. К нему и отправилась. Я постучалась, он открыл не сразу. Весь его приёмный кабинет забит разнообразной атрибутикой для наведения жути для суеверных: руны на кости, сова в клетке, благовония, кучи толстых книг… Бутафория для лохов. Яркая картинка для впечатлительных, ведь ничего похожего у Князя во дворце я не видела, хотя готова поспорить, что маг он более сильный. Потомственный. Я показываю высунувшемуся консультанту своё клеймо, тот глядит через дверную щель, удерживаемую лишь цепочкой. Всего пара секунд — и он категорически отказывается что-либо мне пояснять. Он говорит: «Нет, я не связываюсь с такими вещами». Что-ж, категорическое «нет» — это тоже определённая ремарка к моему незавидному положению. Уж если даже отринутые на обочину жизни чародеи качали головами, значит, помочь мне может только Груша. И то, не факт, что не лжёт. Едва я собралась уходить, как проём вновь приоткрывается, а серое лицо с бородавками и пятнами, покрытое сетью морщин, вылезает и шепчет, привыкшее к тишине таинств: «Могу попробовать чем-то помочь, но нужно будет назвать имя…» Нет, приятель, второй раз не клюну на этот дешёвый приемчик. Нашей сделке пришёл конец в самом зачатке. Я поправляю ремешок сумки с вещами, где бьётся жестяная кружка, и разворачиваюсь, не прощаясь. Безопасная и полезная процедура — да, Князь? Не навредит, говорил? Полный отстой. Я не хочу превратиться в безвольную куклу, не хочу бродить со стеклянными глазами, не хочу… Стать как моя подруга. Полдень темный и грязный. Как в конце того давнего сна, когда волны вздулись и накрыли собой наш город. Одна за другой — цунами поглотило, прожевало, выплюнуло. Дождь льет уже второй день подряд, и вырытая яма походит на каньон, заполненный бурой водой, смешанной с глиной — жижа, в которую копатели пытаются опустить общий гроб. Пока один удерживал ящик лопатой, дабы тот не всплывал, другой спешно закапывает. Никаких прощаний, никаких ритуалов с брошеными комками земли и цветами. Некоторые посетители, видя данную картину издали, почти со слезами причитали: хоронят хуже собак! Тихая и беззвучная истерия, как если бы на проводах курица села на покойного. Отпевание — это единственная уступка Братства в стихийном запрете на веру; немудрено, что чародеи и попы никак бы не сладили — эта вражда сильнее, выше и взрослее нас всех, нашего мира, нашей эпохи. Двое ставленников не скрывали, что просто ждут конца процедуры. Один носком ботинка отбивал ритм, считая пролетающих чаек, другой — кидал время от времени взор к наручным часам. Всем своим видом они оповещали: не задерживаемся — поплакали и хватит. Стервятники, работающие от магического клана. Но если не они, то никто бы не достал из обломков «Пентагона» наших близких, не приготовил место на кладбище, не поставил траурного венка, не заказал бы панихиду для общей могилы. Я смотрю на этот обрыв и думаю только о том, что отец хотя бы сгинул не от водки, а несчастного случая. «Несчастного», если точнее. И даже после смерти он получает стакан. Не с водкой, а дождевой водой в огромного резервуаре. Захлебнется даже после гибели. Я знаю, что он любил меня и сестру — по-своему, но любил, просто не смог выбраться со дна. Не смог или не захотел. Будь рядом мать, она бы сказала, что отмучился; только что его тревожило на самом деле, наверное, уже не узнаю… Один только раз в нем промелькнула какая-то осознанность и даже гордость. Когда я показала аттестат, заявив, что школа позади, что я ухожу на маяк, что Кнопе нужен какой-то присмотр. Возможно, он только тогда отметил в голове определенный чек-поинт: одна из дочерей уже повзрослела. Не в силах продолжать наблюдение за процессией под утомленные, заунывные и шипящие мелодии из радио, стоящего вдали среди чужих скорбящих, поднимающих стаканы с пойлом, я отдаю купюру одному из организаторов. Скинулась на общий пир, так сказать. Они не требовали платы напрямую, но ожидали ее — это негласный, нигде не прописанный закон. Прочие лица среди оградок — колючие, почти безжизненные глаза подростков, заранее привыкших к улице, оказавшихся вне смертельных стен в моменте обвала. Они знали, что ничего хорошего дальше не ждет. Их удел отныне — мыкаться по знакомым и родственникам, слыть «лишним ртом», ожидать своего угла как коробку для бездомного кота; повезет, если Князь доложит о произошедшем акте вопиющего бездейства, и всех выживших раскидают по приютам в райцентре. Но многие откажутся туда ехать, потому что казенные учреждения — это запись имени в бланках. Имя в архивах Братства — это мина, которая рванет в любой момент. Или не рванет — кто захочет проверить? Мне на маяке была дана поблажка прикрыться позывным только потому что Шеф заверил, что иначе совсем некому станет работать. А без смотрителя башня погаснет. Увидев за калиткой двоих под раскидистой ивой, что склонилась, будто вот‑вот уйдёт в дрему, я сжимаю губы и отхожу от процессии. Как будто мне этого не хватало… Особенно Князев — он тут не просто лишний, он — кощунство вживую. Ворожеи не в круге траура, а просто наблюдают за его пределами, будто кладбище очерчено защитными линиями, куда недоступен ход для нечисти. Как будто они — оборотни, что не могут ступить на священную территорию. Я сама выхожу, сама подхожу, чуть не поскользнувшись в грязи, сама встаю под ивой рядом с ними. Прямо перед ними. Груша курит тонкую сигарету, ментоловый дымок тает в тяжёлом воздухе серого дня. Я гляжу на неё с таким лицом, словно вопрошаю: зачем ты его сюда привела? Она без слов пожимает плечами, её взгляд отвечает на мой: сам пришёл — зачем я пока не разберусь. — Собрала приданное? — спрашивает, даже не глянув в мою сторону. Сосредоточенный на похоронном действе, он скрестил руки на груди; пальцы правой чуть сильнее сжали рукав у локтя. Сжатие сильнее, чем положено постороннему — как будто это касается лично его, как будто это не просто формальность и за случившимся скрывается вина. Он говорит так, словно всё уже предрешено, а моё мнение ничего не значит. От подобного тона мне хотелось бы резко возразить и отказаться назло, но Грушева… Один ее взор — будто молебен, призывающий не обострять конфликта, не эскалировать бурю в штиль. А что он сделает-то? Убьет? — Ага… А Вы тут зачем? Груша ангажировала? — говор мой похож на змеинное шипение. Не сказать, что я нарываюсь, но и промолчать совсем, кивнуть и покорно зайти в приготовленную для меня клетку, куда спешно зазывали члены Братства — не про меня. — Я в приглашениях не нуждаюсь. Мы все в конечном итоге пересекаемся на погосте, — отрезает он с меланхоличной иронией, поправляя оправу очков. Выдох, наполовину снисходительный, наполовину раздражённый. — Груша, чего стоишь, кого ждёшь? Садитесь и поезжайте. — А ты… — пытается уточнить та, выплевывая клубок табачного дыма и небрежно бросая недокуренную сигарету себе под ноги, где мокрая трава моментально гасит пепел. — Задержусь, — вкрадчивый бас, будто в очередной раз напоминал, что ничего не обязан ей объяснять. Отчитываться перед секретарем за своевольные выходы? Смешно. Ключница не просит напрямую, но видно, как ей хочется. Она прикусывает нижнюю губу, чуть счищая тон помады. Она раскрывает пурпурный зонт, оттягивает свой локоть, будто предлагает мне ухватиться за нее и идти по намеченному маршруту. Мы что, пешком пойдем? В такой ливень, да с вашими дорогущими облачениями? Долго предвкушать нелегкую дорогу мне не пришлось, потому что буквально в десяти шагах показался автомобиль с шофером. С тем безголосым слугой за рулем, лишенным языка. «Говорю же, трудно с ним…» — проливает ведьма мимоходом, вытирая кончик аккуратного носа пальцем от влаги непогоды. — «Остается — значит, дела». Это больше похоже на попытку уверить себя, чем меня. Её отстранённость воспринимается почти как удар по профессиональной чести: словно его холодность — упрёк в годности к занимаемой ею должности при дворе.