Версия

Ночь прошла, выпорхнула, сдалась под натиском рассвета. Небо вновь затянуло тучами, а дороги залило водой. Наше побережье будто никогда не могло напиться, имея под боком целое море. Мне тяжело забыть ночью, потому что организм привык к дежурствам. Тем не менее, короткий сон был беспокойным и болезненным, а пробуждение напоминало похмельную сухость… Я пью воду прямо из графина, неосторожно проливая капли себе на подбородок и грудь. Я пытаюсь отмахнуться от фантасмагорий забытья: будто плыву в центре шторма, пытаюсь ухватиться за обломки потонувшего корабля, а кто-то цепляется за мои лодыжки, пытается утянуть вниз. И когда мне кажется, будто я оторвалась от преследователя, мне стоило лишь обернуться, дабы узреть как в лунном полумраке бури выглянула чья-то голова с покореженным лицом. На манер жертв самого отбитого маньяка. Утопленник напоминал, что бежать поздно, что душа не обнулиться, что увиденное той ночью не забудется. Его неразборчивый шепот как пуля в висок — хотя казалось, будто я давно убита той меткой, оставленной Князевым. Мать как-то говорила, когда ещё была с нами, что смерть во сне — это неплохо. Это означает, что завершается определенный жизненный этап, открывая тем самым новый горизонт. Она говорила, что гораздо страшнее, когда в сновидения проскальзывают мертвецы. Может, оно и так. Поживём — увидим. Пока что этот, так называемый, «новый горизонт» больше похож на лабиринт с тупиками за каждым поворотом. Пейзаж за окном — внутренний двор имения — кажется размытым, как если бы художник провел лист по мокрому: краска растеклась, смешалась, оставив туманные, приглушённые оттенки. Красиво, эффектно, туманно. Только кусты синих гортензий разбавляли серость, пока листва на деревьях обращалась к стадии прощания, распада, гниения. Снизу донёсся собачий лай. Уже знакомый. Я вздрагиваю рефлекторно, хотя звук был приглушённым. Через мутное стекло показалась фигура; я сразу узнала её. Не раздумывая, не тратя лишних минут на ванную или приведение себя в порядок, я накинула на плечи длинный плащ, висевший на дверце шкафа. Свои новенькие шмотки с рынка так и не раскинула по местам, так что они остались грустить хаотичным комом в недавно купленной бесформенной сумке среди термоса, носков и жестяной кружкой. Всё без бирок — торговля меняла цены ежедневно по стать обстоятельствам. Моё нежелание распаковывать вещдок — это что-то вроде отрицания. Мне всё ещё думается, что происходящее сегодня — просто часть дурного сна, и когда я проснусь, то обнаружу себя в своей родной коморке на маяке под шум радиостанции с напоминанием Шефа о выключении линзы. Я бы хотела проснуться там вновь. Свитер натягиваю моментально, и руки вдеваю в рукава прямо на ходу, чуть не споткнувшись на пороге. Спускаясь по лестницам, выискивая предположительную сторону выхода в сад. Слова его экономки вчерашним вечером: «Князь — пташка ранняя, ровно в четыре выгуливает собак, игнорируя кофе». Какой там зонт? Какие там умывальники? Мне требуется этот разговор, хотя бы для прямого вопроса: на кой мне приворот — какова цель его порабощения, уничтожения моего барака? Лучше всего спросить об этом у него лично и обсудить порядок моего общения с Кнопой. Оказавшись в холле, я быстро оглядываюсь, не в силах вспомнить, куда идти. Ненавижу дворцы — зачем строить их такими огромными, чтобы потом теряться в коридорах? Быть может, нелепо было бы упустить хозяина, заблудившись среди залов. Благо, мне встретился Леший — хотя, пояснить маршрут на словах он точно не в состоянии будет, — я сразу интересуюсь, в какую сторону пошел Князь. Без четких подробностей: достаточно просто махнуть туда, куда надо. И безголосый слуга без мычаний указывает направо, а потом активно жестикулирует, будто хочет мне что-то сказать, но не может. Он показывает наверх, он показывает пальцами ножницы, он мычит что-то нечленоразборное. Извини, чувак, мне не до того… Обещаю, как-нибудь потом попробую выслушать твои истории. Насколько это вообще возможно — выслушать того, у кого нет языка. Выскочив наружу, я ощутила, как резкая мгла непогоды врезалась в лицо, почти лишив дыхания. Холод сковывает также сильно, как на маяке в штормовую пору и зимовку. Глава региона уже успел отойти на приличное расстояние от выхода, направляясь неспешно к калитке, отделяющей его угодья от лесного массива. Псы — мощные, короткошерстные с острыми ушами — резвились у огромного куста гортензий, пытаясь сцепиться в весёлой возне, но удерживаемые ошейниками, лишь крутились на месте, нетерпеливо поглядывая на хозяина. Тот давал им свободу, но до определенной и четко проведенной границы. Одна из собак пыталась дотянуться до пышных цветков, однако у неё ничего не вышло, потому что крепкая хватка господина отдёрнула назад — не сильно, без устрашения, но с явным предупреждением. Так детей удерживают от падения в глубокое озеро. — Осваиваешься? — без особого любопытства спросил он, не оборачиваясь. Вежливая формальность, ничего более: он услышал мои шаги и сразу понял, кто пришёл. Потому что Груша ходит на каблуках, Ткач не подходит сзади, а прочая прислуга вообще бесшумна. Топот ботинок с развязанными шнурками по каменной плитке — это могу позволить себе только я. — Хочу написать письмо Кнопе, — миную любезности и обсуждения погоды, перехожу сразу к сути. К одной из первых повисших дилемм. — Вы говорили, что препятствовать не будете. — Еще я говорил быть покороче и обойтись без глупостей. Листок с ручкой у Груши спроси, она препроводит к моему кабинету, — отстраненным тоном напоминает тот, косясь на меня через плечо, с аналитической оценкой окидывая меня с ног до головы. Мой вид такой же, как обычно: сбежавшая с улицы Бассейной. — Винишь меня? Мы сделали всего пару шагов в сторону, чтобы кустарники не дразнили собак. Он спрашивает, будто подтверждая мои подозрения, слегка подталкивая плечом: пройдём к лесу — всего сто шагов, пятьдесят метров для прояснения недоразумений. А ты будто сам не знаешь, Князь? Думаешь, я не выскажусь — застесняюсь? Не выставишь же меня на улицу за мои оправданные подозрения. И вместо всяких выговоров, я выдаю тупое и бестолковое нечто. — Простите, что? — переспрашиваю, хотя прекрасно понимаю, что он имеет ввиду. Вопрос — с какой наглостью он сам принимает вину, чтобы потом спрашивать меня. Неделя была сумбурной. Хорошо, что она кончилась, хоть и не на радость. — Не строй из себя идиотку. Я знаю, о чем ты думаешь, — дает мне понять, что не купился на мой спектакль из недоумения и изумления. У каждой девушки бывает момент, когда нужно сыграть роль, но я теряю слова. За стеклами его очков — совиные глаза: круглые, слегка навыкате, зрачки расширенные, неподвижные. — Думаешь, твой дом рухнул из-за меня? Винить кого-то проще, чем поверить совпадениям — барак твой на ладан дышал… Вот уж неожиданность, что он пал, — язвительно бросает он, делая моё положение неловким и выдавливая из ситуации всю абсурдность моего неозвученного иска. — Ну, Вам-то виднее. Кто я такая, чтобы спорить! — мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Я могла бы ответить жёстче, но молчу: статусы, всё-таки. Моя единственная попытка — сарказм в ответ. Чувствую, что нормального диалога у нас не состоится… — На твоем месте я бы сменил тон и извинился, — беззлобно отрезает ставленник от Братства, позволяя своим псам обнюхать один из следующих кустов. До калитки осталось немного, и мы остановились. Дождь барабанит по чёрному зонту в его руке. — Есть за что? — не унимаюсь, гну свою линию и все больше топлю себя, нарываясь на неприятности. Как будто пытаюсь себя убедить, что его приворот надо мной не властен, никогда не захватит моего разума. — Что бы еще Вы сделали на моем месте? Не у каждого так круто проворачивается жизнь. — Хм. Может, проворачивается куда чаще, чем думаешь… — многозначительно хмыкает мужчина, наблюдая за своими любимцами. — На твоем месте поискал бы плюсы, извлек выгоду. — Интересно, — бессмысленно отозвалась я, шагнув боком к ограде и сцепив руки на груди, пытаясь согреться под холодным дождём. Одета слишком легко, уши уже немеют; я набрасываю на них распущенные волосы, будто это поможет им пережить ветер. — Можно ещё вопрос? А ливень, похоже, не собирался сбавлять темпа. Небо обложное, светло-серое с утепленными оттенками. Серпантин первых сентябрьских дней — обманчивая пасмурность. Через неделю у меня день рождения — и, похоже, впервые я буду отмечать его в чужой роскоши. — Валяй, — выдыхает паром в воздух, делает ещё один шаг в сторону. И мы всё дальше увлекаемся в садовую тень. — Зачем Вы поставили на мне приворот? — осторожно вернулась я к самой щекотливой теме, опуская взгляд на своё запястье, где едва виднелось ярмо под рукавом. — Я не хочу становиться Вашей… — Какой приворот? — его бровь приподнимается, выражая почти искреннее изумление. Даже тогда, когда я приподнимаю край рукава, намекая на оставленный знак. Хмурое утро окатывает ледяной водой. — Я никогда не ставил приворотов. Кто тебя ввел в заблуждение? Тот плебей из вашей местной конторы? — Я что-то запуталась… — растерянно ответила я, прижав запястье свободной рукой, будто пряча и охраняя что-то ранимое. Свобода маячит ближе, чем думается. Неужели никакой угрозы, никакого приворота? Никакой… Симпатии? Почему меня это взволновало? — Я пока тоже, — обрывает с налетом раздражения, будто я его какими-то глупостями пытаюсь надурить. Собаки поднимают головы и смотрят на нас, нутром ощущая настроение своего хозяина. — Это ты сама додумалась до этой чепухи? Чепуха, значит… Что это тогда? Вдруг что-то гораздо хуже? Или Груша таки одурачила меня по своим причинам? — Груша сказала, — признаюсь я, ожидая, что он перестанет лгать. Наверняка же снимает с себя подозрения, рассчитывая, что я совсем уж неосведомлённая деревня. И его морщина на лбу медленно разгладилась, а черты стали снисходительно мягче. Кажется, своей прислуге он попускал многое, даже в вопросах ошибочных интерпретаций чьих-то жребиев. — Ах, да… Конечно, Груша, — повторил он её имя за мной, потягивая, как напиток из трубочки. Как комар потягивает кровь. Придаёт тону какое-то расслабленное попустительство с усмешкой. — Мне иной раз думается, что ей пора преждевременно на пенсию — ей везде эти привороты чудятся, профдеформация. В его фразах столько пренебрежения, будто экономка постоянно лажает из-за возраста. Боже, а сколько ей на самом-то деле? — Она обманула меня, выходит? — с лёгким уязвлением обращаюсь вновь, мысленно выискивая врага в ней. Или у меня этих недругов всё же два? И они оба играют со мной, как кошка с катушкой? Они как два заговорщика, что не согласовали стройную и общую версию для следствия. — Ненамеренно, — встаёт на защиту Князев, привлекая любимцев к себе двумя быстрыми хлопками в ладоши. И те довольно пошли к нам. — Груша — человек, скажем, блаженный. Скорее, она искренне ошиблась и уверовала в свою же оплошность. — А что это тогда? — я настаиваю на разъяснении. Вообще-то этого казуса не случилось бы, скажи он с самого начала о трактовке данной «подписки». Я его, значит, виню за приворот, а он отмалчивается, пока не услышал об оплошности в лицо! — Думаешь, что-то похуже? — не сдерживает ехидной ухмылки, возвращая взор к своим псам. Сука, откуда ты узнал? Мысли читаешь? Я неуверенно киваю, напрягаясь ещё сильнее, хотя умом понимаю, что если это «что-то похуже», то Князь бы не стал говорить. Он говорит, не став долго испытывать мои нервы на прочность: «Это небольшой, но рабочий оберег. Для здоровья». И… всё? Мне кажется, я так до сих пор не могу выдохнуть, беспомощно хлопая ресницами. Князев складывает зонт, пока доберманы обхватывают его лапами, требуя ласки и внимания. — Типа благословения? — уточняю, еле удерживая облегчённую полуулыбку. Во, дела! Одной проблемой уже меньше. — Ну, типа, — копирует моё слово, подбирая поводки без резких движений. Плавно, не спеша. Ох, что-то мне трудно представить. Слишком гладко, слишком выигрышно. Если бы твоя экономка увидела символ вскользь, я бы ещё поверила этому объяснению, но она ведь осматривала тщательно… И эти её обещания избавить меня от метки — что-то нечисто, не сходится. Может, я ищу подвох там, где его нет? И дело в банальном заблуждении одного из двух? Точнее, одной. А вдруг Князь просто сочинил на ходу обнадёживающую ремарку, чтобы я отвязалась от него? Избавила от пояснений его решения как-то привязать меня к своему дворцу — только неясно, зачем же?.. Трепля по макушке одного из своих «лучших друзей», он в этот момент будто стягивает с себя пелену вычурного снобизма, разгружается, обезоруживается. Становится нормальным, похожим на меня или моих знакомых. — Так я напишу письмо, да? — окончательно продрогнув, понимаю, что верчусь на улице уже дольше, чем думала. У меня начинают стучать зубы, но я усердно это скрываю. Услышав в моём голосе характерный озноб, дворянин отпускает дружка, ласково хлопнув другого по голове. Он кивает в качестве ответа, выпрямляется, не отрывая от меня взора. Шаг навстречу, вручает мне свой сложенный зонт: подержи. С какой-то вынужденной демонстрацией и усталостью стягивает на выдохе свой неплотный шарф, висящий поверх водолазки и амулетов, служащий больше украшением, нежели защитой от сырости и стужи. И без каких-то двойных трактовок со смущёнными запятыми накидывает платок мне на шею, обматывая вокруг, как петлю удава. Не жест заботы или ухаживания — скорее, вынужденная мера, проявление человечности, игра в спасителя, высокопарного альтруиста… Можно было не церемониться — я бы добежала по-быстрому обратно, выпила чайку, согрелась — и всё. От ткани исходит аромат шалфея, розмарина с базиликом. Пряные травы для супа… Любопытный одеколон, конечно, у него. — Ты себя побереги. Я второй раз простуду сбивать не буду, — поясняет свои жесты, отвергая моё первостепенное предположение, будто он печётся обо мне. А что, оберег не поможет?.. А что, один раз ты уже вылечивал, а я даже не заметила? Конечно… Мой ночной поход сквозь лес к подножию замка. — Ладно, хорошо, спасибо… — быстро тараторю, сглаживая собственный всплеск томительного волнения. За мной никогда не ухаживали, но я знаю, что путать одно с другим не стоило. — А как собак зовут? — спешу сменить тему, как можно дальше отходя от какой-то незримой границы меж беседой двух недругов к мягкой дискуссии, где малейшее проявление внимания может оказаться нежнее флирта бывших врагов, забывших о пересудах. Приворот пустит побеги? «Их зовут Лука и Моисей». Серьёзно? Ты назвал собак в честь святых? Пиздец, ты остроумный. — Это шутка? — спрашиваю, подавив смешок. Аккуратно касаюсь собачьей макушки, проводя пальцами за ухо и трепля без опаски. Мне в школе рассказывали, что животные не должны принять аккуратность за страх, иначе контакт обречён. — Святой Лука и пророк Моисей, какие тут шутки, — со всей серьёзностью резюмирует мужчина, позволяя другому доберману виться возле меня. Длинные поводки касаются земли. Я отдаю ему зонт обратно, но тот едва качает головой: оставь себе. — А я слышала, что Братство и церковь в контрах, — наклоняюсь к княжьим питомцам, и те едва не сбивают меня с ног, требуя новых порций нежности. Как будто им не хватает женской руки. — Есть определённые недопонимания, — никаких двойных трактовок, судя по всему, он ограничивается объективным обозначением сложившихся конфликтов между религией и теми, кому приписывают связи от Лукавого. Хотя тут и дураку ясно, что тема щекотливая — за ней стоит слишком много взаимных обид и потерь. Мне не стоит её затрагивать. И псам своим эти имена он мог выдать по причине издевки — обезображенное почитание, как если бы внесли огромную кастрюлю с кипятком на крещение вместо купели; и вместо молитвы — скабрезные шутки. От этой мысли мне становится неприятно и тошно. — Ага… Я пойду? Выпрямляясь, уже кренюсь обратно ко входу. Я замёрзла, я не умывалась, я не завтракала. Мне нужно обратно. — Иди. Князь свистит своим четвероногим друзьям, и они своей святой троицей утопают в садовой зелени. Это наш первый вполне себе толковый разговор без пафоса, укоров, обличений, мольбы. Он оказался вполне нормальным за ширмой статуса. Иногда такое бывает, когда с виду гондон раскрывается наедине, а уж если с ним выпить… Я иду под крышу замка, раскрыв зонт, с неведомым удовольствием уткнувшись замёрзшим носом в чужой шарф, вдыхая одеколон. Это всё приворот, я уверена. Вернувшись, убрав в сторону зонт и прикрыв дверь, я развернулась и сразу же столкнулась со стоящей рядом Грушей, вытирающей руки полотенцем. Она задерживает лукавый взгляд на завязанном палантине, продавливая игривую усмешку, как радовались бы девчонки за свою подружку, уходящую на свидание. Я такие взгляды знаю: подружка так глядела, когда тихий одноклассник подарил мне шоколадку и предложил прогуляться после школы. Молчаливый, вежливый, отчужденный. Только перед выпускным в ходе специальной программы обследования этому юноше поставили диагноз, о котором мы едва ли слышали — психопатия. Не та, когда человек без эмпатии и совести срывается на оторванных крыльях бабочки. Та, когда человек просто не способен испытывать сострадание, даже если бы захотел. — Ух, ты… Князь подогнал? — она кивает на шарф, сминая полотенце в ладонях, комкая его, будто подавляя волнение. Будто она хочет меня предостеречь: будь аккуратнее, не заигрывайся, не приближайся к очагу грядущих проблем. — Э-э, да, — рубанула я бегло, стянув с себя княжий подгон и накинув его уже ей на шею. Словно мы пуляем друг в друга горящий мяч. — Нахал, клеить меня вздумал! — вырывается бездумно, тем самым усугубляя обманчивое впечатление Груши. Она смеётся, и мы отправляемся на кухню. И на кончике языка её усмешки вертелась какая-то безысходность, словно предвещающая моё скорейшее падение под действием зловещих чар.

***

Моя подруга стала угасать. Я не сразу поняла, что в ней изменилось, но что-то стало не таким, как месяц назад. Шутки звучали реже, голос стал тише, смех казался безжизненным, глаза — заплывшие, треснутые, травмированные. Она облачалась в дорогие вещи, она пристрастилась к украшениям, обвесившись ими как ненасытная галка — хватает все яркое, контрастное, мерцающее. И бездумно цепляет на себя, как загроможденная рождественская елка. Она перестала курить. Не потому что сама бросила, а потому что одна мысль о табаке стала вызывать тошноту — иной раз казалось, что ее зомбировали, загипнотизировали. Молнией ударили, связали цепкими веревками; окунули в ту кастрюлю с кипятком, посвятив в новую религию, не имеющую никакого отношения к человеческим заповедям. На тыльной стороне ладони черный символ, похожий на цветочный узор… Загребли, вытеснили волю, погубили. Она бродит со мной по набережной, повинуясь инерции. Привычки — это пока единственное, что осталось от нее. Я несла ее аттестат, который она отказывалась забрать, словно перечеркивает свое будущее. Мне вручили чужую корочку только потому что знали о нашей близкой дружбе, что я отдам ей его обязательно — смогу убедить забрать. От нее пахнет дорогими духами, ее волосы закручены, ее ногти покрыты прозрачным лаком, ее кеды заменены босоножками на высоком каблуке, хотя она зарекалась, что туфли — это не для нее. Еще полгода назад Зайцева все уши мне прожужжала о платье на праздник, выбирая меж элегантным черным с разрезом до бедра и нежным, парящим с оттенком лаванды — она так грезила о первом балу любой девчонки с ленточкой выпускницы, так воображала, так старательно примеряла на себя первенство в вальсе, открывающим пир. Маленький фестиваль на фоне убожества с дыханием отсутствия перспектив… Она и меня подначивала, она подбирала мне прическу, бижутерию дешевую вешала мне на уши, заставляла прикидывать наряды в колоритах бордо и шоколада. Говорила, темно-карминовый мне страсть как подходит. Подчеркивает сочетание медных волос с карими глазами. Ныне все волшебство рассеялось. Она отказывается от выпускного. И мне кажется, будто я схожу с ума, когда слышу от нее: «Ничего интересного — я не хочу даже тратить на это время». У меня в тот момент дрогнули руки, сжались уголки губ, в глазах все расплылось. Я не иду на торжество тоже. Во-первых, без нее мне нечего делать там — без нее нет повода радоваться на празднике жизни. Во-вторых, я четко это ощущаю, что любая наша встреча может стать последней. Некоторые сородичи украдкой сочувствовали разрушению дружбы, некоторые — открыто злорадствовали, дескать, так этой несносной сплетнице и нужно! Потому что заслужила, нарвалась. Но Зайцева никогда не была злобной. Ветреной, наивной, рассеянной, чуть-чуть хитрой во благо амбиций — да, но не бессердечной девой с корыстными расчетами. Мы прогуливались по небольшой, скучной набережной под летним солнцем над головой, застрявшим меж тягучих облаков. Раньше моя подруга просто обожала игру, которую называла «тест на трезвость» — быстро пробегать тонкую полосу каменных перил, делящую широкую дорогу и скалистый склон к морю. Порой и я присоединялась к её забаве. В последний раз мы гуляли так три месяца назад, проходя по ограждению с полупустыми бутылками дешевого шампанского. Подруга из раза в раз вторила со звонким смехом: «Кто упал — тот проиграл!» Она падала чаще меня. Но её это никогда не останавливало. Подстёгивающий азарт с прибрежными ветрами и алкоголем в крови заставлял нас выделываться, крутя пируэты. Проходящие вдали люди в это время не совались к набережной, ведомые легендой о морском чудище, что выглядывает слишком близко подходящих к воде жертв. Некоторые из тех, кто в запое, поднимали с собутыльниками стаканы и сетовали меж собой: «Вот, девчонки не унывают! А мы-ж чего?!» Теперь это отзывается во мне болезненным сжатием, когда я смотрю на подругу. На новую подругу без ямочки на щеке с потускневшими глазами, спрятанными за пластиком солнцезащитных очков. Она не радовалась подарочкам от поклонников в школе — у неё дары посерьёзнее на руках. Я знаю, что теряю её. Тот человек из Братства, с которым она связалась — он поглощает её в свое бездонное и мрачное царство. Он превращает её в роскошную, деловитую, но пустую куклу. — Может, тебе лучше порвать с ним? — без особой надежды спрашиваю, пока мы сидим на затертой и старой скамейке набережной. — Пока ты окончательно не растворилась в нём. — Он заберет меня в райцентр, — у неё один и тот же аргумент. Она увещевает так, словно сама не верит, но очень хочет поверить в сказку о принце на белом коне, который заберет свою принцессу из алко-страны за три-девять земель. — Не похоже, что ты этому рада, ты же так мечтала… — пытаюсь достучаться, но вижу, что мои попытки вынуждены из раза в раз биться о глухую стену её упрямой веры. — Я рада, — механически выкидывает она своим еле-двигающимся ртом, будто прицепившийся к подошве листок с улицы. Мы молчим, я опускаю глаза, не в силах больше смотреть ни на море, ни на неё. У меня сжимаются губы, я сдираю пальцами кожицу до крови, до мяса, до искр из глаз. Я никогда так не переживала за кого-то, как за неё сейчас. Даже за Кнопу, потому что малую в силу её возраста от плохой компании всегда можно отвадить, а подругу — уже нельзя. В глотке замирает какой-то тяжкий спазм — не проглотишь, не выплюнешь. И горе моё, перемешанное с ужасом, как этот представший перед нами омут с пеной — не выпьешь и не пересечешь. Она казалась мне потерянной и одурманенной. Я видела по телевизору принцип работы гипноза и знала, что из него может вывести резкий звук, движение, даже удар. Я щелкала пальцами перед ее лицом, но это не срабатывало. «Я только расстроена немного», — без вдохов и выдохов поясняет Зайцева, так и продолжая с зависанием глядеть в никуда. — «Я только ради тебя тут задержалась до выпускного». Уголки моих губ сжались, я опускаю веки и умываю ладонями лицо. Я не могу скрыть тремор, я не могу ничего сказать — ни «спасибо», ни «прощай», ни «удачи». Всё вымылось её вяло-текущей метаморфозой. Она пообещала также понуро и безучастно: — Я буду писать. — Я буду ждать. Я ещё не знала, что этими словами прекращается каждая вторая дружба в истории. Неспешно поднимаюсь, памятуя о сборе на маяк. Завтра начнётся другая жизнь — у нас обеих. Её аттестат выкладываю ей на колени, а она не реагирует, так и продолжая созерцать в пустоту. Я знаю, что под стеклами тёмных очков её глаза не двинулись — я проверяла ранее. Не проронив ни слова, разворачиваюсь и бреду домой. К Кнопе и отцу-алкоголику, к плите с жирными разводами, к паркетному полу, который оттираю каждую неделю после протечек утопающего барака. Подруга лишь говорит мне в спину: «Никогда не связывайся с женатыми. Никогда…» Тогда я впервые ощутила на себе, что такое горькая бессоница в слезах и опьянение до рвоты. Моё первое столкновение с недетской болью, взрослой. Той бедой, которую не исправишь, которой не поможет ни сигарета, ни алкоголь, ни полет позитивной мысли. И уже через полгода с ее мнимого отъезда — может, и не мнимого вовсе, — я застала ее лицо на постере с пропавшими. Я зажала тогда рукой рот, сдержав всхлип, и убежала домой, чтобы забыться в бытовых хлопотах. Ее не найдут.