Гортензии

Ей говорили, что ее ежедневный ритуал — ужасная глупость, блажь, нелепость. Груша каждое утро проверяет любимый цветок в комнате, болезненно реагируя на каждое его изменение. Пожелтевший кончик широкого листка внушает ей почти панический мандраж. Она не может найти подход к строптивому растению, из раза в раз сетуя на плохой климат, от коего чахнет комнатный друг, бросающий ей вызов уже несколько лет к ряду. Она не может определиться: недолив или перелив — в чем причина гибели? И каждый раз она обращается к Ткачу, дабы он поправил ситуацию, оттянув состояние комы. Бухгалтер поместья не отказывал, но с какого-то момента стал требовать оплату за каждый сеанс. Его многие кликали алчным, и скоро ключница сама убедилась в этом, когда он запросил пятьдесят рублей! Экономка из раза в раз сокрушалась, но платила: — А что, ты не можешь даром помочь? От голода без лишних рублей опухаешь? — как-то съязвила ему ведьма, уперев руку в бок и протягивая хрустящую купюру под его ожидающе-предвкушенным взором глаз цвета металлической стружки. — Даром за амбаром, дорогая! — скалится тот, почти перехватывая из ее сомневающейся руки плату, дабы спрятать в портмоне. — Любой труд должен быть оплачен, разве нет? Я трачу ресурсы на твои капризы. Он прав, в общем-то, но все равно же обидно. Груша орошает цветок водными брызгами, думая о том, имеет ли смысл сегодня стряхивать с него пыль или нет. Поливать, рыхлить землю, удобрять пылью подкормки. За каждым ее жестом наблюдает Ткачев, беспечно щелкающий орехи. Ему это кажется дико смешным, уморительным, курьезным. Она позвала его сама, он знал причину, и все равно не спешил озвучивать ценовой тариф, который повышал каждые три месяца. Не столько от жадности, сколько раздражения: когда-нибудь она же откажется платить, избавится от своего зеленого питомца и перестанет тратить время на эту чушь! — Дурью маешься, — выдает мужчина, резанув ей по ушам. — Каждую неделю он у тебя то оживает, то умирает. Какой-то бестолковый онанизм и убыток — ей-богу, помешалась. — Я не могу его выкинуть, ты же знаешь, — парирует голубоглазая, беспомощно выдыхая и мысленно конспектируя: побег не выпущен, бутон не пробивается, один из листков желтеет. — Это бабкин цветок, приносит удачу. Она саму себя убеждает, что спатифиллум, хоть и держится из последних сил, приносит женское счастье. То, которого не было ни у бабули, ни у матери. Хватается за мнимый оберег, как за последнюю соломинку, хотя вера ее глупа и хрупка. Однако пока она замужем — значит, это работает. Пока работает, хотя чует, что брак ее под вечной угрозой со времен помолвки. Ткач ее стенания не разделял, а только подбавлял керосина в пламя; взаимопонимание и расчет в некоторых тандемах — это две крайности, которым не суждено найти золотой середины. Княжья экономка это знала на личном опыте. — О, да-а… Представляю эту удачу, — хохотнув себе под нос, колдун рассматривает зажатое меж средним и указательным пальцем ядро. Щурится с хитростью, скрывающей отвращение. — Твоя бабка, к слову… Она помирать не собирается? Бабка миллионы раз ей талдычила, что брак по расчету — это удобно, но мучительно. Нет, не потому что любовь отсутствует, а потому что любой мезальянс временами напоминает, кто здесь главнее и важнее. Это неравенство, которое иной раз не покроют даже богатства. Груша это тоже знала — тоже на собственной шкуре. — Эй, полегче на поворотах! — вырвалось громче и хлеще обычного. Ее тихий голосок с оттенком страданий звенит укором. В такие моменты Ткач подмечал: хотя бы сейчас ты настоящая без притворства. — Она жива и здравствует, хоть и в почтенных летах. — Ну, надо-же, — потягивает маг, раскусывая последний орех. Он косится на ее портсигар, намереваясь чуть позже вытянуть пару сигарет. Хоть и ментоловых, но на безводье даже рак — это щука. Он добавляет. — Ей уже за сотню перевалило — какая живучая карга… — В очень почтенных, — поправила та, обернувшись к нему и вернув своему говору привычную и сладостную тягучесть. Будто добавила к горькому чаю сиропов с малиной и мятой. — Ты будешь помогать, или как? Знал он, о какой помощи заикается благоверная. С демонстративной небрежностью подходит к ее «дамскому счастью» и проводит пальцами по листкам, отмечая их тухлый вид. Он всегда помогал, он никогда не отказывал, но вопрос ставил ребром один и тот же — вопрос цены. Корысть — не самый худший грех по мнению Грушевой, по крайней мере, предсказуемый как счет в конце месяца. «Боже, ты правда веришь, что спасешь брак этим цветком?» — как-то раз финансист соизволил додуматься о причине ее тряски и танцев с бубном над переселенцем из гнезда Грушевых. Ткач долго смеялся почти до слез, и выдал ей неоспоримую истину. — «Тогда ты просто непроходимая дура». — Не надо хмуриться, дорогая. Тебе не идет, — обозначает дворцовый казначей, принимая от нее конверт и пересчитывая в нем купюры, что неимоверно оскорбляло униженную жену. — И не надо сердиться — в бюджете не должно быть пробоин. И нужно хорошо помнить, что перед Князем отчитываюсь именно я, прикрывая твои необоснованные траты. И он доверяет мне больше других, мы же, в конце концов, с лицея знакомы — а ты просто… — он красноречиво недоговаривает, окинув ее персону беспечным взмахом длани. Как будто намекает, дескать, от тебя нет проку — ты как паразит, саранча, гедонист без целей. — Это задаток, — кивает ключница на конверт серьезным тоном, прожигая ненаглядного остывшим взором зимних очей, похожих на корку льда замерзшего озера. — Остальное будет, когда оговоренное исполнишь. Смотри, не подведи меня… — Так бы сразу, что аванс! Я вообще прейскурант по-божески ставлю, по-родственному! — скалится, прячет конверт где-то в складках под широкой одеждой с длинными рукавами, напоминающими кимоно или халат. Что-то среднее. — Эта пухлая с маяка — она надолго здесь? — На неопределенный срок. Только не переборщи — не обижай, ясно? — резко обрывает колдунья, скрещивая руки на груди и наблюдая за окном сцену. Хозяин поместья, его собаки, рыжеволосая гостья плетется рядом… Они похожи на прогуливающуюся парочку на свидании. И эта метафора заставляет Грушу криво ухмыльнуться — такой легкий рычаг давления, такая дурость. Она разве не предупредила о привороте? Так почему завербованная, что так яро противится неизбежного, сама идет прямиком в гиблую топь? — Я? Да я вообще мухи не обижу, я пацифист и против насилия, — отзывается глумливым смехом Ткачев, направляясь к выходу из покоев нареченной. Груша помнит, что этот самый миролюбец неоднократно помогал ей наказывать слуг за чрезмерное любопытство. Вслух — с неохотой, на деле — с механическим алгоритмом. За деньги он готов выполнять самую гадкую работу. «Цыган есть цыган…» — цедит под нос Груша, провожая взором тучную фигуру бывшей смотрительницы маяка и слушая хлопок закрывающейся двери. — «Скупердяй проклятый, хуже еврея». Она может позволить себе назвать вещи своими именами, особо не беспокоясь о реакции своего супруга, потому что у того воистину ужасная тугоухость, о которой осведомлен почти весь княжий двор.

***

Ковер был довольно старый, с выцветшим восточным узором — переплетение стеблей и цветков чудятся мне серо-бурыми. Мы с Грушей сидим на полу, работаем щетками с жестяными щетинами, химозной пеной. Моя новоявленная подружка обозначила сегодняшний день грандиозной уборкой: мы стряхнули пыль, мы перебрали полки, а ныне — драим полы. Читальный зал совсем не большой, но светлые стены визуально его расширяли. Вначале я ужаснулась масштабу наших обязанностей, но глаза боятся, а руки делают, так что я окунаю щетку в таз и опускаюсь на колени. Сначала — на обе, как положено, но через минуту уперлась локтем в пол и перенесла вес на левую ногу, подогнув правую под себя — так было легче дышать. Щетка ходила вперед-назад короткими злыми рывками. Ворс поддавался неохотно, цеплялся за щетину, вырывался белесыми комками пыли и шерсти — волосы секретарши. Длинные и темные. Редко, но попадаются. Надо отдать должное: Грушева не просто раздавала приказы, она трудилась наравне. Ползала на карачках, не щадя платья-футляра, коленных суставов, а ноги — нагие, как у мучениц с библейских полотен. Туфли её сиротливо валялись в стороне. — Князь сказал, что его метка — это оберег, — выдавила я, подавляя толику страха. Откладываю скребницу, приподнимаюсь, с наслаждением выпрямляю спину, тыльной стороной руки стираю пот со лба. Не знаю, почему не спросила сразу. Может, боялась. Может, сама себя убедила: на княжью ассистентку незачем обижаться, нечего предъявлять — ошиблась так ошиблась. Ведь хорошо же, что всё разрешилось так просто? Или нет? Женщина поднимает на меня глаза, застывает с орудием труда, всё ещё склонившись над полом. — Зря он отпирается… — с лёгкой досадой бросает она, наконец оставляет уборку, машет мне рукой — мол, давай перерыв, тема серьёзная намечается. — Умно, наверное, чтобы не нагнетать. Но ложь, по-моему, плохая попытка… — Мне не показалось, что он врал. Ну, он и тебя не бранил — сказал, что у тебя возраст и профдеформация, — сложив ладони на коленях, я наблюдаю, как женщина неторопливо поднимается с пола… И как меняется её лицо при упоминании его объяснений. — Возраст?! — восклицает натурально обиженная чародейка, мгновенно нашаривая портсигар, доставая сигарету, затем зажигалку. Ну вот, опять. — Возраст, значит… Я не настолько стара — я не выжила из ума! Обереги по-другому выглядят, дуся. Обереги носят в виде предметов, камней, минералов. Они вот так не приклеиваются. — Ты даже гипотетически не допускаешь мысли, будто могла ошибиться?.. Я не в упрек, честно. Просто я хочу разобраться… — мой голос похож на смущённый лепет ребёнка, который довёл мать до слёз, а теперь пытается загладить вину. Груша смотрит на меня сверху вниз — в глазах жалость и задетое самолюбие. Она поджигает папиросу, не отводя взгляда. — Никакой ошибки, дуся. Знаю, не хочется верить, но это приворот, — в её уверенности чудится упрямое убеждение самой себя, а не только меня. Ложь — такая вещь: один раз соврёшь — поверят, но чем чаще повторять небылицу, тем меньше убеждённости. А с другой стороны — зачем водить меня за нос?.. Игры Братства: я даже вне системы, а всё равно попадаю на горизонт событий, чувствуя, как чёрная дыра не спеша поглощает, затягивает, убивает. «Князь хорошо притворяется», — вдруг резюмирует ключница, затягиваясь, и пепел медленно опадает на пол. На тот самый паркет, который мы только что с таким усердием вымыли… Понятно, что дворцу не требовались наши потуги, но Груша не скрывала: всю эту миссию она затеяла, чтобы отвлечь меня от недавней трагедии и ближе познакомить с устройством поместья. — «Есть одна наглядная история… Когда-то у меня была подруга. Думаю, сама она меня своей подругой не считала, но все же… Она была невестой Князя, но спустя пару месяцев после объявленной помолвки. Ох, внезапная смерть от отравления. Я готовилась быть свидетельницей на свадьбе, а оказалась на похоронах». Это она ведет к тому, что Князь мог укокошить собственную невесту? Любое следствие указало бы на нормальную причину, а потом — очевидного виновника. Как ему удалось избежать наказания? И зачем он вообще прибыл в нашу провинцию, заняв посредственный пост в кругах Братства? Так и знала — тёмная лошадка сбежала с радаров, залегла на дно, ждёт, когда всё само уляжется, забудется, когда дело закроют. — Чем она была отравлена? — уточняю я, хотя в голове целая вереница вопросов, и я не знаю, с какого начать, — иду по порядку. Но главный, самый жгучий: почему Груша вообще мне это рассказывает? Зная, что на мне княжий приворот, что я теперь под крышей потенциального угнетателя? Или — убийцы? — По официальному заключению — от цианида, — женщина выдыхает клубок табачного дыма, который лениво выплывает сквозь приоткрытое окно. Она переводит взгляд на сине-голубые бутоны в вазе. — Гортензии содержат токсин, выделяющий цианид при попадании в организм… Князь вручил ей немало букетов с этими цветами. — Они и сейчас у него растут во дворе… — замечаю я с лёгким неверием и замиранием, едва шевеля пересохшими губами с коркой истерзанной кожицы. — Да, растут… — кивает она, стряхнув пепел с кончика сигареты вниз, и так и стоит без обуви, игнорируя прохладу паркета босыми ступнями. — Я не знаю наверняка, намеренно он это сделал или нет — сам или в сговоре с кем-то… Но я не позволю ему навредить мне и моему мужу. И тебе — тоже. — Ты так просто выдаешь мне эти тайны? — резонно интересуюсь я, тоже поднимаясь на ноги. Взгляд цепляется за связку звенящих ключей на тонкой талии гончей. — А если я сбегу? Или расскажу тому, кому не нужно? У вас вообще… всегда так весело в вашем магическом клане? Грушева воистину была не от мира сего — с самого утра она вручила мне общий ключ, открывающий половину всех дверей в замке. Для удобства, потому что зовёт меня своей нанятой помощницей, напарницей во всех делах. «Дуся, только не потеряй. И не заставь меня пожалеть о моём расположении к тебе… Извини, на умалишённую ты не похожа, чтобы что-то украсть или напасть во сне, поэтому — вот, держи», — с этими необычными ремарками она вложила отмычку в мою ладонь, пока за её спиной вскипал чайник, приглашая к утреннему кофе. — «А если учудишь, я готова даже прикрыть тебя, но обижусь сильно. Мы ведь подруги?» — Бог с тобой, дуся! Мы ведь тоже люди, и закрытые структуры иногда сбоят… — она подходит к окну летящей походкой, пуляет окурок наружу — точь-в-точь как моя одноклассница в школьном санузле. Те же жесты, та же легкость беды. — Фатальные инциденты случаются не чаще, чем у вас — простых смертных. Мне хорошо знакомо это чувство, когда теряешь подругу внезапно и горько. — Мне тоже, — аккуратно подхватываю ее промелькнувшую меланхолию, вспоминая о Зайцевой. Но я не хочу раскрывать всех аспектов той истории, потому что она неминуемо скатится к обвинению в сторону Братства. А эти дискуссии не приведут ни к чему хорошему, ведь как оказалось, ворожеи даже друг друга не щадят. — А как выглядела его невеста? Фотографий не осталось? — Нет! — с неведомой резкостью отрицает Груша, но тут же смягчается, напуская на себя привычную мне нежность, мягкость, учтивость. — Я их убрала. Моя подруга не достойна того, чтобы её память порочилась в стенах убийцы. — Зачем же ты служишь ему сама? — скрестив руки на груди, спрашиваю я, пытаясь поймать в словах ее слабое место: рассказ ведьмы звучит убедительно, но её положение в его вотчине — явный разрыв между речью и делом. Может ли она быть пленницей обстоятельств, подобно мне? Или сама загипнотизирована приворотом собственного мужа, но сопротивление проскальзывает?.. — Хочу найти доказательства, — тихо отвечает ключница, подойдя так близко, что её плечо коснулось моего. — Его не наказали, потому что улик мало… Понимаешь? И отъезд из райцентра, и эти гортензии в саду… Он будто смеётся над утратой, подмигивает ей и всем заявляет: я сделал это, но вы не докажете. Ещё исчезновения людей в городе, наложенный на тебя приворот — как будто повторяет свой сценарий, азарт преследователя. Один раз пронесло, пронесет ли второй? — Ты притащила меня сюда как приманку? — нахмурившись от шока, отступаю от неё. Её настоящая уязвимость рядом с беззащитным страхом выглядит так, будто её разоблачили, но неправильно истолковали благие намерения. А что? Разменяться в желании разоблачить преступника будет удобно кем-то вроде меня — я не маг, не важная шишка, у меня даже удостоверения личности нет. Потому что безымянная, спрятавшая имя под шнуровками защитного щита от порчи. — Не совсем, ты не то подумала! Второй раз трагедии не случится, если ты будешь держаться меня, — спешит оправдаться княжья прислуга, пока в тишине коридора не послышался цокот когтей от быстрого собачьего бега. — Не оставайся с ним наедине, иначе случится непоправимое… Мы замираем вместе, как только слышим стук в дверь: три удара костяшками — не просят, а предупреждают: не откроете — повторю. Грушева смотрит на меня с безмолвной мольбой, словно просит сохранить тайну; я, растерянная, киваю, и она выдыхает с облегчением. Секретарша идет к выдоху, опускает ручку, запуская сперва двух доберманов. Те проходят мимо нее, сразу же принимаясь обнюхивать меня, радостно виляя хвостами и будто бы приглашая с ними прогуляться. Судя по времени на часах — настал час вечернего самовыгула княжьих питомцев. Сам хозяин остался стоять на пороге, не пересекая незримой границы. Завидев две щетки на ковре и таз с мутно-серой водой, тот с вялым пренебрежением закатывает глаза и прислоняется плечом к проему. — Затеяла уборку? — риторический вопрос тут же летит к женщине, все еще держащей дверь нараспашку. Ее пальцы лихорадочно перебирают дверную ручку, будто в этом отвлеченном действе кроется ее успокоение после напряженного диалога о страшных вещах. — А-э… А-хах, да. Пыль накопилась, заодно помогаю освоиться моей помощнице, стоило ли отвлекать тебя моим оповещением?.. — слегка смущенная, она словно заикается, хотя не говорит ему в действительности ничего, кроме правды. Тот кидает строгий взор сначала к ней, ко мне, к собакам, потом — снова к ней. — Понял. Закругляйтесь — ты сегодня пригодишься, Груша. В кабинете через час, — приказывает бескомпромиссно, указывая при этом на меня левой рукой. В полумраке пасмурного дня мне привиделся какой-то блик на одном из его пальцев. Кольцо. — А ты иди отдыхать, не подпевай бестолковому занятию. У нас горничная имеется, чтобы проводить уборку. Не упрек, а просто напоминание Груше. Работа, не входящая в ее обязанности, отнюдь не должна ложиться и на мои плечи. Он, как всегда, свистит своим псам, и они, с удовольствием подбегая, исчезают в тенях коридора, следуя за губернатором. Колдунья, прикрыв дверь, прижимается к ней спиной, словно сбрасывая с себя оковы беспросветного вольтажа. — Князь носит обручальное кольцо? На левой руке? — интересуюсь подмеченной неожиданностью, уже решив не откладывать любопытные вопросы в сторону, на потом, на дальнюю полку. Груша заметно оживляется, суетливо подхватывает свой портсигар, намереваясь бросить незавершенное дело прямо так — на полу. — Он левша, — обозначает быстро, но отнюдь не торопиться выходить из читальной залы и выпускать меня, словно наши секреты должны остаться в этих стенах. Нигде более. — Это еще один повод для издевки — ничего поэтичного и романтичного в этом нет. Ни дня не скорбел. — Может, скорбел? — пытаюсь найти какое-то оправдание, дескать, не все так мрачно, как кажется. Может, моя названная подружка теснится в плену горестного обвинения? Как я сама после падения «Пентагона». — Просто ты не видала, сама же говорила — вы тоже люди. — Он кого угодно может убедить, будто ему очень жаль. Но только не меня! — упрямо качает головой та, пытаясь из последних сил скрыть налет опаски и желания разгласить непойманного мерзавца. — Не верю я, будто он не причастен… Помолвка его была договорной — его мнения никто не спрашивал, вот и решил проблему по-своему. Тишина тянется половину минуты, пока я чешу в глубокой прострации висок, переходя к затылку и ероша тем самым слегка растрепанные волосы. А потом додумываю самое невероятное, будто по наитию криминальных сериалов с неожиданными развязками. — Как со Стрижем? — неожиданность моего вопроса встречает молчаливое одобрение в голубых глазах напротив. Как будто ключница склонна к тому же мнению, но не может его озвучить. — Стриж… — повторила за мной, кивнула, направилась к дверям и прислонила указательный палец к своим губам, дав мне наказ закрыть тему в коридоре. Мало ли, подслушивать могут. — Ах, Стриж много знал, слишком много. Целители не только неизлечимое искореняют, они могут навлечь самую тяжелую и мучительную хворь — и никаких концов не найдешь. Не докажешь, что это насланная болезнь была. Могла ли Кнопа заболеть тогда из-за влияния знахаря? Стриж владел тем же даром, что и Князь. Теперь владеет моя сестра. И бог его знает, в какие водовороты она попадет, оказавшись знающей — мог ли ее ухажер рассказать ей что-нибудь лишнее? Мог ли Князев пригрозить ей, дабы держала язык за зубами? — Как скоро я получу ответ от Кнопы? — письмо еще не написано, а я заранее выясняю, сколько дней продлится мое ожидание. Груша не запирает библиотеку, идет по коридору к лестнице наверх. — Не знаю, — кидает она попутно, размышляя несколько секунд. — Если ответит сразу — неделя минимум. А если не ответит… Не обессудь, никто не в праве заставить ее. — Не в праве заставить… — рассеяно повторяю без смысловой окраски, додумывая в уме: или в праве заставить молчать. Или в праве упрятать ответное послание, коль попадет в руки Князя. Тем же поздним вечером перед отходом ко сну я кладу написанное обращение на столе кабинета. Свет выключен, за окном штормит, ветки качались, маяк привычно горел. Чем дольше я нахожусь в этой обители, тем сильнее желаю вернуться на мой оплот стабильности, скуки, рутины. Я уже забрала назад все свои слова о тоске; уже жалею о своем озвученном на посту желании, дескать, хотелось бы перемен, хотелось бы вырваться из порочного круга… Вот, вырвалась. Прямиком из окна — камнем вниз. Перемены — это не хорошо и не плохо, а просто не так, как раньше. Я ненадолго вглядываюсь наружу, будто бы замираю на одной белой точке. Там, на отшибе сырого захолустья. Покусываю внутреннюю сторону губ, покидаю княжий кабинет, надеясь на то, что Кнопа обязательно прочтет то, что я написала, что она внемлет моему предупреждению между строк, ведь наверняка же правитель приморья изучит мои абзацы перед отправкой. Я попросила у нее прощения за то, что в свое время нарушила данное обещание быть всегда рядом; я прошу ее быть осторожной, я прошу ее выйти на связь, чтобы хотя бы дать понять, что она жива, с ней все в порядке. Мне большего, в общем-то, не нужно — только бы знать, что ей ничего не угрожает, дабы быть спокойной за нее. Выйдя в кабинет, я сразу же киваю ожидавшей меня Груше. На первый раз она довела меня до нужных хором после улаженных дел. В тени меж развязкой коридоров мелькнула чья-то тень. Силуэт некоего слуги — тот, что мычит. И едва я посмотрела в его сторону, подумав о том, чтобы попробовать выведать то, что он явно хотел мне рассказать, как тот спешно ретируется, утопая за поворотом. Как будто он боится дать мне случайную подсказку в присутствии кого-то из чародеев. Как будто он пугался непосредственно княжьей экономки, вопрос лишь в том как она запугивает. Что вообще она из себя представляет на этой арене? Яблоко от яблони… Ее бабка — матриарх собственного замка. Госпожа женского племени, где принято ломать и сражаться.