Пасьянс

День за днем тянулись лениво, вальяжно и тягуче, как кисель или разливающийся сироп. Рутина вне рутины, перебиваюсь только разговорами с Грушей, которая задалась благой миссией перебрать мой гардероб, подобрать лучшие сочетания, научить красоте. Я всегда предпочитала удобство, но раз она хочет… Смотрю на княжью ключницу как на богиню — стройная, аккуратная, грациозная с иголочки. Знала толк в том, как подчеркнуть достоинства — у меня же из достоинств подвисающие бока. Не сильно, неброско, но ситуация становилась патовой. Я не сразу отметила, а после была благодарна: новоявленная подруга подает мне больше овощей, фруктов и все преимущественно вареное — на пару. Непривычно, почти безвкусно, но я принимаю, потому что стесняюсь качать собственные предпочтения. Не могу примерить на себя роль помощницы экономки, чувствую себя гостьей, причем, не совсем желанной и неискренне званной. Она, разумеется, не обошла стороной мой день рождения, выпавший на второй неделе сентября. Штормовой сезон в самом разгаре — противный дождь бьет по стеклам массивных окон, создавая фоновый шум; Грушева дарит мне серьги с гранатом — глубокий оттенок багрового в золотистой оправе. Она, как Зайцева в школе, напоминала мне, что алое и золотое — мои цвета… От нахлынувшего воспоминания я едва поджала губы, ограничившись благодарным кивком за подарок. В общем-то, ключница совсем не скрывала, что украшения изначально были подарены ей, только оказались совсем не к лицу в ее холодном обличии. — Красиво. Мне бы только подхуднуть, — справедливо подмечала я, смотрясь в зеркало и любуясь колыханием висячих сережек. Под светом настольной лампы на туалетном столике минерал переливался каштаном с рубином — будто художник смешал две окраски, создав нечто совершенное. — Я помогу, — кивает в жесте поддержки та, проводя ладонями по моим плечам, задевая водопад распущенных волос. Она не спрашивала разрешения вслух, она ставила запятые, давая мне секунды для согласия или отказа. Я не отвергала ее потуги, пускай лепит из меня то, что ей понравится. — Волос пористый… Косу заплету, будешь носить? Это удобно. — Что угодно, лишь бы в глаза не лезли, — безразлично комментирую, и та утвердительно хмыкает. Она перебирает мне пряди… Как одноклассница на задней парте — та нередко собирала мне их в неумелые, слабые косы. Груша с объемным пучком на голове и выглядывающей челкой набок превращает мой колтун в толстую косу ниже лопаток. Так, чтобы выглядывали мои новенькие побрякушки: серьги мерцали от любого моего поворота, ощущались приятной тяжестью на мочках, я же думаю только о том, как бы отогнать морок памяти по Зайцевой — боги, как я скучала за ней, и сама того не знала, пока кто-то ненароком не стал напоминанием. Мы засели в библиотеке, повинуясь тишине и расслабленному безделию. Теперь мне ясно, отчего Груша так радовалась моему появлению в поместье — ей скучно и тошно. Примерно также, как я себя на маяке чувствовала. Одиночество с заведенным порядком, выполняемым уже на автоматизме без смысловых нагрузок. Только ей охото было заиметь собеседника, мне же дается тяжело поддержать какой-то разговор по той причине, что не осведомлена о порядках Братсва, проблемах, выгодах. Она вводит меня в этот запертый мирок беспечной болтовней, мимоходом подмечая изъяны, которые не устраивают никого среди колдунов. — Я думала, гадание — это стереотип, — почти пренебрежительно выдохнула я, наблюдая как Грушева раскидывает карты по стеклянной поверхности низкого столика, склонившись над ним. — У меня даже подружка баловалась таро, потом бросила. — Ха, точно… В нашей среде это тоже считается недостойным досугом, — насмешливая ухмылка тронула ее темные уста, покрытые сатиновой помадой цвета спелой черешни. — Даже зазорным. Но открою секрет — почти каждый маг гадает или пробовал ранее, только не признается в этом. Для оценки грядущего существует отдельная каста ясновидящих — недешевое это удовольствие, к слову, обратиться к ним. Но целители, все равно, ценятся куда дороже. — Сильно богатый у Князя род? — бью прямо в яблочко, задавая вопросы все вернее. Не на уровне несведущего, а почти равного. Я закрываю распахнутую книгу, лежащую на моих перекинутых через подлокотник кресла ногах — бесполезно вникать в чтение, когда у тебя такой интересный собеседник! И болтливый, что может быть даже выгодно для определенной цели. — По меркам Братсва — добротный средний класс, — она раскладывает пасьянс, который упорно не хочет совпадать ряд к ряду. Карта с крестовым валетом остается у нее в руке, как некий символ. — Черт, не складывается что-то… Ну, его династия, как бы обозначить — достаточно богаты для предложений мезальянса, и недостаточно — для выхода на политическую арену. Владеют небольшой лесопилкой за райцентром — так, для души. — Круто… Очень круто, — почти приствиснула я, впечатленная описанным положением. Владеть чем-то — для меня это настолько далекая тема, что я автоматически ставлю их в ранг неприлично богатых господ. С колючими глазами, серьезными лицами, неспособными проявить тепла на семейных сборах. — Он мне фотографию показывал. Все такие строгие, белобрысые, сами себе в зеркалах не улыбаются! Трудные отношения? — Хм… Пошатнулись чуток после смерти его невесты, — она складывает карты в общую кучку, перемешивая. Пока она взбалтывала колоду, перебирая стопку за стопкой своими тонкими пальцами, накрашенными прозрачным лаком, откинулась на спинку кресла, будто бы мысли тасует равно как карты. — Хотя Князь по непонятным причинам сторониться родни стал гораздо раньше. Как раз в том моменте, когда родители только-только начали признавать в нем последователя семейного ремесла… — Ты так много знаешь о нем?.. — будто бы подлавливаю ее на каких-то несостыковках, отчего та запинается буквально на секунду. Дам руку на отсечение, что она наверняка прикусила себя за язык так, чтобы я не заметила этого жеста. Ее расследование о причастности к гибели подруги настолько тщательно движется, что она осведомлена о тех подробностях, которых первому встречному не докладывают. А она выдает, оговаривается, сбалтывает, сама того не замечая. — Это общеизвестные факты, — поправляет повисшую неловкость экономка, еле-еле пожав плечами. Стряхнула легковесную остроту, удерживая маятник на стабильной безмятежности. — Тем более, Князь — любитель поумиляться каким-то знаковым событиям былой жизни в родовом гнезде. И лицее. Одна из историй губернатора — первая встреча с Ткачем. Мажор из потомственных знахарей и забитый в углу одиночка, появившийся на пару лет позже положенного по возрасту срока. Как выпускник, оставшийся на третий год. Им едва стукнуло семнадцать, тогда как прибывший из ниоткуда студент был девятнадцатилетним тихоней. Князев его не трогал, не задевал, не лез к нему. Не потому что испытал жалость, не потому что благородный или ему дела не было — потому что брезговал, считал замкнутого юнца обыкновенным сбродом, дорвавшимся туда, где ему не было места. Он называл его «залетный человек» — временный, посторонний, будущий отщепенец, которого непременно выкинут пинком под зад в следующем же году… И каково было его удивление, когда кучка особо оголтелых ровесников прицепились к молчаливому скромняге, зазывая на разборку после занятий. Они грозили ему дракой здесь и сейчас — прямо в санузле, обделанном кафелем и мрамором. Ткач ничего не ответил: неторопливо слез с подоконника, убрав учебник по финансовой грамотности в сумку с видом таким, будто все вокруг его просто достали. Они называли его цыганским барыгой, выродком, горбоносым чучелом, глухим недоумком, святошей без храма. Недолго пошарившись, он без промедления достал перцовый баллон и забрызгал им все пространство вокруг себя, делая особый акцент на местных хулиганах. Те закашлялись, позакрывали глаза, носы, рты — окружающие отходили на безопасное расстояние, а Ткачев в свою очередь без всяких пояснений покинул поле бесконтактного боя без триумфальных смешков. С той поры никто больше не лез к Ткачеву с недобрыми намерениями, окончательно повесив на него ярлык неадекватного. Того, кто молчит-молчит, но в стрессовой ситуации защищается подло и эффективно. Князь тогда понял — перед ним не просто зачуханный маргинал, а пришелец, уже имевший за спиной свою науку выживания. Спасшийся из секты, преодолевший бурю, перехитривший надзирателей в тюрьме. Такие уцелевают при любом раскладе, держась на отшибе мирозданий — не лезут на рожон, просто подстраиваются. — Чего такой недовольный? — первая фраза, слетевшая с губ юноши-стукача, уже привыкшего к иерархии лицея и держащегося где-то посередине, прослывшего сердцеедом из хилерской среды. — Манту намочил, — то ли огрызается пришлый цыган, то ли отшучивается. Своеобразное произношение, интонации как куст шиповника, будто в каждом намечает подвох и активно обороняется. — Кошмар какой, — иронизировал Князь, наблюдая, как тщательно вымывает кисти обладатель серых очей. Никакой манту, разумеется, не ставили в ближайшие дни, но студент поправляет очки и поддерживает спектакль. — Придется теперь ампутировать руку. Как будущий медик говорю. — Эксклюзивная получится у меня история для первого свидания, — сострил тот, вызвав тем самым глухие смешки с обеих сторон. Так Князь понял, что за орнаментом хмурого аутсайдера притаился крепкий орешек, способный держать удары и культивировать беседу любой тональности. Зеркало, отражение, око за око; а потом, прознав основную стезю Ткача, которая редко встречалась среди ворожеев и считалась условно бесполезной, тот рационально понял, что лучшего напарника уже не отыщет. Основной дар Ткача назывался «аннулирующий» — не имеющий ценности для самого носителя, но лишающий потенциальных соперников всех преимуществ. — А как с мужем познакомились? — предвкушаю милейшую, сладкую историю, наполненную томительным коктейлем чувств, теснящим грудь. Ткач, по всей видимости, своеобразный мужчина, наверняка их с Грушей сближение было необыкновенным, не как у всех, необычным. — Очень эффектно, — растекается в мечтательно-нежной улыбке Грушева. Она перестает тасовать карты на столе, прикрывая веки и явно вспоминая все приятные моменты. Кроткая ностальгия по тем временам, которые уже не вернуть. — На светском рауте пригласил танцевать. Ноги у меня тогда страшно болели и покрылись мозолями — мы половину ночи кружились среди гостей… Я была такой недотрогой, как снежная королева, — женщина тихо хихикнула себе под нос, увлекаясь рассказом. Возможно, на деле поэма была иной, но в розовых очках она кажется куда роскошнее, милее, привлекательнее с налетом дамских фантазий. — Но в тот вечер я впервые ощутила себя принцессой, дождавшейся своего суженного. Он осыпал меня комплиментами, открывал передо мной все двери, подавал руку, укрывал мехами… Да, это было прекрасно. — Теперь нет? — я задеваю рану, но осознаю это не сразу. Ее блаженное выражение застывает, она косится на обручальное кольцо с непередаваемой мукой. Будто прошлое теперь для нее — как удары под дых, синяки под глазами и океанами тоски, присущим всем уязвленным, брошенным и забытым женам, не оправдавшим ожиданий своих кавалеров. — Страсть с годами утихает. Это нормальное явление, но я знаю, что он до сих пор любит меня, просто… Скупится на эмоции, — неуверенно проговаривает ключница, будто ставит жирную точку и оставляет роспись с припиской «все хорошо», хотя доклад откровенно полыхает и рвется на части. — Забавно выходит. Из тысячи договорных браков, принятых в Братстве для укрепления позиций, я могу смело заявить: мы женились по большей и искренней любви! Хоть бабуля и была против — тайно завидовала тому, что я первая в их бабьем царстве, кто самостоятельно распорядилась в аспекте замужества. В отличие от нее и матери. — Главное, что ты не жалеешь о своем выборе, — вдумчиво киваю, наблюдая за сложенным рядом ее игры в пасьянс. — А у вас, как я поняла, не принято перенимать фамилии? — Не принято, — подтверждает Груша, с усердием раздумывая, куда бы пристроить червонную даму, удерживаемую меж ее пальцев. — Это вопрос удобства — чтобы опознавать один клан от другого. Да и бабка категорически высказалась, прямо в лицо мне завопила: «только через мой труп — этот мальчишка не достоин нашего родства!» И тут я замечаю одну проскользнувшую в ее строках вещь: за Грушей гораздо более крепкая, сильная и влиятельная стена. Она как те графини, которые сбегают из имперских замков к простолюдинам, ведомые зовом сердца. Посему-то бабка не была в восторке от приобретенного зятя — статус не тот, не годится, не подходит. Ткач — самородок цыганских общин, разумеется, ни чета белым господам. Ткач, как упомняла разок экономка, взаимно презрел ту деспотичную ведьму. Было за что, была плохая подоплека. — Я вот думаю… А случается такое, что рожденные дети в подобных браках оказываются без способностей? То есть, обычные люди без всяких причуд, даров, привилегий… — приподнимаюсь на локте, занимая позу удобнее. И чуть было не теряя из виду: как сильно переменилось лицо напротив, как хаотично заметались глаза, как поджались губы, как застыла рука с перевернутой картой. Я задела нечто болезненное, тяжелое, рыхлое как песочный замок, омытый морской пеной. Слабое место Груши — дети. — Дело в том, что… — несмело начала та, как дверь без стука распахивается кем-то, прерывая ее новый поток откровений. Мы поворачиваем головы в сторону нежданного гостя — входит Ткачев, раскрывший себе проход с ноги. Черт, так невовремя. — Для троих нет секретов! — восклицает тот, прямо намекая, что уходить не намерен, что ставит себя в ранг третьего участника нашей беседы. Его не смущает, что мы могли беседовать исключительно на женские темы — нет-нет, бесцеремонный вторженец. — О, вы в карты играете? Предлагаю на две победы из трех, лучше переводного. — Не-не-не, мы уж закончили! — быстро тараторит гончая, как из пулемета. Она хватает тканевой мешочек, собирает карты с незаконченным пасьянсом и спешит их убрать туда, откуда достала час назад. — Нам пора на кухню — торт печь. У моей помощницы сегодня день рождения, так что мы будем очень заняты… — Праздник? — вскидывает брови южанин, почесывая кончик загнутого носа и приближаясь к нам походкой плывущей, не уступающей скорости сборов своей жены. — И ты молчишь, Хэппи Мил? Он поворачивается ко мне, я не сразу поняла, что он вообще обратился ко мне подобным образом? Что за фривольности? Намек на мой вес в подобном виде не был позволен никому, кроме младшей сестры и одноклассницы… Только они не злоупотребляли, а этот с ходу высказывается подобным образом? Ты что, охуел? — Как ты меня назвал?.. — нахмурившись, я выкладываю закрытую книгу на край стола и поднимаюсь с кресла. Намечается ссора, тот глядит на меня как на неженку, не способную принять критики. Хочет сказать что-то в духе: ты чего звелась, как будто сама не знала о своем изъяне? — «Счастливый обед»? У тебя не преподавали английский в школе? — беспечно обостряет грядущий шторм финансист, перехватывая свою жену за локоть. Груша же обеспокоенно озаряется, будто в поиске поддержки и помощи, не в силах признать, что исчерпывать потенциальную склоку придется ей самой. — Замолчали оба! Как дети малые — вы оба! — взвизгивает чародея, вырывая руку из хватки Ткачева. А потом тычет пальцем в него и в меня тоже. На него с тем же самым выражением, будто вторит: сморозил, как всегда. — Ты — не задирай мою подругу, а ты — не ведись на провокации. — Сейчас мизинчиками померяемся, а потом скрестим, — не отступает тот, вынуждая Грушеву раздраженно простонать. Какой противный тип, ума не приложу, каким образом он мог в свое время покорить ее?.. — Дуся, мы уходим! — громогласно обозначила голубоглазая колдунья, хлопнув в ладоши и направившись к выходу. — Ткач, будь другом, донеси Князю, что пришел результат исследований новой группы океанологов… — А? Что? Я не слышу тебя, дорогая, — намеренно козыряет своей глухотой тот, всем своим видом дав понять, что не является в сим доме связным. — Кстати, придумай на следующий побег что-то убедительнее. Ты никогда не умела готовить. Я следую наставлению своей новой подруги, бросая перед уходом следом за Грушевой убийственно-злобный взгляд на того, кто меня оскорбил. Уж не знаю, намеренно или нет — может, просто не ожидал от меня подобной реакции. Тот театрально хватается за грудь и говорит: «Все, сердечко встало — с праздником, Хэппи…» Оказавшись в коридоре, мы направляемся в восточное крыло поместья. Княжья экономка шла так, будто бежала. Не похоже, будто у нее остались какие-то теплые чувства к собственному супругу вопреки ее же словам и любовным взглядам на символ сплетения душ, мерцающий на безымянном пальце. Мне трудно поверить, будто они вообще еще живут как муж и жена — я даже спящими их рядом не могу никак представить. Может, эта трогательная история зарождения их отношений была лишь бредом несбывшихся грез? Может, все было куда сложнее — не так, как она это воображала?.. Такие, как они, по моему личному впечатлению, могли консумировать брак только из приличия, нежели порыва. Думаю, даже Груша в глубине души осознает, как выглядят они со стороны… — Никогда не соглашайся играть с Ткачем в карты, — спокойно поясняет по пути управляющая дворца, скрестив руки на груди. Висящая связка ключей болталась и звенела от каждого поспешного шага. — Он мухлюет. Был случай, как его однажды за шкирку из приличного общества вывели — не того человека переиграл… — О, я не удивлена. Характер у него… — хотела было договорить, да при ней не стану. Видно, ей самой с ним тяжко, но любит ведь! Весь ее вид об этом кричал, что ей не безразлично, что она всегда за ним, даже если ее саму что-то не устраивает, огорчает, добивает. — А я правда такая толстая?.. — Ты не толстая — ты крепкая, — увещевает та, крепко обвивая меня руками за плечи, стискивая. Ой, Груша… Умеешь проявить женскую солидарность без всяких «кость широкая», без всяких «никакая не жирная». Без открытого вранья, дескать, ты сама дюймовочка и никого не слушай. — Может, не атлетичная газель, зато у тебя очень выразительные изгибы! Я не выдерживаю и смеюсь. Она хохочет мне в унисон. А тему детей я решила не затрагивать — ну, к чему превращать умиротворенную беседу в драматический акт? А не может ли Груша сама быть тем слабым звеном, рожденным среди колдунов без каких-либо способностей?.. Оттого и грустно, колко, обидно ей.

***

О том, что мои перемещения свободы без особых ограничений, я узнала вскоре. Когда спросила у экономки, могу ли отлучиться в городок. На кладбище — просто навестить. Она утвердительно кивнула тогда, но добавила: только с проводником через густую лесополосу, окружившую их угодья, подобно средневековым строениям с водными канавами. Потому что среди деревьев вьется морок путающего проклятия, не позволяющего выбраться сквозь гущу стволов. Тихая роща, своим абсолютным безмолвием навевающая тревожные галлюцинации: будто кто-то идет по пятам, кто-то наблюдает, кто-то водит по кругу. Леший провел, но больше не пытался мне ничего рассказать своими жестами. Будто его потенциальные попытки кто-то подкрутил и отодвинул таймер на пару дней — отключил будильник до следующего понедельника. Я больше не пыталась, заметив в мутных очах слуги какое-то гипнотическое отсутствие — очень похожее на то, какое было у Зайцевой перед отъездом в райцентр. Оказавшись на погосте, я прохожу оградки и предстаю перед кривым крестом, где указаны фамилии попавших под завал жильцов павшего барака. И в глаза мне тут же бросается объемный, увесистый букет, обернутый черной лентой. Белые хризантемы — как выпавший в летнем экваторе снег. Отблеск света среди убогой темноты. Записок нет — отправитель инкогнито. Князь тогда не спешил уходить с похорон, хоть и стоя в стороне… У меня нет никаких доказательств и доводов, но почему-то я уверена — никто другой не мог, кроме него. Ну, не просто же так он задержался, не просто же так уточнял об отце… Я поняла, что прошла заветная неделя с отправки моего письма Кнопе. Грушева изрекла, что ответа не поступило. А я думаю, что Князев перехватил ее послание и спрятал у себя в кабинете. Потому что младшая могла знать больше, чем должна. Могла стать свидетелем отцовского гнева в сторону прибывшего на подмогу колдуна. У папы были претензии к Братству — не безответные, не беспочвенные. Пишу новое письмо Кнопе, где коротко обозначаю: скажи, что с тобой все в порядке. Тогда бы я попробовала отпустить ее, коль отказывается отвечать… До нужной двери в обитель главы дошла самостоятельно без сопровождения, уже достала ключ, дабы отпереть, только обнаружила любопытный нюанс — княжий офис не был заперт. Ладно, вперед. Зайдя, я кладу листок ему на стол поверх сложенной папки. Замираю на пару секунд и приоткрываю первую страницу документа — результат исследования океанологов на наличие паразитической формы жизни. Во, дела… Не оттого-ли рыбный промысел неторопливо, но уверенно приходит в упадок? Не оттого ли утопленников больше не находят? Я бы изучила, я бы покопалась, да пришла не за тем. Решение вызрело некрасивое и беспардонное, но выбора не было. Я раскрываю ящики один за другим, но не обнаруживаю в них никаких намеков на наличие конверта. Куча бумаг, отчетностей, официальных бланков с различными прошениями в райцентр; какие-то кипы, склянки, спрей от насморка, платок с чехлом для очков, перстень с камнем, стеклянный флакончик с гранулами… Он что-то употребляет? Ладно, плевать. И лишь последний распахнутый ящик одаривает меня неожиданной находкой, если не сказать — безумной, необъяснимой, бессмысленной. Я протираю глаза, пытаясь убедить себя, что увиденное — взаправду. Сбоку от кипы документов ребром торчит рамка. Знакомая рамка — двадцать лет висела у нас в прихожей дома… Я достаю, застываю, перевариваю княжий клад. Это свадебное фото моих родителей. У молодой матери букет белых хризантем — как на могиле. Я так и знала! Подглядел увиденные цветы с полотна. Какие были тогда — такие и ныне в смерти лежат. Но зачем он спиздил из нашей квартиры этот портрет? Для чего? И дальше — больше. Поверх всего покоился небольшой, но броский билет — удостоверение личности. Ай, ладно. Раз уж начала падать, так до конца. Мне нужно разобраться, мне необходимо выяснить все детали о том, кто поставил мне приворот — может, так прояснятся и мотивы? Открыв карточку, страницы коей шелестели новизной и свежестью, как хруст только что распечатанных купюр, я понимаю — это мое удостоверение с написанным именем, настоящим. Где в указании родителей и сестер стояли прочерки, на месте прописки обозначено имение Князя — то, где пребываю сегодня. Сложим данные. Что выходит? Князь забрал снимок наших с Кнопой родителей, оставил его у себя и втихую выписал мне удостоверение личности. Как будто готовит меня к побегу в райцентр — первая же мысль. Но зачем? Для чего? С чего бы подобная опека? Черт, черт… Нет времени тормозить и думать, я складываю все обратно в нижний ящик. Я дергаю выключатель на цепочке, из-за чего кабинет погружается во мрак. Не знаю, что затеял правитель побережья, но скоро его задумка каким-то образом коснется меня, реализуется. Предупрежден, значит, вооружен. Выпорхнув из его комнаты, я прикрываю дверь и деланно достаю свой ключ, намереваясь запереть. Зачем — не знаю. Просто занять руки, чтобы смирить нахлынувший мандраж. — Еще одно письмо? — слышится сбоку знакомый, низкий голос, заставивший меня резко вдохнуть и закашляться. Да так утробно, будто кость застряла в горле. Тот не остается зрителем, ударяет меня ладонью по спине. — Чего такая шуганная? Успокойся, держи себя в руках. — Все нормально, просто Вы слишком внезапно появились! — оправдываюсь, восстановив дыхание. Спокойно, дыши, дыши… Он не должен узнать, что я знаю о спрятанной фотографии и моем новом бланке с именем. Он не должен догадаться, что я рылась в его вещах. А я просто ужасная актриса — мне прежде не доводилась, черт возьми. Верно говорят же, что меньше знаешь — крепче спишь. — Не скажи, я никогда не подкрадываюсь, — парирует тот, кивая на отмычку, зажатую у меня в руке. — Этот ключ не открывает мой кабинет. Только общие комнаты и кладовые. — О, я не знала… Ваш кабинет был открыт, так что я просто положила письмо на стол и… — как-то замялась я, чувствуя, что задерживаю мага, намеренного приступить к отложенным делам. К изучению доклада океанологов. К изучению паразитов, что завелись в море, отравив его и запретив нам всем приближаться к нему. — Я знаю, — обрывает тот, будто хочет поскорее завершить бестолковый диалог. — Давай договоримся: самостоятельно в мой офис больше не заходи. Увижу — буду, скажем, очень недоволен. — Да, хорошо. Но я Грушу предупредила, не подумайте, — качнула головой вбок, отчего висящие серьги сверкнули под тусклой лампой коридора. Тот кивает: да-да, давай уже разойдемся каждый по своим делам. Но черт тянет меня за язык. — А правда, что целители могут навлечь болезни? Зачем я это спросила? Памятуя о гибели Стрижа? О внезапной лихорадке Кнопы? Пытаюсь проверить слова его секретарши? Хватит вопросов — ответишь и уйду, словно и не было. Князев не торопится, изгибает бровь, мол, что за странности в твоей голове? Он грузно выдыхает, будто гасит клокочущий ком роптания. Поправляет оправу на носу, вперивается своими совиными глазами с черными зрачками-колодцами — и я вспоминаю о том флаконе с неведомым содержимым. — Ну, если и водился, если и был грех за знахарями, то что? С какой целью интересуешься? — по его вальяжно-требовательному тону я понимаю: провалилась. Мне нужно бежать — бежать немедленно! Он же убийца, я не могу позволить себе роскошь пренебречь предупреждением Грушевой. Оставаться с ним наедине — чревато бедой. Не факт, но вдруг? Свернет мне шею за любопытный нос. — Просто так, — бросаю самую нелепую отговорку, кренясь в сторону. Припоминаю оправдание Груши, сказанное несколько дней назад, чтобы отвязаться от докучливого мужа, и повторяю его немедля. — У нас с Грушей торт в духовке — мне пора. Она меня ждет, простите. — Ничего. Подождет. Зайди-ка, — он приоткрывает дверь, негласно загоняя меня в расставленный капкан. Его территория, его тиски, обитель смертельных секретов, где пахнет бедой, несчастьем, риском. Мне уже не сдать назад. — Такие вопросы «просто так» не задают. Оказавшись внутри, я не оборачиваюсь, но слышу, как колдун прикрывает дверь и крутит защелку замка. Он запер нас! Он запер себя со мной (вернее, меня с собой?) — всё, мне амба. Закрыты как кот и ветеринар в сейфе, как два огурца в одной банке. Что делать мухе, закрытой под колпаком? Как скатиться в пьяном угаре со снежного склона и сказать, что ты не упал, а просто отдыхаешь. Спокойно, всё хорошо. Я не рылась в твоих вещах, я ничего не знаю о твоей отравленной невесте, я не подозреваю о твоей причастности к смерти Стрижа, я не знаю, что твой оберег — не оберег. Рамка с фотографией лежит точно также, как ты ранее ее клал, твоя невеста сама траванулась по неосторожности, твой племянник сам захотел исследовать морские глубины — неудачные стечения обстоятельств, я готова оспаривать эту точку зрения даже в суде, коль начнешь колоть меня, учинять расследование, снимать мои личные мнения в папку с показаниями. Князь даже не спешит зажечь свет, сразу обходит меня, скрещивает руки на груди. Я снова под допросом, под подозрением, под Дамокловым мечом, что висит надо мной лезвием вниз. Глаза опущены, словно я боюсь спровоцировать лютого пса на броске. Как дворняга, обвиненная в краже колбасы, которая просто проходила мимо. Во что я впутываюсь, во что лезу? Это всё твоя экономка со своими хитросплетенными байками, Князь! Всё хорошо, всё в порядке. Для полного дзена не хватает пакета с беляшами: закинуться бы ими, да поваляться на печке, забыть о ваших проблемах… От его шагов звенят амулеты, подобно китайским колокольчикам над входом в дом. Мелодия обманчивого равновесия — мелодия океана, ждущего жатвы, новых постояльцев, неосторожных моряков. — Она тебя накручивает? — тут же начинает он, едва сдерживая в узде досаду вперемешку с возмущением. Он ничему не удивлен, он просто впечатлен моей, хоть и малой, но осведомленностью. Вопрос в том, сколько я знаю из уст его наемной помощницы. — Кто накручивает? — я снова кошу под дурочку, понимая: отчеты выбьют любым способом. Ему не составит труда — он знает мое имя; щелчок пальцев — и я перестаю себе принадлежать. Приворот, в конце концов, когда-нибудь начнет путать сознание, переключая все мои мысли к одному — к твоему взгляду, обращению, многообещающим жестам. — Не надо. Не надо утомлять меня, Ольга. Моя верная ключница, моя помощница, наша незаменимая старшая по дому — она науськивает тебя, не так ли? — тяжелая ладонь ложится мне на плечо, придавливая к полу и лишая возможности сойти с места. Его вокал с тем же нажимом озвучил то самое «не надо». Я — запертая в клетке птица, я — захлопнутая в капкане мышь, я — волк, угодивший в яму. Пальцы крепче сжимают ткань моего кремового свитера крупной вязки. Левая рука сильнее правой. На безымянном пальце кольцо. Мантия несостоявшегося вдовца. Как и заповедала Груша. Я молчу и кусаю губы, по привычке сдираю с них кожу, жую рвано и жадно, позволяя выступившей капле крови скатиться к подбородку. Он не оценивает моей партизанской преданности, смещает ладонь к моему лицу, стискивает скулы железной хваткой. Приближается и дышит почти также, как хрипел утопленник в моем кошмарном сне. Как в том фильме про киллера, что поймал жертву на подземной парковке, но оттягивает момент казни. Тот киллер, который видит шрам на лице преследуемой и на грани между угрозой и флиртом вдруг спрашивает, откуда он… Мне не больно. Всё хорошо. Груша может пойти за мной в любой миг и постучать в его кабинет. Сомневаюсь, что господин приморья зажмет мне рот и крикнет ей: занято, развернись и уйди! «Да, я так и думал. Можешь не отвечать», — его большой палец давит мне на нижнюю, искусанную губу и стирает кровь. Моя нервная привычка выдала меня с потрохами. Размазанный алый след на его пальце как вещдок с места преступления. — «Ты думаешь, я не знаю, какие козни плетутся в этом гадюшнике? Она намалевала меня негодяем, подонком и душегубом? А себя, дай угадаю, рисует смиренной мученицей… Меня злит не то, что ты веришь ее словам — я привык быть под подозрениями. Меня злит то, что она впутывает в это тебя». — Вы приносили цветы на могилу моего отца? — вопрос срывается сам собой без раздумий, как срываются с цепи бешеные собаки. Я отшатываюсь назад. Всего на полшага, но дышать стало легче. — Я видела. Не отрицайте. — Не отрицаю. Я не лишен уважения к праху, — меж пальцев он размазывает остатки крови, пока они не засыхают и не скатываются бурыми комками с кожи. Его ужимки меня скоро доконают. Видно же, что темнит, только зачем? Дождь за окном усиливается. — Как я могу верить Вам, а не ей, когда ты так уклончиво отвечаешь на мои вопросы?! — в порыве нежеланного гнева я ненарочно перешла на «ты». Его не смутило, а я не успеваю обдумать что-то еще, продолжаю тираду накипевшего. Потому что его виляния походят на густой смог, который я не в силах развести руками. Иду вслепую. — Вы говорили с ним, я знаю, что говорили. И Кнопе Вы приказали помалкивать, поэтому она не отвечает. — Не спускай на меня всех собак, — категорично отсекает кипящее цунами. Его слова похожи на те дождевые капли, что уже пробили крышу, а теперь докучливо падают мне на лоб. — Удовольствие пообщаться с твоим папенькой я имел, это верно. Только это — не твоя забота; наш разговор касается только нас, — я делаю еще полшага назад, неосознанно теснясь к запертой двери. Надеюсь, он оставил свой ключ в скважине. Я знала, что они что-то обсуждали. Я не свихнулась! Моя чуйка была права. — А твоя сестра… Может, она действительно просто не горит желанием поддерживать связь? Может, пришла пора отпустить её и заняться, наконец, своей жизнью? Разве ты не хочешь сбежать из этой глуши и сыто устроиться в райцентре? С нормальным удостоверением, а не «серым билетом». Побег в райцентр не разрешит накопленных дилемм. Его предложение оставить сестру — то же самое, что выпустить в небо больного и хромого голубя, а потом делать вид, что он улетел сам. Я еще не уверена, живая ли она вообще! Невысказанные загадки как кандалы, волочащиеся за мной; а он искренне счел, что переезд каким-то образом поможет их снять? Он стоит среди теней прошлого как сторож, наблюдаемый за отчаянными потугами грешника попасть в Эдем. С насмешливо-усталым безразличием. И удостоверением ко всему прочему — как билет в Преисподнюю, где моя воля и мои отказы ничего не стоят. Теперь ничего. — Вы предлагаете мне уйти? — я будто горблюсь, сильнее стягивая скрещенными руками рукава своего свитера. Поза закрыта настолько, насколько возможно. Враждебная, ждущая подвох. — И отпустите, да? Уже все подготовили? А я не смогу! Не смогу начать с чистого листа, пока не разберусь со здешними тайнами! И больше всего я буду себя корить за то, что правда была почти на ладони, а я не смогла, не рискнула, не попробовала ее выведать! Понимаете?!... Сначала у него проскальзывает лукавый оскал, который он пытается прикрыть прислоненными в деланной задумчивости пальцами к подбородку, потом смешок с напевом горечи, бессилия и больной, упорной, плохо скрытой самоиронии. Как два кривых зеркала, искажающих одну и ту же истину. И смех подобен треснутому осколку, что оставляет мне надрезы. — Я сказала что-то смешное? По-твоему, это смешно? — процедив, сжимаю руки в кулаки, вздергиваю подбородок. Падла, тебе забавно? Угарно наблюдать за стенаниями насекомого в грязной луже? И знать, что помочь можешь, но ничего не делаешь, водишь на поводке вокруг себя. — Я смеюсь, потому что ты говоришь прямо как я несколько лет назад! Слово в слово, — прыская мне прямо под ноги, чудотворец стягивает очки и вытирает лицо ладонью, стряхивая нахлынувшие чувства, которым нет пояснения. «Теперь-то вижу, как это бесит», — добавляет тот, будто вспоминает чью-то реакцию, по-своему находя ей объяснение спустя несколько зим. Ведь от своей семьи он отчаливал задолго до всего.